Вода в бадье уже наполовину остыла. Почувствовав на своей спине тепло её нежных пальцев, Се Чжэн непроизвольно напряг все мышцы плеч и спины. Рука, лежавшая на краю бадьи, сжалась так сильно, что на бледной коже отчетливо проступили голубоватые жилки.
В голове всё еще гудело от выпитого вина. Слыша хрипотцу в её голосе, он из последних сил старался сохранять ясность рассудка.
— Не больно, — выдавил он.
Кончики пальцев Фань Чанъюй медленно скользнули вниз по длинному рубцу. Глядя на этот шрам шириной почти в полдюйма, она прошептала:
— Сейчас, конечно, не больно. А когда рана еще не затянулась?
Се Чжэн прикрыл глаза. Свет свечи золотил его густые ресницы, и в этом мягком мерцании резкие черты его лица на миг показались почти нежными. Он будто погрузился в глубокие раздумья, и тень от ресниц легла на его веки.
— И тогда не было больно, — тихо отозвался он.
Фань Чанъюй почувствовала, как в груди словно застрял комок влажной ваты — дышать стало тяжело. Она вскинула голову и часто заморгала, прогоняя подступившие слезы. Не в силах больше смотреть на его иссеченную плетьми спину, она отвернулась, и из её горла вырвалось лишь одно хриплое слово:
— Лжец.
— Ты так истязаешь себя… — в её голосе зазвучала яростная горечь. — Неужели не боишься пасть на поле боя? Тебе ведь еще нужно отомстить Вэй Яню! Разве так идут к отмщению?
Се Чжэн долго молчал, прежде чем медленно произнести:
— Только когда эти раны ныли и жгли, я чувствовал, что еще жив.
Чанъюй замерла.
— Ты проделала весь этот путь из Чунчжоу, истекая кровью, только чтобы найти меня, — его голос был низким и надтреснутым, он горько усмехнулся. — Глядя на то, как ты плачешь в седле, я думал: «Да пропади она пропадом, эта месть! Мне всё равно. Только не плачь, прошу тебя…» Но моя фамилия — Се. Мой отец — Се Линь-шань. Я почти не помню его лица, но я до сих пор помню его грудь и живот, которые едва сшили нитками после того, как его распороли враги. Я помню форму каждого из тех шестидесяти семи отверстий от стрел на его теле…
— Если бы я умер, возможно, я смог бы со спокойной совестью быть с тобой. Но пока я жив, я не имел права связывать тебя с собой ни единой нитью.
Снова услышав о страшной гибели верховного генерала Се, Фань Чанъюй ощутила, как сердце пронзила острая, колючая боль.
— Я не винила тебя… — прохрипела она сквозь слезы. — Тогда, в тот день, я не винила тебя…
Мученическая смерть генерала Се заставляла содрогаться даже её, постороннего человека, что уж говорить о родном сыне. Даже Чжу Ючан считал её отца предателем — что мог думать Се Чжэн, никогда не знавший её родителей? Она не могла доказать невиновность отца, не имея улик. Даже сейчас, вспоминая их расставание, Чанъюй чувствовала лишь удушающую тоску и бессилие.
Се Чжэн поднял руку и смахнул хрустальную слезинку, скатившуюся по её щеке. Неизвестно, в бреду он был или в сознании, но он тихо пробормотал:
— Почему ты снова плачешь?
Его пальцы ласкали её щеку. В потемневших от хмеля глазах отражалась она и дрожащий огонек свечи.
— В те дни ты постоянно приходила в мои сны и плакала. Сначала я думал, что если мы больше никогда не увидимся, я смогу тебя отпустить.
— Но даже когда я из последних сил старался ничего не узнавать о тебе, ты не давала мне покоя в моих снах.
