В ту ночь Мэйшань-цзюню приснился самый прекрасный сон в его жизни.
В глазах новоприбывших духов-слуг Мэйшань-цзюнь был вполне солидным и надежным хозяином. Если не считать редких приступов «душевного помешательства», когда он, напившись, рыдал и выкрикивал чье-то имя, в остальное время он держался достойно — его даже можно было описать фразой «горд и стоек, как одинокая зимняя слива».
В сущности, Мэйшань был хозяином, которым духи могли гордиться. Его Обитель Мэйшань хоть и не могла тягаться с великими орденами, но поток просителей не иссякал: большинство умоляло его разузнать какой-нибудь важный секрет.
Мэйшань-цзюнь не брал за услуги ни золота, ни драгоценностей. Единственным условием было — перепить его. Если не считать того, что каждый день за порог приходилось вытаскивать гору мертвецки пьяных посетителей, жизнь в Обители текла мирно и безмятежно.
Эта безмятежность закончилась одним погожим вечером.
То был роскошный закат, когда леса окрасились в багрянец, а облака пылали огнем. Огромный и довольно уродливый пеликан бесшумно опустился на деревянный мостик, заросший красно-белыми цветами, заставив стража-духа буквально уронить челюсть от неожиданности.
Со спины птицы спрыгнула девушка. На ней было нежно-сиреневое платье; статная и изящная, она была ослепительно красива. Состав духов-охранников менялся каждый год, поэтому никто её не узнал. Видя, что незнакомка с улыбкой направляется к дверям, страж преградил ей путь:
— Уже поздно. Если у барышни есть просьба к господину, приходите завтра поутру.
Красавица мягко улыбнулась и протянула огромную коробку с едой:
— Тогда, будьте добры, передайте это господину Мэйшаню. Я не навещала его года два или три, так что здесь запас лунных пряников, цзунцзы, пирожных и булочек сразу за все пропущенные праздники. Пусть кушает потихоньку, а я загляну к нему, как будет время.
Раз она говорит «два-три года», значит — старая знакомая?
Духи не посмели медлить, и один тут же побежал докладывать. В это время Мэйшань-цзюнь как раз закончил состязание с последним посетителем. Бодрый и свежий, он полоскал рот чаем, распоряжаясь:
— Выбросьте этого слабака вон. Не смог осилить и двух кувшинов, а еще смеет о чем-то просить! Разденьте его догола и вышвырните, пусть будет уроком.
Заметив стража, который застыл в дверях с огромным коробом в руках, Мэйшань нахмурился:
— Ты чего пост бросил? Что это за рухлядь ты притащил?
С этими словами он подошел и небрежно откинул крышку. Внутри ровными рядами лежали аппетитные булочки и сладости. Он выудил одну овощную булочку, отправил в рот и, просияв, похвалил:
— Вкуснотища! Кто прислал?
— О, одна красавица. Сказала, не видела вас пару лет, поэтому решила возместить все порции булочек, цзунцзы и пряников за это время…
Недоеденная булочка с глухим шлепком упала на пол. Мэйшань-цзюнь впал в полное смятение. Сначала он схватил огромный короб, потом попытался поднять булочку, но рук не хватало. В порыве чувств он водрузил короб себе на голову и, не чуя под собой ног, помчался к воротам.
В лучах заходящего солнца его любимая, та самая девушка, которую он не видел вечность, еще не ушла. Точь-в-точь как в свой первый визит в Обитель, она стояла, привалившись к перилам моста, и разглядывала пускающих пузыри карпов.
Слезы Мэйшань-цзюня хлынули водопадом, мгновенно намочив ворот халата.
— Господин Мэйшань!
Синь Мэй дружелюбно помахала ему рукой и с улыбкой подошла ближе. Она стала куда степеннее, чем в свои шестнадцать — больше не прыгала и не бегала, — но её беззаботная и сладкая улыбка ничуть не изменилась. Каким бы хаосом ни полнился мир снаружи, Синь Мэй оставалась собой — глотком свежего воздуха в смутные времена.
— Вы опять похудели, одни кожа да кости остались. Слышала, сейчас везде воюют, провизия жутко дорогая… Неужели бессмертному сплетнику даже поесть не на что?
Она оглядывала его с ног до ног, и под этим взглядом Мэйшань дрожал как осиновый лист.
— То, что в коробке — это еда, — заметила Синь Мэй. Видя, как он благоговейно держит короб на голове, словно святыню, она сочувственно моргнула. «Тяжело нынче живется народу, — подумала она. — Человек паре булочек рад так, будто это дар богов». — Хотите, я приготовлю вам нормальный обед?
— Да… конечно…
Голос Мэйшань-цзюня сорвался на писк, как у курицы, которую схватили за горло. Весь одеревенев, пошатываясь под тяжестью короба на голове, он повел Синь Мэй в дом, орошая дорогу слезами.
— Не переживайте так, не плачьте, — утешала его Синь Мэй. — Я сейчас всё приготовлю.
…
Стражи у ворот осторожно вернули свои отвисшие челюсти на место. До них дошли слухи, что в Обители есть один очень старый дух, который подметает двор и присматривает за бамбуковой рощей — они решили вечером расспросить его об этой странной гостье.
Кухня была прежней, и тофу был прежним. Синь Мэй закатала рукава, вымыла руки, взяла нож и обернулась:
— Господин Мэйшань, вы по-прежнему хотите «Мэйшаня из тофу»?
Мэйшань-цзюнь затрепетал:
— А м-м-можно… съесть «Синь Мэй из тофу»?
