Лишь когда повозка покинула шумный рынок, а Се Ци хлестнул вожжами, уводя коней подальше от толпы, тетушка Чжао наконец смогла перевести дух.
Фань Чанъюй, пребывая в полном недоумении, спросила:
— Тетушка, так что же всё-таки произошло?
Тетушка Чжао с виноватым видом произнесла:
— Чанъюй, ах, старая я дура… Кажется, я навлекла на тебя беду.
Она сбивчиво пересказала суть спора у прилавка с тканями, не смея поднять глаз от стыда:
— Не выдержала я, когда те бабы начали судачить, будто Янь Чжэн поймал ленту какой-то там барышни Ли… Язык мой — враг мой, не сдержалась, а оно вон как обернулось…
Она сильнее спрятала в рукава свои огрубевшие от труда ладони и с тревогой посмотрела на племянницу:
— Я слышала, что чиновников часто «импичментами»[1] закидывают… Это… это ведь не навредит тебе или Янь Чжэну?
Плотник Чжао, тоже опасаясь последствий, строго взглянул на супругу и принялся ворчать:
— Вот ведь ты какая! В такие-то годы — и всё туда же, лишь бы в споре верх одержать!
Тетушка Чжао лишь понуро молчала, принимая упреки мужа. Наконец Фань Чанъюй мягко прервала их:
— Ничего страшного не случилось, тетушка, не вините себя. Но впредь, чтобы не плодить лишних слухов, лучше не вступайте в такие перепалки.
Император, Вэй Янь и даже клан Ли давно знали о её связи с Се Чжэном. Когда разнесется весть о том, что хоу поймал ленту какой-то девушки, они и без подсказок поймут, чья она.
Что же до остальных… Рано или поздно они поженятся, и нет беды в том, что народ об этом узнает. Куда больше хлопот мог доставить её статус «вдовы» — наверняка найдутся те, кто сочтет её недостойной Се Чжэна. Но такие люди не изменят своего мнения, даже если узнают, что её первым «мужем» был сам хоу.
Раньше Чанъюй, возможно, это бы задело. Но пройдя через горнило войны, она научилась смотреть на жизнь и смерть проще. Если бояться людских пересудов — значит, зря прожила эти годы.
Услышав слова Чанъюй, тетушка Чжао наконец успокоилась и зачастила:
— Всё-всё, больше ни в жизнь! Никаких споров!
Повозка ровно катила к Подворью. Чаннин, видя, что взрослые замолчали, забралась к сестре на колени и спросила:
— А-цзе, а зятя тоже позовут во дворец, чтобы император его наградил?
Она помнила, что в день приезда Чанъюй сразу отправилась к государю вместе с другими генералами.
— Конечно, позовут, — кивнула Чанъюй.
Ежедневно представать перед императором обязаны были лишь столичные чиновники выше пятого ранга. Полководцы, вернувшиеся по зову, должны были находиться в Подворье или заниматься делами в своих ведомствах до особого распоряжения. Чанъюй и Тан Пэйи сейчас фактически находились в отпуске — император должен был определить их дальнейшую судьбу только после Нового года.
Однако обстановка при дворе была зыбкой. С самого воцарения Ци Шэн не имел реальной власти. Уважение придворных к правящему дому, за исключением горстки преданных слуг престола, было лишь маской. На деле же все примыкали либо к Вэй Яню, либо к клану Ли.
Маленький император не блистал талантами, но амбиций ему было не занимать. Сначала он пытался сблизиться с Ли, чтобы свергнуть Вэй Яня, но поспешил: Вэй еще не пал, а Ли уже увидели занесенный над их шеями императорский клинок. В итоге клан Ли предпочел союз с императорским внуком Ци Минем. Теперь государю пришлось снова искать защиты у Вэй Яня. И исход этой борьбы между партиями Вэя и Ли должен был решиться во время «суда трех ведомств» по делу о сговоре канцлера с мятежниками.
Фань Чанъюй в эти дни часто бывала в Судебном приказе, пытаясь на слушаниях найти хоть какую-то зацепку, связывающую нынешние грехи Вэй Яня с трагедией в Цзиньчжоу семнадцатилетней давности. Но суд шел крайне медленно — приговора можно было ждать месяцами. А за это время на троне могло случиться всё что угодно.
