Ли Юаньтин еще не до конца понял смысл слов Великого наставника Ли, как увидел, что отец уже зашагал дальше, к дворцовым воротам. Он поспешно догнал его и спросил:
— Что он хочет получить от нас в обмен на Хуайяня?
Морщинистые веки Великого наставника Ли слегка опустились, скрывая потемневший взгляд.
— Хуайянь не пойдет на предательство семьи Ли.
Услышав это, Ли Юаньтин застыл на месте как вкопанный.
«Не пойдет на предательство…» Означало ли это, что даже попав в руки Се Чжэна, Ли Хуайянь не выдаст улик? И Се Чжэн не сможет доказать, что именно они помогли мятежникам бежать из области Чунчжоу и едва не захватить округ Лучэн?
Так значит, Се Чжэн пришел торговаться с ними, принеся нефритовую подвеску Хуайяня, именно потому, что так и не смог развязать ему язык?
Слуги уже вынесли паланкины отца и сына на главную улицу за Полуденными вратами. Когда Великий наставник Ли наклонился, чтобы сесть внутрь, Ли Юаньтин поспешно преградил ему путь. Будучи явно на взводе, он воскликнул:
— Отец, вы хотите пожертвовать Хуайянем?!
Великий наставник Ли равнодушно взглянул на старшего сына:
— А ты думаешь, у семьи Ли сейчас есть иной выход?
С того самого момента, как семья Ли всеми силами поддержала старшего внука императора, для нынешнего государя они стали мятежниками и предателями, которых он с радостью казнил бы при первой же возможности. В руках императорского внука тоже находились материальные улики — их тайная переписка. Он, по сути, держал семью Ли за горло. У них не оставалось иного выбора, кроме как продолжать поддерживать его.
Пожертвовать Ли Хуайянем было единственным способом максимально защитить интересы всего рода.
Великий наставник Ли сел в паланкин. Ли Юаньтин же еще долго стоял на месте, потрясенный его словами. Даже прекрасно понимая нынешнее положение их семьи, он отказывался верить, что отец так просто отбросил самого молодого и многообещающего отпрыска Ли в этом поколении.
Стоявший рядом слуга, увидев, что паланкин Великого наставника уже удаляется, осторожно спросил:
— Господин, прикажете отправляться?
Подумав о сыне, ставшем разменной монетой, Ли Юаньтин почувствовал, как к горлу подкатывает горечь. С пепельно-серым лицом он развернулся, сел в свой паланкин и бросил:
— Возвращаемся.
Императорский дворец.
Покинув Тронный зал, Ци Шэн даже не успел дойти до дворца Тайцянь. В первом же боковом зале он устроил погром, перебив все вазы и нефритовые украшения.
Устав крушить все вокруг, он тяжело оперся обеими руками о низкий столик. Задыхаясь от гнева, император злобно уставился на груду фарфоровых осколков на полу:
— Разве этот Се Чжэн хоть в грош ставит Нас?!
Прислуживающие ему евнухи замерли, боясь издать хоть звук. Какими бы льстецами они ни были в обычные дни, сейчас никто из них не знал, как угодить этому непредсказуемому и гневливому государю.
Попыхтев еще немного, Ци Шэн вдруг мрачно усмехнулся:
— Что ж, пусть пока куражится. Спокойной жизни Се Чжэна тоже скоро придет конец.
Неизвестно, о чем он подумал, но его настроение внезапно улучшилось. Он даже самолично расправил драконий халат, помявшийся во время вспышки ярости, и с легкой улыбкой на губах приказал:
— Возвращаемся во дворец Тайцянь.
Однако стоило ему переступить порог зала, как он издал короткий, сдавленный вопль — его до смерти напугала лужа крови, расплывающаяся по ступеням из белого нефрита.
Ци Шэн в ужасе осел прямо на пороге. В его расширенных от страха зрачках отразилось искаженное смертью лицо его доверенного евнуха с выпученными глазами, а рядом — длинный меч, с которого все еще капала кровь.
Он перевел взгляд на человека в боевых доспехах, который с холодным и надменным видом стоял с мечом в руке у подножия зала, и дрожащим голосом выкрикнул:
— У… Уань-хоу! Ты… ты задумал убить государя и поднять мятеж?!
Се Чжэн слегка повел запястьем, и оставшиеся на острие капли крови слетели на землю. Затем он неторопливо вложил длинный меч обратно в пустующие ножны стоящего рядом стражника, совершенно не обращая внимания на его мертвенно-бледное лицо. Подняв глаза, он равнодушно посмотрел на Ци Шэна:
— Ваше Величество напрасно возводит на меня напраслину. Этот подданный услышал, что сей евнух своими лживыми речами вводит государя в заблуждение. А поскольку Ваше Величество ранее даровали мне право казнить и миловать, я осмелился избавить вас от этой напасти.
