Пожалуй, Фань Чанъюй спросила слишком прямо, и вопрос этот был слишком тяжел.
Улыбка медленно сошла с губ вдовствующей супруги Ань. Она долго пребывала в оцепенении и лишь затем покачала головой:
— Я не знаю.
Этот ответ заставил Фань Чанъюй растеряться, но вдовствующая супруга Ань продолжила:
— В начале зимы шестнадцатого года под девизом Цишунь война в Цзиньчжоу стала критической. Шестнадцатый принц, который всегда соперничал с наследником за престол, ввязался в беду в Лочэне. Хотя благородная наложница Цзя старалась всё скрыть, разве в подлунном мире есть стены, не пропускающие ветер? До меня дошли кое-какие слухи.
Она посмотрела на Фань Чанъюй:
— Ты ведь знаешь, какую кашу заварил тогда шестнадцатый принц?
Фань Чанъюй кивнула.
Если бы не жажда славы шестнадцатого принца, из-за которой он оказался в ловушке в Лочэне, её дед никогда не оказался бы перед тем страшным выбором.
— Я не знаю, какие распоряжения отдавал покойный император при дворе, — тихим голосом произнесла вдовствующая супруга Ань. — Но он явно не мог бросить шестнадцатого принца на произвол судьбы. В то время наложница Цзя притихла, и государь, казалось, охладел к ней — перестал посещать её дворец, проводя почти всё время у Жунъинь.
— Тогда я, как и многие, думала, что после этой неудачи наложница Цзя и её сын окончательно впадут в немилость. А когда наследник вернется с победой из Цзиньчжоу, шестнадцатому принцу уже нечем будет крыть в борьбе за власть.
— Но внезапно у Жунъинь обнаружили «радостный пульс», — вдовствующая супруга Ань сделала паузу. То ли от абсурдности тех событий, то ли по иной причине, но её рука, перебиравшая четки, на миг замерла. — Все лекари из Императорской академии были созваны для осмотра, и срок, который они определили, никак не сходился с записями в книгах ведомства Цзиншифан где фиксировались ночи императора с женами.
Фань Чанъюй резко вскинула голову.
В глазах вдовствующей супруги Ань проступила скорбь:
— Жунъинь была на третьем месяце. Если отсчитать назад, зачатие пришлось на время Праздника середины осени. На том пиру действительно кое-что произошло: Вэй Янь перебрал с вином и в павильоне у пруда Тайе «утратил над собой контроль» с одной из дворцовых служанок. По несчастливому совпадению покойный император в сопровождении сановников как раз отправился туда любоваться луной и застал их на месте. Говорят, лицо государя тогда было чернее тучи, но поскольку речь шла лишь о служанке, он не стал раздувать скандал и просто отдал ту девушку Вэй Яню.
Фань Чанъюй мгновенно вспомнила, как в новогоднюю ночь маленькое ничтожество на троне пыталось подстроить нечто подобное для Се Чжэна.
Она нахмурилась:
— Значит, Вэй Яня тогда подставили?
Иначе как могло так совпасть, что император с министрами оказался именно там в нужный момент?
А если срок беременности Шу-фэй не сходился, то той «служанкой» в павильоне, скорее всего, была сама Шу-фэй.
— Откуда мне знать правду? — вздохнула Ань. — Но Жунъинь навлекла на себя священный гнев. Всех слуг её дворца Цинъюань забили палками до смерти, но так и не выбили признаний. Жунъинь заточили в её покоях, и каждый день к ней приходили надзирательницы с допросами… требуя назвать имя того, с кем она вступила в преступную связь. В ночь на восьмой день двенадцатого месяца в павильоне Цинъюань внезапно вспыхнул пожар. Гвардейцы Цзиньи-вэй, патрулировавшие дворец, бросились тушить огонь и обнаружили Вэй Яня неподалеку от пожарища.
— Неужели Вэй Янь действительно сжег Шу-фэй? — опешила Фань Чанъюй.