О, годы тренировок не прошли даром! Он наконец-то набрался смелости сказать нечто столь дерзкое! Мэйшань застенчиво закрыл лицо руками.
Синь Мэй ответила без колебаний:
— Можно.
…Боже! Это ведь не сон?! Точно не сон?! Если это сон, пусть он никогда не просыпается!
В итоге Синь Мэй вырезала четыре фигурки: Мэйшаня, себя, Фу Цзююня и Чжэнь Хуна. Мэйшань-цзюнь в оцепенении наблюдал, как она виртуозно орудует палочками: ловким и беспощадным движением она подцепила сразу три «головы» и положила ему в миску.
— Господин Мэйшань, вот головы ваши и ваших друзей. Кушайте на здоровье.
…Какое блаженство.
Стиснув зубы, он сгрыз головы двух приятелей, косясь на «Синь Мэй из тофу». Хотелось протянуть к ней палочки, но было неловко — за какую часть ни укуси, на душе становилось тоскливо, будто он и впрямь покушается на оригинал.
Пока он медлил и сомневался, Синь Мэй сама съела свою фигурку. Мэйшань отвернулся, смахивая слезу горького сожаления.
— Я давно не выбиралась в свет, оказывается, мир так изменился. Заезжала сегодня в долину Чунлин — брат Даху уже стал управляющим и даже женился.
Всё-таки он был первым мужчиной, который ей приглянулся, так что весть о его женитьбе вызвала легкую грусть — эх, такой красавец достался другой…
— Даху сказал, что Господин Лис ушел в глубокую медитацию и в этой жизни уже не выйдет. Это правда?
Мэйшань-цзюнь опешил:
— Бессмертные уходят в затвор минимум на сто лет, а то и на несколько веков. С чего бы ему не выйти «в этой жизни»?
Синь Мэй помрачнела:
— Через сто лет я уже давно буду мертва.
Оказалось, под «этой жизнью» она имела в виду свою собственную.
Только спустя столько лет Мэйшань-цзюнь осознал всю глубину пропасти: перед ним была простая смертная, а он — бессмертный. Для него столетия — лишь миг, а для неё — целая череда перерождений.
С трудом проглотив кусок тофу, он поспешил излить душу:
— Мэй-эр! Даже когда ты станешь дряхлой старухой с морщинистой кожей, я всё равно буду тебя любить!
Синь Мэй была глубоко тронута:
— Господин Мэйшань… вы такой добрый человек! В следующей жизни я тоже хочу быть вашим лучшим другом!
— Л-лучшим другом?..
— И в жизни после следующей — тоже друзьями!
— Э-э… ну ладно… хорошо…
Получив сокрушительный двойной удар «френдзоной», Мэйшань-цзюнь лишь уткнулся в тарелку. Этот одновременно божественный и мучительный обед закончился тем, что его живот снова превратился в шар, и бессмертный в муках развалился на стуле, тихо постанывая.
Синь Мэй привычно отправилась к горячим источникам принять ванну и переодеться. Когда она вернулась, Мэйшань уже успел накинуть просторный халат, скрывающий живот, и принял свою самую героическую позу. Он картинно прислонился к яблоне с нефритовой флейтой в руках: волосы развеваются, полы одежд трепещут, взор устремлен на луну.
— Мэй-эр, раз уж ты пришла — чувствуй себя как дома. Живи в Обители столько, сколько захочешь.
Он грациозно крутанул флейту и одарил её лихой улыбкой:
— Совсем не стесняйся.
Синь Мэй улыбнулась в ответ:
— Вот и славно. Пожалуй, поживу у вас какое-то время.
…Ой? Так просто согласилась? От такой удачи Мэйшаню самому стало не по себе. Раньше Синь Мэй заглядывала лишь мельком: то подарок завезет, то появится в компании этого жуткого генерала Боевых Демонов. Что же случилось на этот раз?
Он хитро прищурился и осторожно спросил:
— Ну… а как там генерал поживает?
Лицо Синь Мэй мгновенно стало каменным, голос — холодным:
— О, как он может быть не в порядке. Всё у него отлично.
Судя по виду, они поссорились. Мэйшань-цзюнь пришел в неописуемый восторг. Флейта в его руках закрутилась как пропеллер. Он поспешил сменить тему:
— Ночь сегодня чудесная, сон не идет… Мэй-эр, может, поболтаем о смысле жизни и об идеалах?
— Давайте завтра. Я устала. Вы тоже ложитесь пораньше, завтра утром я приготовлю вам завтрак.
Синь Мэй помахала ему рукой и ушла в гостевые покои.
Мэйшань-цзюнь не мог сдержать ликования. Подхватив полы халата, он пустился в пляс по двору. Каждому встречному духу он вопил в лицо:
— Слышали?! Она приготовит мне завтрак! Завтрак!
— Просыпаться утром под аромат еды — это привилегия мужа!
— Мэй-эр сама, своими руками сделает мне завтрак! А-а-а!
Духи, прятавшиеся в бамбуковой роще, переглянулись:
— Хозяин, кажется, окончательно свихнулся.
Самый старый дух невозмутимо ковырнул в носу:
— Не обращайте внимания. Через пару дней он снова будет рыдать. А теперь продолжим… На чем я остановился в рассказе о его многолетней безответной любви?
В ту ночь Мэйшань-цзюню приснился самый счастливый сон в его жизни. Ему снилось, что он взял Синь Мэй в ученицы и обучил её магии. Пропасть между смертным и бессмертным исчезла. Они жили бок о бок, чувства крепли, и в итоге на глазах у всех богов и демонов они разыграли великую драму запретной любви между учителем и ученицей.
Добавить комментарий