Так прошел один бурный и насыщенный день.
А теперь вернемся немного назад, в то утро в императорских гробницах.
Едва рассвело, в гробницах еще царила гармония. Синь Сюн, как обычно, спозаранку делал зарядку перед домом; Инлянь с мужем-медведем продолжали наслаждаться семейным счастьем; не смыкавший глаз чиновник Чжао застыл у пещеры в ожидании визита богини Вдохновения; Сылань возился на кухне с завтраком, а Тао Гого… Тао Гого в нерешительности мерил шагами дорожку перед дверью Лу Цяньцяо и Синь Мэй, доведенный до крайности.
Постучать или нет? Вот в чем вопрос.
Тао Гого, считавший себя уже взрослым, понимал: ломиться в спальню к супругам ни свет ни заря — дурной тон. Он рисковал прервать нечто важное, и последствия этого «прерывания» могли обернуться против него самого — например, потерей нескольких перьев из крыльев.
Но ждать он больше не мог, иначе рисковал совершить непоправимую ошибку.
Скрип… Дверь отворилась. Лу Цяньцяо в накинутом на плечи халате с мрачным видом уставился на него.
— …Что стряслось? — тон генерала не предвещал ничего хорошего.
Тао Гого просиял:
— Брат Цяньцяо! Я… мне… в общем…
Если вкратце, дело было так: вчера озорной Тао Гого с братишкой привычно резвились на границе Магического Тумана. Демоны гробниц, за исключением Сыланя, не могли покидать пределы барьера. Туман одновременно защищал их от мира и не давал разбегаться. Поэтому взрослые демоны держались от него подальше, и только дети использовали это место для игры в прятки.
Вчера во время игры они наткнулись на простого смертного, забредшего в Туман по незнанию. Случай нередкий: у подножия горы Ваньлань лежит одноименный городок, где испокон веков жили стражи гробниц. Иногда дровосеки или охотники забредали в Туман, и Сылань обычно просто вырубал их и выносил обратно. Но Сыланя не было на месте, поэтому Тао Гого с братом, перепугавшись, спрятали крылья и затаились за деревьями.
К ним медленно приближался юноша в простой одежде, с растерянным видом озираясь по сторонам.
Тао Гого шепнул брату: «Лети за Сыланем, я присмотрю, чтобы он не зашел вглубь».
Младший послушно взмахнул желтыми крылышками, собираясь взлететь, но юноша услышал шорох. Проявив недюжинную бдительность, он швырнул топор дровосека в сторону шума с криком: «Кто здесь?!»
Сверкающий топор чиркнул младшего по щеке. Тот кубарем скатился с ветки и разрыдался. Юноша подбежал, подхватил малыша на руки и принялся вытирать ему слезы рукавом, пытаясь понять, что это за чудо-юдо перед ним: вроде человек, а с куриными крыльями; вроде птица, а с руками-ногами и ревет в три ручья.
— Неужели это… легендарный… — юноша в шоке округлил глаза, — человек-птица?! (в кит. сленге также означает «придурок»).
Тао Гого пришел в ярость. Он терпеть не мог это определение. Подобрав камень, он запустил его точно в лоб обидчику, ранив его и заодно отправив в глубокий обморок.
Прибежавший Сылань всыпал Тао Гого по первое число и велел перевязать парня, прежде чем выносить за барьер.
Так и завязалась эта нелепая нить судьбы…
— Брат Цяньцяо! Он теперь клянется богами, что обязан отплатить за спасение и жениться на мне! Я ему твержу, что я — демон мужского пола, а он не верит! Сказал, что если я сегодня до полудня не приду к нему в городок, он спрыгнет с обрыва! — Тао Гого размазывал сопли и слезы по лицу.
— Это же человеческая жизнь! Он поставил её на кон из-за меня! Если он умрет, Небеса запишут это на мой счет! И тогда я никогда не стану великим демоном! Вся жизнь под откос!
Лу Цяньцяо потер ноющие виски и попытался его утешить:
— Твоей вины в этом не будет.
— А если он правда прыгнет?! Это же будет косвенное убийство! Брат Цяньцяо, помоги, наложи на меня такое же заклятие, как на брата Сыланя, чтобы я мог выйти и поговорить с ним! Обещаю, я за один раз во всём разберусь!
Лу Цяньцяо был непреклонен:
— Нельзя. В городке слишком сильна человеческая аура, ты не удержишь облик человека, и будут проблемы.