— Так тогда судачили во всём дворце, — ответила вдовствующая супруга. — Мы были близки с Жунъинь, и когда я, услышав весть, прибежала к павильону, пламя уже бушевало так, что войти внутрь было невозможно.
Фань Чанъюй услышала, как голос собеседницы охрип, и увидела, как из уголка её глаза скатилась прозрачная слеза.
Голос вдовствующей супруги задрожал:
— Ты когда-нибудь видела, чтобы вода, которую льют в огонь, заставляла пламя вспыхивать еще выше?
Она добавила:
— А я видела. В том пожаре всё было пропитано запахом тунгового масла.
Фань Чанъюй сжала кулаки:
— Значит, Шу-фэй сжег покойный император?
Ань достала платок, вытирая слезы и стараясь сохранить остатки спокойствия в голосе:
— Мне не довелось увидеть её в последний раз. Я не могу дать тебе точный ответ, как именно она погибла, но её дворец… гвардейцы, пришедшие «тушить», на самом деле обливали маслом.
— На рассвете дворец был окружен, крики убиваемых сотрясали небо. Я спаслась лишь потому, что плотно закрыла ворота своих покоев. В тот день вода в крепостном рву стала красной, а мраморные ступени ворот Тайхэмэнь еще месяц пахли кровью, как их ни отмывали. Всех людей во дворце сменили. Покойный император и наложница Цзя вскоре скончались один за другим — якобы от непомерного горя. Та резня перед рассветом, кажется, осталась лишь в моей памяти. Словно страшный сон…
Дым от благовоний в курильнице медленно вился под потолком, и нефритовая статуя Гуаньинь на алтаре казалась еще более преисполненной сострадания.
Фань Чанъюй с тяжелым сердцем поднялась и поклонилась, сложив руки:
— Благодарю вас, вдовствующая супруга, за то, что поведали эту историю.
Выйдя из молельни, Фань Чанъюй глубоко вдохнула чистый и морозный воздух. Она долго смотрела на птиц, кружащих над дворцовыми стенами.
Загадка Вэй Яня становилась всё сложнее.
Тогда, семнадцать лет назад, он получил приказ ехать за подкреплением, но на полпути передал это поручение её отцу, а сам тайно вернулся в столицу.
Сделал ли он это потому, что уже сговорился с Чансинь-ваном и был готов к падению Цзиньчжоу, а возвращение в столицу было нужно для захвата власти?
Но если так, то с его осторожностью и выдержкой он не должен был так глупо попадаться, пробираясь ночью к Шу-фэй.
Еще более странным было другое: если Вэй Янь убил Шу-фэй, боясь, что она его выдаст, то почему тогда покойный император приказал гвардейцам Цзиньи-вэй залить её дворец тунговым маслом?
Фань Чанъюй нахмурилась. Вспомнив слова о том, что Вэй Янь якобы «утратил контроль» на празднике Середины осени и был застигнут государем, она всё больше убеждалась: та старая история была ловушкой императора.
А когда Вэй Янь тайком пробрался в павильон Цинъюань, император снова подкараулил его. Вэй Янь, обладая высоким мастерством, сумел сбежать, и тогда государь в бессильной ярости приказал сжечь Шу-фэй, чтобы выплеснуть гнев и свалить вину на беглеца?
И уже после этого Вэй Янь, спасая свою жизнь, поднял мятеж?
С этими запутанными мыслями Фань Чанъюй направилась в кабинет Вэньюань-гэ[1] на поиски Се Чжэна. Не успела она выйти за ворота дворца Шоуян, как сзади её окликнули:
— Генерал Фань, прошу вас, подождите!
Чанъюй обернулась и увидела статную красавицу в пышном дворцовом наряде. Её тяжелое шелковое платье было расшито золотыми нитями и цветами, в волосах сияли драгоценные шпильки. Сама она была прекрасна и величественна, словно расцветший пион. Несмотря на то что она шла очень быстро, подвески на её головном уборе лишь едва заметно колыхались, выдавая истинно аристократическую грацию.
Фань Чанъюй догадалась, что перед ней принцесса Ци Шу. Сложив руки, она поклонилась:
— Приветствую ваше высочество.
