Быть мужем и женой — задача посложнее, чем рожать детей.
Чья-то рука протянулась и бесцеремонно легла ей на лоб. Синь Мэй почувствовала, как сердце в груди готово выскочить наружу, а ноги подкосились от паники.
Что он задумал?! Неужели прямо здесь?! Тут же… не очень удобно! Согласно инструкции в книге, разве всё не должно происходить в красивой и мягкой постели: сначала ты снимаешь с меня одну вещь, потом я с тебя — и так далее?
— У тебя жар.
Голос Лу Цяньцяо прозвучал над самым ухом, обдав её волной тепла, от которой по коже побежали мурашки.
Что он там сказал? Она была слишком взбудоражена и не расслышала…
— Не стоило пить так много вина. Пошли, я отведу тебя в комнату.
Его рука мертвой хваткой вцепилась ей в поясницу. Рывок — и вот её уже подхватили и потащили, как мешок с рисом.
Странно. Разве он не должен был подхватить её на руки и нести, прижимая к груди? Или хотя бы закинуть на спину? Что это за манера — тащить её под мышкой, будто кулек с крупой?!
Синь Мэй из последних сил задрала голову, чтобы взглянуть на него:
— Лу Цяньцяо, мне так очень неудобно!
Выражение его лица было запредельно невозмутимым. Ни капли нежности или романтики. Голос звучал ровно:
— Когда пьян — всегда неудобно. Потерпи немного, сейчас придем.
Она опешила:
— Я не пьяна!
Он промолчал. Ну да, пьяные ведь никогда не признаются, что они в стельку.
— Я правда не пьяна!
Она просто хотела морально подготовиться, почему это так сложно-то?
Он приподнял локоть, и поза наконец сменилась: из «куля под мышкой» она превратилась в «мешок на плече». Синь Мэй безмолвно пустила две горькие слезы. Оказывается, в его глазах она ничем не отличается от мешка с рисом.
Дворик Синь Мэй находился по соседству с покоями Синь Сюна. Это было уютное место, засаженное сливовыми деревьями — отец выбрал их из-за иероглифа «Мэй» в её имени. Изначально он хотел назвать дочь «Синь Мэй» (Слива), так как в имени покойной жены тоже была «слива» — настолько крепка была их любовь. Но приглашенный для гадания небожитель Юйцин предсказал, что в судьбе девочки не хватает стихии Воды, поэтому «Сливу» заменили на «Мэй» (Берег). По совету того же мудреца отец засадил её двор сливами, символизирующими чистоту и стойкость в холода — говорили, это благотворно скажется на её будущем браке.
Но никакой «благотворности» Синь Мэй в упор не видела!
Обливаясь слезами, Синь Мэй была доставлена в комнату на плече генерала, который тут же пустил в ход Магические Путы. Оказавшись связанной на кровати, она яростно заскрежетала зубами:
— Лу Цяньцяо! Ты опять меня связал!
Он проигнорировал протест. Смочив полотенце в холодной воде, он приподнял её голову и принялся вытирать ей лицо. Движения его были одновременно нежными и неуклюжими, будто он боялся причинить ей боль.
Ну как он может быть таким? Каждый раз одно и то же: на словах вроде заботливый и влюбленный, а поступки — сплошное недоразумение. Есть в мире хоть один муж, который связывает жену Магическими Путами?! Сначала он похитил её и держал в плену, потом бросил в день свадьбы, превратив в посмешище, затем явился с роскошными дарами, заявляя, что хочет быть настоящим мужем, а теперь вот вбил себе в голову, что она пьяна, и связал её…
Он-он-он… Истинное сердце мужчины — игла на дне морском!
Быть мужем и женой — задача посложнее, чем рожать детей.
Видя, что она не шевелится и молчит, лишь сверлит его взглядом, Лу Цяньцяо снова коснулся её лба. На этот раз кожа была прохладной и влажной. Ему явно не хотелось убирать руку; он еще мгновение ласково поглаживал её лоб, прежде чем отстраниться.
— …Теперь тебе лучше? — тихо спросил он.
Она лишь презрительно фыркнула, отказываясь отвечать.
Лу Цяньцяо замялся:
— Ты сегодня какая-то странная.
— Это ты странный! — взорвалась она. — Лу Цяньцяо, я тебя ненавижу! С этого самого момента — ненавижу тебя до самых пяток!
Он не принял это всерьез, лишь заботливо поправил края одеяла:
— Ты сильно перебрала. Спи.
— Как я буду спать, когда я связана, черт бы тебя побрал!
Он на секунду задумался и с тревогой заметил:
— Синь Мэй, если ты и дальше будешь всё крушить, от поместья Синьсе ничего не останется.
Она надулась так, что на губу можно было вешать кувшин с маслом:
— Врешь ты всё! Я вовсе не… это было не… я просто… ну…
— Что? — он совершенно ничего не понимал.
— Ничего! Живо развяжи меня!