— Порой я видел нас в поселении Линьань, ты с улыбкой звала меня по имени… а в следующий миг ты уже была в свадебном наряде и шла под венец с другим. Тот человек был пригож и учтив, кажется, какой-то книжник. Крики «Горько!» в свадебном зале раздирали мне уши. Ты, скрытая красным покрывалом, кланялась вместе с ним, и уголки твоих губ были изогнуты в радостной улыбке…
Он не смог продолжать. В затуманенном взоре внезапно вспыхнула такая ледяная, свирепая ярость, что стало страшно. Его пальцы на её щеке сжались сильнее, а в голосе послышалась смесь лютой злобы и детской обиды:
— Ты всегда знала, как меня мучить. Что значат эти раны на теле? Они не стоят и половины той боли, что пронзала моё сердце, когда я видел тебя невестой другого… Я готов был изрубить того мерзавца в кровавое месиво. Проснувшись и увидев полог кровати, я долго не мог унять гнев, но в то же время чувствовал бесконечное облегчение.
— Тогда я и понял: я не вынесу твоего замужества с другим. К счастью, еще не поздно.
Даже когда алкоголь почти полностью захватил его разум, он удержался от последней фразы.
Если бы ты вышла замуж, я бы истребил весь род твоего мужа, чтобы вернуть тебя! А того, кто посмел коснуться тебя, скормил бы псам!
Эта пугающая мрачность и внутренняя деформация были его последней тайной чертой, которую он охранял даже в бреду. Он сам ненавидел в себе эту тьму и не хотел, чтобы она о ней узнала. Если она увидит его таким, то наверняка бросится прочь, как от чудовища…
Большой палец Се Чжэна больно давил на её нежную кожу, но Чанъюй не шелохнулась. Слушая о его жизни в Канчэне после их разрыва, она чувствовала, как в душе поднимается ответная волна горечи. Чем больше она узнавала этого человека, тем яснее понимала, каким мучительным был для него тот выбор.
Она перехватила его руку, которой он вытирал её слезы, и с силой прижала её к своей щеке. Её глаза, полные слез и отблесков свечи, решительно смотрели на него.
— Се Чжэн, — прохрипела она. — Отныне мы будем вместе. И ты больше не смеешь так измываться над своим телом.
Когда её сияющие глаза вот так пристально смотрели на человека, казалось, что весь мир вокруг теряет краски. Оставался лишь этот чистый, теплый свет в её взоре, подобный солнцу в зимний полдень, под лучами которого медленно тают ледяные сосульки на карнизах.
Се Чжэн долго и завороженно смотрел в её глаза, а затем нежно коснулся её лица:
— Это не истязание.
Фань Чанъюй вспомнила переплетение шрамов на его спине, и её сердце снова сжалось от боли:
— Твоя спина превратилась в сплошное месиво, и ты говоришь, что это не истязание?
— Правила рода Се гласят: совершивший тяжкий проступок наказывается ста восемью ударами плети, после чего вина считается искупленной. Вытерпев их, я получил законное право найти тебя и в будущем, по всем правилам, со всеми обрядами[1], ввести тебя в дом Се как свою законную жену.
Веки Фань Чанъюй дрогнули. Несмотря на все старания сдержаться, одинокая слеза сорвалась и упала в воду бадьи, пустив по поверхности медленные круги. Теперь ей стало ясно, почему после пира в Лучэне он сказал, что ему больше не важно, носит она фамилию Фань или Мэн. Оказывается, он уже заплатил за это право столь страшную цену.
Она закрыла глаза рукой, чуть запрокинув голову, но так и не смогла скрыть дрожь в голосе:
— И что мне с тобой делать, горе ты мое?
Се Чжэн, то ли от хмеля, то ли от избытка чувств, смотрел на неё покрасневшими глазами. Его голос был хриплым и низким:
— Я хочу взять в жены Мэн Чанъюй. Ты пойдешь за меня?
Чувство нежности и боли в груди стало почти невыносимым, не находя выхода. Чанъюй посмотрела на этого мужчину с мокрыми черными волосами, прекрасного и пугающего, как демон, и серьезно ответила:
— Если ты берешь — я пойду.
Черные глаза Се Чжэна впились в неё, не отпуская ни на миг:
— Не пожалеешь?