Ци Шу поспешно ответила:
— Генерал, не стоит церемоний.
Она протянула Чанъюй небольшую шкатулку, обтянутую парчой:
— Простите мою дерзость, но я хотела бы просить вас передать это господину Гунсуню.
Фань Чанъюй приняла подношение — шкатулка была совсем легкой, и что в ней, было неясно. Решив, что передавать вести из дворца во внешний мир затруднительно, и потому принцесса просит её о помощи, Чанъюй сразу согласилась:
— Я непременно передам это господину Гунсуню.
— Благодарю вас, генерал, — Ци Шу слегка присела в реверансе. Разворачиваясь, она еще раз взглянула на шкатулку, и в её глазах на миг промелькнула затаенная грусть.
Фань Чанъюй это показалось странным. Она еще раз осмотрела шкатулку, спрятала её за пазуху и поспешила к Вэньюань-гэ.
Се Чжэн под предлогом болезни маленького императора отменил утренние аудиенции на несколько дней. Однако доклады от чиновников продолжали поступать; Гунсунь Инь помогал их отсеивать, но самые важные Се Чжэн должен был рассматривать лично.
Еще не войдя в зал, Фань Чанъюй услышала ворчание Гунсунь Иня:
— Все три ведомства и шесть министерств требуют закрыть дело Вэй Яня. Ты только посмотри на показания этого старого лиса! Он что, издевается над нами?
С каждым словом его возмущение росло. Он с силой шлепнул бумагой по столу перед Се Чжэным и, несмотря на холод, яростно замахал веером:
— Он признает задержку подкрепления в Цзиньчжоу, но говорит, что сделал это из страха перед наказанием. А потом, мол, залил дворец кровью, захватил власть и подделал указы, чтобы свалить вину на генерала Мэна. Ты сам подумай — кто в это поверит? Если он затянул отправку войск, то он должен был быть на пути к Цзиньчжоу, а как он оказался в столице?!
Се Чжэн продолжал что-то писать, оставаясь невозмутимым, как скала.
Гунсунь Инь вытащил из-за пазухи второй лист и снова хлопнул им по столу:
— А вот это его новые показания после того, как я спросил, почему он вернулся в столицу раньше срока. Теперь он «передумал»! Признает, что трагедия в Цзиньчжоу — его рук дело, потому что его взгляды разошлись со взглядами принца Чэндэ. Мол, он хотел единоличной власти для «великих свершений» и потому специально передал Вэй Цилину фальшивый тигр-веритель хуфу…
Фань Чанъюй, шагнувшая в зал, знала: это признание — очередная ложь Вэй Яня. Тигр-веритель, который вез её отец, был настоящим.
Она подошла ближе:
— А вину в прелюбодеянии в стенах дворца Вэй Янь признал?
— Генерал Фань вернулась? — Гунсунь Инь взглянул на дверь и, улыбнувшись ей в знак приветствия, ответил: — Не признал. Более того, он наотрез отказывается даже упоминать об этом…
Человек, сидевший за столом над бумагами, поднял голову только после того, как вошла Чанъюй. Се Чжэн отодвинул для неё стул, и она совершенно естественно села рядом с ним.
Гунсунь Инь, сделав вид, что не заметил этой нежности, продолжал:
— Удивительное дело: он готов без тени сомнения признать за собой любые тяжкие преступления, которые совершал или не совершал, но когда речь заходит о «непотребстве в гареме», он упорно уходит от ответа…
Раздался легкий звон фарфора. Се Чжэн налил чаю и пододвинул чашу Чанъюй:
— На улице метель, выпей чаю, согрейся.
Фань Чанъюй и впрямь мучила жажда. Она взяла чашу и одним махом осушила её.
У Гунсунь Иня дернулся уголок рта. Он знал этого «господина хоу» много лет, но никогда не видел, чтобы тот сам кому-то подавал чай.