— И что же император подарит зятю? — глаза Чаннин азартно блеснули.
Этот вопрос заставил Чанъюй на миг задуматься. Се Чжэн стал хоу в возрасте совершеннолетия. По боевым заслугам ему не было равных во всей империи. Когда Чанъюй была в тронном зале, император вскользь упомянул, что желает даровать Се Чжэну «Девять даров».
Тогда в зале повисла гробовая тишина. Вернувшись, Чанъюй спросила Тан Пэйи, что это значит.
Тот ответил со скрытой тревогой:
— Испокон веков, когда государю уже нечем наградить подданного, ему жалуют «Девять даров». Это колесницы, облачение, музыкальные инструменты, охрана, оружие — девять символов, почти равных императорской власти. Но в истории почти каждый, кто принимал «Девять даров», заканчивал жизнь как предатель и злодей.
Сейчас Ли и Вэй ведут войну на уничтожение. Не хочет ли император выставить Се Чжэна на передовую, сделав его мишенью для обеих фракций?
Фань Чанъюй поправила воротничок на платье сестры и тихо произнесла:
— Откуда же мне знать, что решит государь?
Чаннин явно не удовлетворилась ответом и, надув губки, уткнулась носом в плечо сестры. Ветер порой приподнимал занавеску повозки. Чанъюй легонько похлопывала девочку по спине, а её взгляд был прикован к шпилям императорского дворца. Брови её были тревожно сдвинуты.
Императорский дворец.
— Вызвать Уань-хоу Се Чжэна для аудиенции! — зычный голос глашатая разнесся по длинным дворцовым переходам, многократным эхом ударяясь о десятиметровые стены башен Яньчи.
У ворот Умэнь в две шеренги выстроились воины Золотой гвардии в сияющих доспехах, их лица были суровы и неподвижны. Солнце стояло в зените, золотя глазурованную черепицу шатровых крыш.
Се Чжэн, облаченный в боевую броню, неспешным шагом вошел в распахнутые, точно пасть зверя, дворцовые ворота. Его черный плащ развевался за спиной, словно волоча за собой шлейф кровавой ауры и смертоносной злобы. Его взгляд был расслабленным, но в нем сквозила ледяная надменность. Наплечники в виде голов цилиня зловеще сверкали на солнце; этот священный зверь в его исполнении казался порождением тьмы, испившим человеческой крови на полях сражений — на него было страшно смотреть в упор.
В этот миг красные стены и золотая черепица дворца, казалось, утратили всё свое величие, смиренно склонившись перед его поступью.
Когда Се Чжэн вошел в Зал Золотого Трона, все гражданские и военные чины невольно повернули головы в его сторону. Место во главе военных чинов пустовало, дожидаясь его. Стоявший напротив, во главе гражданских чиновников, наставник Ли бросил на Се Чжэна мимолетный взгляд, и его изборожденный морщинами лоб нахмурился.
Волчонок, которого Вэй Янь вырастил подле себя, окончательно вырос. По своей дерзости и методам он ничуть не уступает молодому Вэй Яню.
Убрав взгляд, старик поудобнее перехватил свою дощечку для записей хубань и снова уставился прямо перед собой.
Се Чжэн игнорировал все оценивающие взгляды. Он поднял глаза на молодого императора. Когда их взоры встретились, улыбка на лице Ци Шэна стала вымученной. Губы Се Чжэна искривились в издевательской усмешке; он даже не потрудился совершить полный земной поклон, лишь слегка наклонил корпус вперед и сложил ладони в воинском приветствии:
— Подданный приветствует Ваше Величество.
Став титулованным хоу, он больше не был обязан называть себя «генералом» перед троном.
Ци Шэн одновременно боялся его и втайне скрежетал зубами от ненависти. Кое-как сохраняя подобие радушия, он произнес:
— Верный подданный Се, воспрянь.
Затем император обратился к притихшему залу:
— Се Чжэн — опора нашей империи Великая Инь. Отныне Мы жалуем ему особые привилегии: право входить во дворец при мече и в обуви, не спешить при входе в зал и не называть своего имени при докладе.[2]
Эти привилегии Ци Шэн посулил ему еще при получении титула. Можно сказать, уже тогда он начал плести интригу, чтобы вбить клин между Вэй Янем и его племянником. Сановники в зале, слыша эти слова, не смели проронить ни звука.