— Ты решил забрать свои слова назад сразу после того, как произнес их? — с вызовом спросила она, глядя ему прямо в лицо.
Се Чжэн ничего не ответил. Его ладонь легла ей на затылок, принуждая склониться, и в тот же миг он лишил её дыхания.
Он выпил слишком много вина. Когда он разомкнул её губы, вкус крепкого хмеля мгновенно заполнил всё естество. Этот поцелуй был яростным, почти болезненным; он терзал её губы до тех пор, пока они не онемели, и только тогда отстранился.
Фань Чанъюй осталась полулежать на краю бадьи, пытаясь перевести дух. Её лицо раскраснелось, а в глазах, подобных спелым абрикосам, задрожали искры воды. Одежда на груди совсем промокла, обрисовывая очертания туго затянутой ткани.
У Се Чжэна перехватило дыхание, взгляд потемнел. В холодном воздухе купальни словно вспыхнул пожар, заставляя кровь в его жилах вскипать. Он резко поднялся, одним движением перешагнул край бадьи и, подхватив её на руки, усадил на стоящий рядом стол. Бросив взгляд на её припухшие губы, он снова накрыл их своими, готовый поглотить её целиком.
Спина Чанъюй коснулась ширмы за столом. Она издала невольный стон, но он снова лишил её возможности дышать. В её взоре всё еще горело упрямство — она пыталась не уступать ему в этом поединке страсти, но он подавлял её своей мощью. Когда завязки её одежд ослабли, она непроизвольно обхватила его за шею. Холод его мокрых волос на её теплой коже заставлял её вздрагивать.
Он был подобен голодному волку, который после долгой зимы в пустошах наконец добыл желанную добычу и в безумии не знает, с какого края начать. Его движения были лишены нежности, в них сквозила почти первобытная грубость, которую он не мог сдержать.
Фань Чанъюй слегка нахмурилась и прерывисто вдохнула. Она легонько хлопнула его по крепкому плечу, и в её голосе, полном неги, послышалась мягкая просьба:
— Ты… полегче.
В ту ночь в Цзичжоу, перед его отъездом, он уже оставил следы, которые заживали несколько дней.
Се Чжэн прильнул к ней в легком поцелуе и наконец отстранился. Его глаза были багряными, на шее вздулись вены — вид был почти пугающий. Дыхание его обжигало, как огонь, но голос оставался ровным, хоть и невероятно хриплым:
— Не боишься?
Взгляд Фань Чанъюй, отражающий свет свечи, был теплым и мягким, подернутым дымкой, словно первые лучи солнца в утреннем тумане. Она ответила вопросом на вопрос:
— Чего мне бояться?
Се Чжэн не выдержал и снова накрыл её подбородок ладонью, целуя. Спустя долгое время он прижался лбом к её лбу и с отчаянием произнес:
— Ты сама решила выйти за меня, но знай — я далеко не «добрый человек».
— У меня есть глаза, — ответила она, касаясь его лица. — Я сама вижу, кто ты.
— А если я всё это время лишь искусно притворялся перед тобой? — с какой-то яростной горечью спросил он.
— Тогда… мне стоит еще раз подумать? — лукаво приподняла брови Чанъюй.
Его руки на её плечах мгновенно сжались, угрожая раздробить кости.
— Поздно, — отрезал он, и в его глазах блеснула мрачная решимость. — Фань Чанъюй, отныне и до конца дней ты будешь связана с таким мерзавцем, как я.
Она лишь хотела подразнить его, но услышав его слова, снова ощутила укол боли в сердце. Как она могла не знать, какой он на самом деле?
Она подалась вперед и запечатлела поцелуй на его щеке:
— Значит, будем связаны. Говорят, добрые люди долго не живут. Если ты злодей — может, я буду даже рада.
[1] Три посредника и шесть подарков (三媒六聘, саньмэй люпинь) — традиционный китайский свадебный этикет, означающий официальный и глубоко уважаемый брак по всем канонам.
Добавить комментарий