С трудом сдержавшись, Гунсунь продолжил анализ:
— Раз ту служанку из Холодного дворца, что была у Ци Шэна, убил именно Вэй Янь, я всё же склоняюсь к тому, что его связь с Шу-фэй — правда. И он всеми силами пытается это скрыть…
— До обеда еще далеко. Если проголодалась, здесь есть сладости, перекуси пока, — снова раздался спокойный и холодный голос Се Чжэна.
Гунсунь Инь своими глазами увидел, как этот вечно суровый человек достает из-за спины коробку с едой и выставляет перед Фань Чанъюй тарелку с пирожными. Терпение Гунсуня лопнуло.
Фань Чанъюй только потянулась за угощением, как раздался громкий стук.
Она обернулась и увидела Гунсунь Иня, который вскочил и уперся руками в край стола. Жилка на его виске бешено запульсировала:
— Се Цзюхэн, с меня хватит!
Чанъюй замерла. Взяв одно пирожное себе, она с самым невинным видом пододвинула всю тарелку Гунсунь Иню. Смысл её взгляда был предельно прост: «На, поешь, не сердись».
Гунсунь Инь едва не лишился чувств от возмущения.
А Се Чжэн в этот момент еще и добавил своим ледяным тоном:
— Не обращай на него внимания.
Гунсунь Инь не выдержал и рявкнул:
— Се Цзюхэн, настанет день, когда и ты придешь ко мне с просьбой! Я тут распинаюсь полчаса…
Се Чжэн перебил его:
— Шу-фэй — из рода Ци. Вэй Янь когда-то был учеником старого генерала Ци.
Ярость Гунсунь Иня на миг утихла, и оборванная нить мыслей в его голове мгновенно связалась воедино:
— Значит, Вэй Янь скрывает это, боясь запятнать доброе имя клана Ци?
Ведь старый генерал Ци и все его сыновья пали на поле боя. Семья Ци по праву носила звание «Верных и преданных до последнего колена», а наследный принц Чэндэ унаследовал их благородный дух, за что народ и любил его. Если бы в такой семье праведников обнаружилась наложница, «склонная к распутству», это стало бы несмываемым позором для всего рода.
Фань Чанъюй, немного подумав, произнесла:
— А мне кажется, Вэй Янь заботится о репутации самой Шу-фэй. У него были с ней чувства. Сам он совершил преступления, которые будут проклинать в веках. Признай он связь с Шу-фэй — и её имя тоже будут мешать с грязью вслед за его именем еще сотни лет.
В летописях каждой династии были наложницы, метавшиеся между государями и министрами. Их имена и по сей день овеяны сомнительной славой, а описания в неофициальных хрониках и вовсе непристойны. Они становятся лишь темой для досужих сплетен среди бездельников в чайных. Обычной женщине достаточно лишь тени подобного «позора», чтобы броситься в реку, лишь бы сохранить чистоту имени.
Гунсунь Инь снова опустился на стул и пробормотал:
— Если так, то это и впрямь удивительно. Неужели такой человек с каменным сердцем, как Вэй Янь, способен на подобное ради женщины?
Фань Чанъюй пересказала им то, что узнала от вдовствующей супруги Ань.
Се Чжэн и Гунсунь Инь выслушали её в полном молчании.
— Если покойный император действительно подставил Вэй Яня, — добавила Чанъюй, — то в смерти Шу-фэй и том мятеже кроется какая-то тайна. Только одного я не пойму: если Вэй Янь даже после её смерти так печется о её добром имени, почему тогда, в ту ночь в павильоне Цинъюань, когда его обнаружила стража, он бросил её и бежал один?
Се Чжэн промолчал.
Гунсунь Инь потер переносицу:
— Не мог же этот старый лис испугаться? Понимал, что её не спасти, а самому умирать вместе с ней не хотелось — вот и сбежал. А за эти годы, вдоволь напившись властью, почувствовал вину и решил хоть как-то загладить грех перед покойной?
Фань Чанъюй не ответила. Если всё было так, как сказал Гунсунь Инь, то нынешние попытки Вэй Яня «защитить честь» Шу-фэй выглядели жалко и нелепо.