— Обещаю, я удержусь!
— Нет.
— Ну пожалуйста!
— …Нельзя. Правила гробниц едины для всех. Если я сделаю исключение для тебя одного, как мне потом смотреть в глаза остальным?
— Брат Цяньцяо-о-о… — Тао Гого зарыдал в голос.
— Да что вы тут шумите с самого утра? — Синь Мэй, наконец разбуженная криками, вышла на порог, протирая глаза. Увидев плачущего демона, она замерла: — Что случилось?
Лу Цяньцяо подошел к ней, плотнее запахнул на ней халат, поправил волосы и тихо сказал:
— Всё в порядке, пойдем завтракать.
Синь Мэй сделала пару шагов вслед за мужем, но обернулась. Тао Гого продолжал лить слезы, глядя на неё взглядом брошенного щенка. Она подошла ближе:
— Рассказывай толком, в чем дело.
Тао Гого, всхлипывая, повторил историю. Синь Мэй тут же улыбнулась:
— Делов-то. После завтрака я сама выведу тебя наружу.
— Синь Мэй, — Лу Цяньцяо нахмурился. — Нельзя.
Она опешила:
— Я сама его отведу и приведу обратно. Даже так нельзя?
— Нельзя, — отрезал он.
Синь Мэй долго мерила его взглядом с головы до ног.
— Лу Цяньцяо, я тебе когда-нибудь говорила, что ты в последнее время стал больно важным?
— …
— В прошлый раз мои братья и сестры приехали навестить отца — ты с каменным лицом сказал «нельзя». В позапрошлый раз я хотела погулять — снова «нельзя». Крабьё съесть — нельзя, вина глотнуть — нельзя, вчера вечером я хотела быть сверху — и ты опять «нельзя»! Ты…
— Кхм, Синь Мэй, — тридцатилетний генерал, который выглядел всё так же молодо и статно, густо покраснел и перебил её.
Синь Мэй одарила его ехидной улыбкой:
— Я сегодня иду гулять. Хочешь попробовать мне запретить?
— Куда ты собралась? Я пойду с тобой…
— Не надо со мной ходить. Эй, птицечеловек, пошли завтракать, и в путь!
Схватив за руку упирающегося Тао Гого, она решительно зашагала прочь.
— Синь Мэй.
Лу Цяньцяо с обреченным видом преградил ей дорогу:
— Не упрямься.
— Один вопрос: ты меня выпускаешь или нет? — Синь Мэй уставилась на него, округлив глаза.
Он с потемневшим лицом молча ушел. Его спина выглядела непривычно одинокой.
Как говорится, «на расстоянии — аромат, вблизи — вонь». Эта истина подтвердилась сполна. Прожив с Лу Цяньцяо в гробницах бок о бок пару-тройку лет, она не встретила больших проблем, но мелкие стычки стали обыденностью. Она помнила, что до свадьбы он умел идти на компромиссы — например, в вопросах выпивки. Но после свадьбы он стал сущим деспотом. Недавно она нашла в погребе пару кувшинов священного вина и решила пригубить — так он стал чернее тучи, всыпал плетей охраннику погреба, а сам втихую допил всё вино и наврал ей, что оно кончилось.
Она знала, что от алкоголя у неё начинается жар, поэтому пила совсем по чуть-чуть. Неужели в глазах Лу Цяньцяо она навсегда останется ребенком, не способным на самоконтроль? Когда муж относится к тебе как к дитяти — это настоящий кризис: значит, он не видит в тебе женщину.
Почувствовав угрозу своей женственности, Синь Мэй решила действовать. Вчера вечером она предприняла попытку «контратаки», но не успела она повалить его, как сама оказалась прижата к подушкам. Все её попытки «взять власть» пресекались на корню, и эта его властность проявлялась всё чаще.
Бог с ней, с постелью, но этот тип начал контролировать всё: что она ест, что пьет, что носит и даже с кем разговаривает!
Это был плохой знак. Нужно было придушить этот деспотизм в зародыше.
Прихватив огромный короб с едой и Тао Гого, Синь Мэй оседлала Цююэ и лихо вылетела за пределы Магического Тумана.
Она идет гулять, и никто ей не указ.