Ци Шэн, глядя на это гробовое молчание, еще острее ощутил упадок своей власти, но у него не было иного выхода, кроме как натянуто улыбнуться Се Чжэну:
— В усмирении мятежников в Чунчжоу ты проявил беспримерную доблесть, рискуя жизнью. Твои заслуги — превыше всех. Благодаря твоему надзору Северные земли пребывают в спокойствии. Посему сегодня Мы жалуем тебе Девять даров.
С этими словами он хлопнул в ладоши, и евнухи внесли подносы, укрытые желтым шелком, на которых лежали заранее приготовленные регалии. Се Чжэн скользнул взглядом по изысканным предметам, и в его глазах отразился холод. Он снова лишь слегка склонил голову в знак благодарности:
— Благодарю Ваше Величество за великую милость.
Аудиенция закончилась без происшествий. Клика Вэй Яня, лишенная своего предводителя, не смела подавать голос, зная нрав Се Чжэна. Люди Ли также были полны опасений. Пока наставник Ли молчал, его приспешники не решались задевать «молодого хоу». Только у евнухов, подносивших дары, до сих пор мелко дрожали ноги.
Наставник Ли вместе со старшим сыном и доверенными учениками покинул зал в числе первых. У моста Цзиньшуй его сын, Ли Юаньтин, убедившись, что вокруг только свои, прошептал отцу:
— Отец, влияние Уань-хоу уже затмевает Вэй Яня. Пока он в столице, наш план…
От волнения Ли Юаньтин не смог договорить.
Солнце ярко играло на вышитых журавлях чиновничьего халата наставника Ли. В отличие от нетерпеливого сына, старик шел размеренно, а его лицо оставалось бесстрастным:
— К чему спешка? Когда лодка дойдет до моста, она сама выровняется.
Едва он договорил, как сзади раздался ленивый, но исполненный скрытой угрозы голос:
— Наставник, задержитесь.
Старик замер и обернулся к молодому полководцу, медленно спускавшемуся по ступеням из белого мрамора.
— Какие будут указания у господина хоу? — ровным тоном спросил он.
Се Чжэн усмехнулся:
— Не указания. Просто хочу передать вам одну вещицу.
Когда он подошел ближе, свита наставника Ли заметно напряглась. Многим казалось, что вместе с приближением Се Чжэна воздух наполняется тонким запахом крови. Те, кто был послабее духом, даже побледнели. Наставник Ли сохранял спокойствие, глядя на Се Чжэна своими мудрыми глазами:
— Мы с вами не состоим в близком родстве или дружбе. Что же за вещь вы хотите мне передать?
Се Чжэн остановился в трех шагах. Он поднял руку, и из его ладони выпала подвеска на красном шнурке, мерно покачиваясь в воздухе. На яшме был отчетливо вырезан иероглиф «Ань».
Ли Юаньтин при виде украшения изменился в лице:
— Это… это подвеска Хуайяня!
Пальцы Се Чжэна разжались, и яшма едва не ударилась о камни, если бы Ли Юаньтин не успел вовремя её подхватить.
— Возвращаю владельцу, — небрежно бросил Се Чжэн.
— Что ты сделал с моим сыном?! — вскричал Ли Юаньтин, багровея от гнева.
Се Чжэн холодно взглянул на главу Ведомства налогов:
— Я же сказал: возвращаю владельцу.
Не обращая больше внимания на обезумевшего от тревоги отца, Се Чжэн перевел взгляд на наставника Ли. Солнечные блики в его глазах делали их дно совершенно нечитаемым.
— Вещь возвращена. Честь имею кланяться.
Как только Се Чжэн ушел, Ли Юаньтин бросился к отцу:
— Отец, Хуайянь в его руках! Что это значит?
Наставник Ли смотрел вслед удаляющейся фигуре молодого воина, и в его старческих глазах промелькнул стальной блеск:
— Это значит, что он мне угрожает.
[1] Даньхэ (弹劾) — официальное обвинение или жалоба, подаваемая цензорами императору против чиновника.
[2] Цзяньлюй шандянь (剑履上殿)… — тройная привилегия высших сановников: входить с мечом и в обуви, не бежать при входе в тронный зал и не называть титул при докладе. Исторически ассоциировалась с могущественными регентами вроде Цао Цао.
Добавить комментарий