— На мой взгляд, дело пора закрывать, — внезапно произнес Гунсунь Инь.
Фань Чанъюй и Се Чжэн хранили молчание.
Гунсунь постучал рукоятью веера по столу:
— Виновники трагедии в Цзиньчжоу ясны: это Вэй Янь и Суй То. Род Суй истреблен, Вэй Янь под стражей. Доброе имя генерала Мэна будет восстановлено. Когда Вэй Янь взойдет на плаху, его смерть искупит все те жизни, что он загубил. Разве это не будет достойным ответом павшим воинам Цзиньчжоу и всему народу?
Фань Чанъюй и Се Чжэн всё еще молчали. Гунсунь Инь продолжил напирать:
— Мы не можем тянуть вечно, раз Вэй Янь не размыкает уст. Новому государю… тоже пора готовиться к восшествию на престол, верно?
После затянувшейся паузы раздался негромкий, но твердый голос:
— Нельзя закрывать дело.
Гунсунь Инь поднял взгляд, Се Чжэн тоже слегка повернул голову.
Свет из полуоткрытого окна заливал зал, делая всё вокруг предельно ясным. Молодая женщина-генерал в легком доспехе сидела на циновке, опустив ресницы. В её чертах сквозила суровая отвага и благородство.
— Почему? — спросил Гунсунь Инь.
Фань Чанъюй подняла голову. В её глазах, отражавших утреннее сияние, плескалось бескрайнее, сверкающее море:
— Мы достигли такого положения не для того, чтобы закрывать дела вслепую. Даже в управах мелких начальников уездов над судейским столом висит табличка «Светлое зеркало высоко висит»[2], призывающая к истине и справедливости. Вэй Янь погубил моих родителей, уничтожил честное имя моего деда. Я ненавижу его до глубины души. Он совершил множество злодеяний и заслуживает смерти, но он не должен умереть вот так — под грудой лжи и недомолвок.
Её взгляд был непоколебим:
— Кровавое дело Цзиньчжоу требует правды. Настоящей правды.
Нельзя просто сказать, что раз Вэй Янь умер, то и месть свершилась, и долги выплачены. Смерть Вэй Яня сейчас будет означать, что истина о тех днях навсегда уйдет вместе с ним в могилу.
В глазах Гунсунь Иня исчезла последняя тень небрежности. Он посмотрел на Фань Чанъюй с таким вниманием и серьезностью, каких никогда раньше не проявлял.
Перед ним была всё та же искренняя и отважная девушка, но теперь в этой отваге появилось нечто веское и глубокое. Это не была мощь высокой горы, это было нечто более необъятное — словно сама надежная почва под ногами, которой нет конца. И только на такой благодатной почве могут вырасти неприступные пики.
Это осознание заставило Гунсунь Иня застыть на долгое время, пока голос Се Чжэна не вернул его к реальности.
— Расследование дела Цзиньчжоу продолжить. Начинай подготовку к коронации нового государя, — произнес Се Чжэн. Первая фраза была обращена к Фань Чанъюй, вторая — к Гунсунь Иню.
Гунсунь Инь кивнул и, поднимаясь, отвесил Фань Чанъюй глубокий, торжественный поклон:
— Инь стыдится своих прежних слов.
Такая внезапная перемена заставила Чанъюй смутиться:
— Господин Гунсунь лишь заботился о благе государства.
Она достала шкатулку, переданную Ци Шу, и протянула её мужчине:
— Чуть не забыла о просьбе принцессы-супруги. Она просила передать это вам.
При виде шкатулки взгляд Гунсунь Иня на миг стал непроницаемым. Он спросил:
— Принцесса передала еще что-нибудь на словах?
— Больше ничего, — честно ответила Фань Чанъюй.
— Вот как… Что ж, в таком случае благодарю генерала Фань, — улыбнулся Гунсунь Инь, но его улыбка уже не казалась такой беззаботной, как прежде.
Когда Гунсунь Инь ушел, Фань Чанъюй всё еще размышляла вслух, обращаясь к Се Чжэну:
— Тебе не показалось, что господин Гунсунь вел себя странно, когда получил эту шкатулку?