Цююэ покружила над городком Ваньлань и ближе к полудню заметила на краю обрыва соседней горы того самого нежного юношу. Вокруг него плотным кольцом стояли любопытные горожане, а в толпе так и сновали торговцы, зазывая: «Пряный тофу! Покупайте тофу!».
Тао Гого перепугался до смерти. Скатившись со спины лисы, он запричитал:
— Он-он-он и впрямь прыгать собрался!
Синь Мэй подбодрила его:
— Не дрейфь. Иди к нему, покажи крылья — и все недоразумения мигом разрешатся.
…Совет был так себе.
Тао Гого от стыда и ярости дунул в сторону толпы, подняв ветер с песком и камнями. В вое ветра послышались призрачные стоны — пугать людей привидениями было его старой специальностью. Горожане в ужасе присели, закрыв глаза, и демон, улучив момент, схватил остолбеневшего парня в охапку и уволок в лес.
Синь Мэй крикнула вдогонку:
— Не бойся! Покажи ему крылья, а если не поверит — раздевайся и пусть смотрит, пока не надоест!
Тао Гого одарил её взглядом, полным отчаяния и муки.
О чем они говорили в лесу — история умалчивает. Синь Мэй ждала долго. За это время она съела два мясных пряника и одну булочку. Цююэ, повидавшая на своем веку немало драм, невозмутимо дремала. Наконец из леса вышел тот самый юноша.
Походка его была нетвердой, а на лице застыло выражение такой потерянности и беззащитности, что он стал похож на заблудившегося олененка.
— …С тобой всё в порядке? — осторожно спросила Синь Мэй.
Юноша медленно покачал головой, на его щеках проступил странный румянец.
— Оказывается… оказывается, в мире и впрямь есть крылатые люди! Как же несправедливы боги! Дали ему крылья и наделили божественной красотой! Но зачем, зачем при такой красоте они не дали ему женское тело?!
«Тао Гого? Божественная красота?» Синь Мэй с сомнением заглянула в лес. Виновник торжества с мрачным видом обдирал кору с дерева. Круглое лицо, круглые глазки — ну никак это не тянуло на «божественную красоту».
— Я не сдамся! — вдруг обернулся юноша к лесу, обращаясь к остолбеневшему демону. — Раз ты монстр, ты наверняка используешь магию, которую я не понимаю! На самом деле ты женщина! Я не верю ни единому твоему слову! Завтра в полдень встречаемся здесь же, и чтобы всё объяснил! Не придешь — прыгаю!
С этими словами он, закрыв лицо руками, умчался прочь.
Тао Гого разрыдался от безысходности.
Синь Мэй похлопала его по плечу:
— Давай, удачи тебе с ним. А я поехала.
— Ты-ты куда? — Тао Гого мертвой хваткой вцепился в её рукав, глядя на неё полными слез глазами. — Ты бросаешь меня здесь одного?
— Ты уже не ребенок, — назидательно произнесла Синь Мэй, убирая его руку. — Покори его своим мужским обаянием. А то вечно ноешь как девчонка — не удивительно, что он тебя за бабу принимает.
— И тебе правда не жалко меня бросать? — слез стало еще больше.
— Не жалко.
Синь Мэй кивнула и похлопала Цююэ. Лиса послушно взмыла ввысь.
— Старайся!
Она помахала рукой на прощание, оставив обхватившего голову руками Тао Гого на поляне, и взяла курс на долину Чунлин.
Там она встретила женатого Чжан Даху и узнала, что Чжэнь Хун ушел в бесконечную медитацию. А после она отправилась к Мэйшаню, где и была оставлена в гостях радушным хозяином.
Так прошел этот бурный день.
На следующее утро Мэйшань-цзюнь вскочил ни свет ни заря и пулей помчался на кухню. Едва переступив порог, он почувствовал божественный аромат рисовой каши с мясом и овощами. Его возлюбленная с закатанными рукавами помешивала варево половником; в лучах утреннего солнца она казалась ему окруженной ореолом святости. Она обернулась и нежно улыбнулась ему.
— Господин Мэйшань, вы выглядите бледным. Вам нужно есть мясо. Я сварила кашу, она совсем не жирная.
Как там пишут в книгах? «Сердце расцвело от радости»? Только сейчас Мэйшань-цзюнь понял истинный смысл этой фразы. Казалось, в его груди лопнули тысячи бутонов, возвещая приход весны. Если бы его прямо сейчас позвали на небеса становиться богом — он бы не пошел.