Убитый евнух был тем самым посланником, который ранее ездил в область Чунчжоу с императорским указом надзирать за армией.
У него был тайный приказ от Ци Шэна. Если бы семья Ли тогда не позволила Вэй Яню в сговоре со старшим внуком императора провернуть в Чунчжоу хитрую уловку с отступлением и не отправилась на штурм Лучэна, то следующим их шагом наверняка стало бы устранение Фань Чанъюй прямо на поле боя.
Хотя этот коварный план провалился, евнух все равно успел вставить палки в колеса, когда Тан Пэйи собирал кавалерию для подкрепления в Лучэн. Не прояви тогда генерал твердость, этот подлый слуга под предлогом возвращения в столицу с докладом увел бы с собой большую часть всадников, и Лучэн бы точно пал. А уж по возвращении во дворец он не упустил случая в красках и с преувеличениями доложить Ци Шэну обо всем, что произошло в Чунчжоу.
Только благодаря победе Тан Пэйи и остальных у Ци Шэна просто не нашлось повода для расправы. Иначе во время этого визита в столицу и Тан Пэйи, и Фань Чанъюй живыми бы не выбрались.
До этого у Се Чжэна просто не было времени возиться с этими ничтожными червями. Но сегодня он официально, на законных основаниях «вернулся в столицу», а значит, пришло время взыскать все старые долги до последней монеты.
Ци Шэн смотрел на мужчину, который приближался к нему неспешным шагом, точно прогуливался по саду. Лицо императора стало белым как бумага. Он хотел закричать и позвать охрану, но с ужасом осознал, что у огромного дворца остался стоять лишь один стражник-цзиньу.
Куда Се Чжэн отослал остальных — оставалось загадкой. Сердце Ци Шэна сжалось от еще большего страха. Его руки, опиравшиеся о землю, предательски дрожали. Уставившись на надвигающегося на него Се Чжэна, он попытался придать голосу властности, хотя внутри умирал от ужаса:
— Что… что ты задумал?
В этом жалком зрелище не осталось ни капли императорского достоинства.
В глазах Се Чжэна мелькнула едва заметная насмешка. Он слегка наклонился и протянул Ци Шэну руку. От природы обладая выдающейся внешностью, в этот момент, с легкой улыбкой на губах, он выглядел обманчиво безобидным:
— Ваш подданный разбирался с мерзким слугой и нечаянно напугал Ваше Величество. Мне поистине нет прощения. Позвольте помочь вам подняться.
Однако Ци Шэну это прекрасное лицо казалось страшнее оскала кровожадного демона.
Он не осмелился принять помощь Се Чжэна. Опершись о дверной косяк, он попытался встать сам, но его локоть внезапно сдавила чужая рука, крепкая и безжалостная, как железные клещи.
Ци Шэн впервые в жизни осознал, насколько пугающей может быть физическая сила полководца. Из его горла вырвался сдавленный стон. Ему казалось, что Се Чжэн сейчас просто сломает ему руку. Холодный пот, крупный, словно жемчужины, градом катился по его вискам.
Губы Се Чжэна все еще кривила едва заметная усмешка. Он неспешно произнес:
— Дерзкие слова, брошенные сегодня Вашим Величеством в тронном зале в адрес генерала Юньхуэй, ведь тоже были навеяны наговорами этого мерзкого слуги, не так ли?
Сердце Ци Шэна екнуло. Наконец-то до него дошло: сегодняшняя выходка Се Чжэна — это месть за Фань Чанъюй.
Его захлестнула смесь ужаса и ярости от того, что Се Чжэн посмел проявить столь вопиющее неуважение к императорской власти. В душе государя поднялась волна извращенной злобы, но сейчас ее полностью подавлял животный страх. Крупная капля пота скатилась по его виску. Побледнев, он поспешно поддакнул:
— Да… этот подлый раб действительно возводил наветы.
Темные ресницы Се Чжэна слегка дрогнули. Он наконец ослабил железную хватку на локте государя и многозначительно бросил:
— Вот и славно.
Разумеется, Ци Шэн прекрасно уловил скрытую в этих словах угрозу.
Се Чжэн пришел сегодня с одной целью — предупредить его: пусть даже не думает трогать Фань Чанъюй.
Как бы ни кипела в груди ненависть, пульсирующая боль в локте заставила Ци Шэна сохранить остатки благоразумия. Он не посмел сказать Се Чжэну ни слова поперек.