Се Чжэн обнял её со спины, притягивая к себе:
— Он годами бегал от принцессы-супруги, но её возраст больше не позволяет ей ждать вечно.
Фань Чанъюй еще не успела осмыслить эти туманные слова, как почувствовала тяжесть на своем плече — Се Чжэн положил подбородок ей в изгиб шеи.
— Благодарю, — его голос звучал глухо и надтреснуто.
Если бы Вэй Янь умер сейчас, Се Чжэн, возможно, так никогда и не узнал бы истинную причину смерти своего отца. И как могла Чанъюй не ненавидеть Вэй Яня? Ведь он — убийца её родителей и виновник позора семьи Мэн. Смерть Вэй Яня означала бы для неё полное свершение мести.
Но она отвергла предложение Гунсунь Иня.
Фань Чанъюй чуть повернула голову и улыбнулась ему:
— Напрасная смерть великого генерала Се и принца Чэндэ требует правды. Как и тысячи воинов, полегших в Цзиньчжоу.
Она накрыла своей ладонью его руку, покоившуюся на её талии. Её взгляд был таким же чистым и искренним, как и в день их первой встречи:
— Мы будем искать её вместе. И обязательно найдем.
Перелом в деле наступил после прибытия в столицу Юй Цяньцянь.
Фань Чанъюй старалась не упоминать при подруге о Ци Мине, но, поскольку она и Се Чжэн развернули масштабное расследование против семей Вэй и Суй, слухи до Цяньцянь всё же дошли.
Государство не могло ни дня оставаться без правителя. Когда Се Чжэн обсуждал с Тан Пэйи и остальными вопрос возведения Юй Бао-эра на трон, неизбежно возникла проблема: Ци Минь всё еще был жив, хоть и балансировал на грани смерти.
Нужно было решить, какую именно смерть уготовить старшему внуку императора.
Хотя Юй Бао-эр был еще мал и не питал к Ци Миню никаких сыновних чувств, Тан Пэйи и другие военачальники не одобряли идею прямого убийства. Они твердили о священных узах отца и сына, опасаясь, что в будущем Бао-эра могут подстрекнуть к мести, что создаст угрозу для империи.
Фань Чанъюй не боялась подобных сложностей. Она заявила прямо:
— Я убью его. Этот ребенок разумен, он поймет, что его отец не был добрым человеком. В крайнем случае, если он когда-нибудь и затаит обиду… Что ж, именно я спасла его из-под клинка Ци Миня. Я не боюсь ненависти этого мальчика.
Се Чжэн незаметно сжал её запястье, давая знак прекратить спор.
— Пойду я, — коротко повторил он. Это не было предложением, это был приказ, не терпящий возражений.
Тан Пэйи хотел было снова возразить, но в дверях внезапно раздался женский голос:
— Господин хоу, господа генералы… Позвольте пойти мне.
Все обернулись и увидели стройную женщину, вошедшую в зал.
Фань Чанъюй вскрикнула от неожиданности:
— Цяньцянь, как ты здесь оказалась?
Остальные офицеры и советники не были знакомы с Юй Цяньцянь, но к будущей вдовствующей императрице проявили должное почтение.
Юй Цяньцянь посмотрела на Фань Чанъюй:
— Я знаю, что ты желаешь мне добра. Мы с Бао-эром и так в неоплатном долгу перед тобой и господином хоу. Позвольте мне самой покончить с Ци Минем. Так мы и от него избавимся, и сможем выведать подробности сговора семей Суй и Вэй. От этого будет лишь польза.
Все слова протеста, что были у Чанъюй на языке, застряли в горле после этой речи.
В конце концов, она лишь посмотрела на подругу и сказала:
— Тогда я пойду с тобой.
[1] Павильон литературной глубины
[2] «Светлое зеркало высоко висит» (Mingjing Gaoxuan) — традиционная надпись в китайских судах, означающая полную беспристрастность и проницательность судьи.
Добавить комментарий