— Я смотрю, у вас тут закусок маловато, так что я разогрела пару булочек. С кашей будет в самый раз.
Она налила ему полную миску и подала корзинку с дымящимися баоцзы.
Глоток каши, укус булочки… Что такое счастье? Это и есть высшее блаженство! Мэйшань-цзюнь прослезился от умиления и всерьез задумался о вчерашнем сне. Идея взять её в ученицы была гениальной: так он сможет на законных основаниях быть с ней рядом день и ночь…
— Ну как, господин Мэйшань? Вкусно?
Он лихорадочно закивал:
— Пища богов! Ничего подобного не пробовал ни на небе, ни на земле!
— Я рада, что вам нравится, — она улыбнулась.
Тысячи бутонов в его груди мгновенно превратились в бабочек, которые затрепетали крыльями, вызывая в сердце приятную щекотку и истому. Он откашлялся и со всей серьезностью, на которую был способен, спросил:
— Мэй-эр… я вижу по твоему лицу, что у тебя есть предрасположенность к магии. Не хочешь ли ты… ну… стать моей ученицей и заняться самосовершенствованием?
Синь Мэй, с набитым булочкой ртом, ошарашенно уставилась на него:
— Учиться у вас собирать сплетни?
— Н-нет… — Спокойно, только спокойно! — Путь совершенствования — это чтобы стать бессмертной.
Синь Мэй удивилась еще сильнее:
— Стать бессмертной сплетницей?
— Да нет же!..
Мэйшань-цзюнь всхлипнул. Оказывается, в её глазах он был всего лишь «бессмертным сплетником»…
Пока он мучительно соображал, как объяснить ей всё доходчиво, у ворот раздался дробный стук барабана — это был сигнальный инструмент для посетителей. В последнее время обстановка в мире была неспокойной: ходили слухи, что страна Тяньюань точит зубы на империю Цюн, вступив в сговор с мятежниками. Просителей, желавших выведать тайны обоих государств, стало пруд пруди.
Мэйшань-цзюнь раздраженно махнул рукой, вызывая духа, чтобы тот передал: сегодня приема нет. Но Синь Мэй поднялась первой.
— Господин Мэйшань, занимайтесь своими делами. А я погуляю по Обители, здесь очень красиво.
Она потянулась и вышла. Мэйшань задергался, не зная, что делать, и поплелся следом, осторожно спрашивая:
— Ты… э-э… не хочешь, чтобы я составил тебе компанию? Поболтали бы…
«Да мне плевать на этих людишек, я хочу быть только с тобой!» — кричала его душа. Но вслух он этого сказать не решился.
Он смотрел на неё взглядом, полным мольбы и намеков, надеясь на понимание.
Она не поняла ровным счетом ничего и преспокойно скрылась за поворотом.
Мэйшань-цзюнь мрачно развернулся к духам и рявкнул:
— Привезите телегу самого крепкого вина! Если сегодняшние гости не выпьют её до дна — я им и слова не скажу!
Уже ушедшая Синь Мэй услышала слово «вино» и обернулась, помахав рукой:
— Господин Мэйшань, много пить — здоровью вредить!
Он поспешно и радостно закивал, вытянув шею, пока она не исчезла в бамбуковой роще, и только тогда нехотя пошел в главный зал принимать гостей.
Мэйшань-цзюнь никогда в жизни не был так счастлив. Фраза «здоровью вредить» эхом отдавалась в его ушах, и на радостях он проявил чудеса выносливости, осушив за утро несколько десятков кувшинов. В обеденный перерыв он велел духам раздеть пьяных гостей догола и вышвырнуть вон, а сам вприпрыжку помчался на кухню — к своей возлюбленной, которая ждала его с готовым обедом.
Если бы так можно было жить каждый день, он бы согласился стать смертным и пройти с ней через болезни и старость… Хотя нет, болезни и старость — это лишнее. Лучше стать божественной парой: вечно прекрасными среди вечно меняющегося мира.
В тот день просителям посчастливилось увидеть иную сторону легендарного Мэйшаня — он пил и глупо улыбался, словно его лицо вот-вот расцветет персиком. Он был необычайно добр, отвечал на все вопросы и напрочь забыл о своих суровых правилах.
А под вечер явился старый знакомый Фу Цзююнь, ведя за собой одну очень красивую девушку
Добавить комментарий