Се Чжэн равнодушно скользнул по нему взглядом, небрежно сложил руки в поклоне и произнес:
— Злодей убит, так что этот подданный откланивается.
Только когда Се Чжэн окончательно скрылся из виду, силы покинули Ци Шэна. Он чудом удержался на ногах, вцепившись в дверной косяк. На дворе стояла суровая зима, но одежда на его спине насквозь промокла от холодного пота.
Лишь теперь главный евнух, который все это время боялся даже пискнуть, с бледным лицом бросился поддерживать императора. Тонким, визгливым голосом он разразился проклятиями:
— Этот Се Чжэн поистине обладает волчьим сердцем! Весь род Се славился своей преданностью, а этот негодяй смеет попирать законы! И не боится ведь опозорить семью!
С мрачным лицом Ци Шэн грубо оттолкнул бросившегося к нему слугу. Глядя туда, куда ушел Се Чжэн, он прошипел:
— Я не могу оставить его в живых!
В свое время Се Линьшань занимал пост главнокомандующего столицы, поэтому у семьи Се была своя резиденция в главном городе. Искать новое жилье для Се Чжэна не было нужды.
Вскоре после окончания утреннего приема дворцовые слуги уже доставили в поместье дарованные императором «Девять пожалований».
Однако Се Чжэн лишь заскочил домой, чтобы переодеться в повседневную одежду. Ему было лень даже взглянуть на евнухов, доставивших дары. Он прямиком направился в Приказ приема докладов, чтобы найти Фань Чанъюй.
Но там ее не оказалось.
Выяснилось, что вскоре после того, как Фань Чанъюй с тетушкой Чжао и остальными вернулась из дворца, Тан Пэйи прислал за ней людей.
За ходом совместного расследования трех судебных ведомств пристально следила не только Фань Чанъюй. Генерал Тан Пэйи, всей душой желавший добиться справедливости для покойного Хэ Цзинъюаня, тоже не спускал глаз с Верховного суда.
И вот сегодня, пока Се Чжэн возвращался в столицу, в Верховном суде во время допроса плененных военачальников и слуг семьи Суй следователи перестарались с пытками и забили до смерти одного человека. Дело пока замяли и не стали докладывать ко двору.
Тан Пэйи всерьез опасался, что в Верховном суде засели люди Вэй Яня. Если все главные свидетели из семьи Суй вдруг «скоропостижно скончаются» во время допросов, доказать вину Вэй Яня станет попросту невозможно.
Во второй половине дня предстоял еще один допрос. Боясь новых «случайностей», Тан Пэйи решил взять Фань Чанъюй, старшего сына Хэ Цзинъюаня — Хэ Сюцзюня, и Чжэн Вэньчана с собой в суд, чтобы присутствовать в качестве слушателей.
Верховный суд.
С наступлением зимы дни становились все холоднее. Фань Чанъюй теперь была военным чиновником третьего ранга, а потому ей полагалось место на зрительских рядах. Под низким столиком по ее левую руку даже поставили жаровню с углями для обогрева.
В зале суда главным судьей выступал глава Верховного суда. Рядом с ним восседали чиновники из Министерства юстиции и цензоры.
Под их судейским столом, застеленным парчой, тоже стояли жаровни, так что там было куда теплее, чем на зрительских местах внизу.
А вот стоящие на коленях мятежники жались в тонких, изодранных в клочья тюремных робах. Лохматые, с грязными лицами — их руки и щеки уже посинели от лютой стужи.
Чиновники, долго служившие в Верховном суде, прекрасно знали свое дело. Суровые зимние месяцы были лучшим временем для допросов. Зачастую не требовалось никаких пыток: достаточно было продержать арестанта на морозе пару ночей, и он ломался, выкладывая все сам.
Фань Чанъюй наблюдала за процессом уже некоторое время. Главные судьи лишь формально задавали вопросы по протоколу. Однако перед тем, как ответить, каждого узника вытаскивали во двор и всыпали тридцать ударов палками. Палачи били наотмашь, так что после тридцати ударов кожа на спинах лопалась, а мясо превращалось в кровавое месиво.
Тан Пэйи шепнул, что это так называемые «усмиряющие удары». Отведав такого угощения, мало кто решался нести околесицу на допросе.
Вот только во второй половине дня допрашивали сплошь мелкую сошку. Во дворе у пыточной скамьи натекла уже целая лужа крови, но вытянуть хоть что-то стоящее так и не удалось.
Во время короткого перерыва чиновники-слушатели разошлись кто куда: одни удалились в боковые комнаты попить чаю, другие вышли на улицу подышать свежим воздухом.
Убедившись, что рядом никого нет, Тан Пэйи понизил голос:
— Утром на допросе человека насмерть забили, а после обеда мучают каких-то ничего не знающих слуг. Вэй Янь хоть и сказался больным, но руки у него, видать, длинные!
Услышав это, Фань Чанъюй нахмурилась:
— Если в Верховном суде у него свои люди, не стоит ли нам усилить охрану того советника из резиденции Чансинь-вана?
Старший сын Хэ Цзинъюаня, Хэ Сюцзюнь, отозвался:
— Люди Великого наставника Ли переживают за него даже больше нашего. Семья Ли не позволит ему так просто умереть.
Тан Пэйи кивнул в знак согласия:
— Семья Ли сейчас тоже в отчаянии, им не хватает улик против Вэй Яня. Скорее всего, скоро снова будут допрашивать наложницу Суй Юаньхуая. У нее есть слабое место — ребенок, так что долго она секреты таить не сможет.
Фань Чанъюй вдруг встрепенулась:
— А эту наложницу сегодня утром уже допрашивали?
Фань Чанъюй, разумеется, знала, что запертая в темнице наложница Суй Юаньхуая — подставная. Ци Минь использовал её, чтобы подменить Юй Цяньцянь и её сына, так что эта женщина наверняка тоже была из клана Суй.
Однако, зная методы Ци Миня, он ни за что не отдал бы в руки правосудия того, кто владеет его секретами.
Под жестокими пытками она могла и не выдать доказательств сговора Вэй Яня с семьей Суй, но кто поручится, что она не проговорится о том, что «Суй Юаньхуай» на самом деле жив?
Император и без того опасался Се Чжэна, а в первый же день, когда Тан Пэйи привел офицеров из Цзиньчжоу в столицу, государь намеренно начал чинить им препятствия.
Если же вскроется правда — что главарь мятежников уцелел, — то всем генералам, участвовавшим в подавлении бунта, не только не видать наград, их самих могут обвинить в преступлении. В таком случае положение станет крайне опасным.
Фань Чанъюй крепко сжала кулаки, лицо её стало суровым.
Так вот какую яму вырыл для них Ци Минь!
Стоит следствию трех ведомств завершиться «успешно», и как только семья Ли свергнет Вэй Яня, их самих тут же привлекут к ответу за ложное донесение о гибели мятежника ради получения воинских заслуг.
Это был идеальный план — ударить по двум целям одним выстрелом!
Заметив, как побледнела Фань Чанъюй, Тан Пэйи пояснил:
— Допросить её так и не успели. Перед тем как вызвать наложницу Суй Юаньхуая, допрашивали его личного слугу — того самого, которого забили насмерть. Когда же наложницу вели в зал суда, она увидела во дворе на скамье для пыток бездыханное тело и от ужаса тут же лишилась чувств. В Верховном суде испугались, как бы она совсем дух не испустила, и послали за лекарем. Только тогда об этом и стало известно.
— Вот оно как, — обронила Фань Чанъюй.
Теперь все её мысли были заняты этой новостью. Слушать дальнейший допрос не было сил, поэтому, найдя благовидный предлог, она покинула зал суда.
Фань Чанъюй направилась к тюремному корпусу. У входа стражники, завидев её форму военного чиновника третьего ранга, преградили путь и, сложив руки в приветствии, произнесли:
— Госпожа, здесь охраняемая зона, дальше идти нельзя.
Фань Чанъюй завела руки за спину и, едва приподняв веки, холодно кивнула. Она держалась с невозмутимостью великого полководца, не выдавая ни капли эмоций. Развернувшись, она неспешно пошла прочь, всем своим видом показывая, что просто задумалась и забрела сюда по ошибке.
Государственных преступников, чьи дела рассматривали три ведомства, запрещено было допрашивать в одиночку без специального указа, как и посещать их в темнице.
Фань Чанъюй хотела разведать планировку Верховного суда и расположение постов, чтобы под покровом ночи пробраться внутрь.
Она шла вдоль высокой стены, исподтишка изучая местность, как вдруг что-то мягко ударило её в плечо.
Фань Чанъюй опустила взгляд и увидела на земле плотно свернутый бутон красной сливы. Она подняла голову.
Се Чжэн сидел на крыше, крытой серой черепицей, небрежно подогнув одну ногу. Одной рукой он отодвинул ветку цветущей сливы, свисавшую над стеной. Чуть склонив голову, он смотрел на неё сверху вниз. Его лицо, чистое и прекрасное как яшма, в обрамлении пылающих цветов сливы ничуть им не уступало.
Его глаза-фениксы слегка сузились, и он лениво спросил:
— Ты так внимательно изучаешь всё на своем пути от южного угла стены до северного… Никак в воры заделаться решила?
Добавить комментарий