Путы мгновенно исчезли. Синь Мэй пулей соскочила с кровати и отвернулась к стене:
— Не выйду за тебя, уходи!
Лу Цяньцяо не обратил внимания на её ребячество. Вместо этого он с легкой улыбкой огляделся вокруг:
— Так вот где ты живешь.
Его представления о женских комнатах ограничивались покоями Ли Чаоян. Та была знатной дамой из рода Боевых Демонов и к тому же вдовой; её обстановка была суровой и простой: на стенах развешано оружие, и ни капли женственности.
Комната Синь Мэй была полной противоположностью.
На изящных окнах висели занавески цвета заката. На большом шкафу из грушевого дерева в беспорядке лежали книги. Здесь не было дорогих ваз или кораллов, зато всё было завалено деревянными заводными человечками, пестрыми глиняными куклами и всякими странными игрушками. Очевидно, это не была «типичная комната благородной барышни», но она была насквозь пропитана духом Синь Мэй.
На маленьком комоде у изголовья кровати стояли две знакомые фигурки — его Небесная Дева и Генерал. Одна — пестрая и великолепная, другой — величественный, с поднятым мечом. Краска на лицах кукол местами стерлась — было видно, что их часто брали в руки и играли с ними.
Лу Цяньцяо взял фигурку Генерала. На спине марионетки была вышита строчка — видимо, эта девчонка позже попросила кого-то сделать надпись.
И эта надпись была… ох, ну и надпись: «Генерал-бабник во всём великолепии».
Его брови невольно дернулись. Он обернулся к ней:
— Генерал-бабник?
Синь Мэй выхватила куклу и прижала к груди как сокровище:
— Это вовсе не про тебя! Уходи! Не смей трогать мои вещи!
Лу Цяньцяо не знал, плакать ему или смеяться:
— Синь Мэй, там должно быть «Генерал конницы» (Бяоци), а не «Бабник» (Пяоцзи)…
— Хм! Ничего не слышу!
Он лишь с улыбкой покачал головой и перевел взгляд на другую часть комнаты. Там стоял небольшой туалетный столик, который, как и ожидалось, был покрыт тонким слоем пыли — Синь Мэй, судя по всему, редко им пользовалась. Он взял баночку румян, открыл — внутри оказался сухой комок.
Взял флакон с маслом для волос — полностью высохло.
Открыл коробочку с пудрой — спрессованные палочки рассыпались в пыль.
Синь Мэй подскочила сзади и вцепилась ему в рукав, скручивая ткань в жгут:
— Здесь нельзя! Не смей тут ничего смотреть!
Видя, как она разволновалась, Лу Цяньцяо похлопал её по макушке:
— Хорошо-хорошо. Я ухожу. Ложись спать.
Он открыл дверь и вышел.
Синь Мэй с облегчением выдохнула. Она тут же схватила тяжеленную шкатулку, высыпала из неё украшения, схватила те самые книги и принялась лихорадочно искать более надежное укрытие.
Внезапно дверь снова распахнулась. Лу Цяньцяо шагнул внутрь со словами:
— Синь Мэй, я забыл свою черную повязку…
От неожиданности она вздрогнула, и книги с шумом рассыпались по полу. Ладно бы остальные, но «Собрание нежных бутонов» было не прошитым томом, а альбомом с отдельными листами. Иллюстрации веером разлетелись по всей комнате. Рисунок под названием «Гуаньинь на лотосе» плавно опустился прямо к ногам Лу Цяньцяо. Он наклонился, чтобы поднять его.
В отчаянии Синь Мэй закричала:
— Смотри на меня! Не смей смотреть на другое!
Он замер и действительно поднял на неё взгляд. Послушно смотрел на неё, игнорируя разбросанные бумаги. К слову, лист в его руке был очень гладким и источал тонкий аромат… Этот запах… он точно его уже где-то слышал…
— Вот и молодец. А теперь аккуратно положи бумажку на стол и развернись…
Она металась перед ним, красная как рак, обливаясь потом от ужаса.
Лу Цяньцяо сосредоточился, пытаясь вспомнить этот аромат, и вдруг его брови сошлись на переносице:
— В этой книге странный запах.
В юности, когда он командовал войсками, враги не раз пытались заманить его в ловушку с помощью «медового капкана». Аромат от этих страниц был в точности похож на запах благовоний «Весенней неги» — Фениксовой пасты. Один дюйм такой пасты стоил пять лан серебра. В отличие от грубых афродизиаков, это средство считалось почти благородным: оно не вызывало бесконтрольной страсти, а лишь навевало определенные фантазии, из-за чего жертве было трудно заметить воздействие.
Тогда он вовремя почуял неладное и уничтожил курильницу. Кто бы мог подумать, что спустя столько лет он снова почувствует этот томительный, дурманящий аромат.
— Синь Мэй, эта книга…
Он не договорил, так как взгляд его опустился на лист в руке. Первое, что он увидел — четыре каллиграфически выведенных иероглифа:
«Гуаньинь на лотосе».
А рядом… сам рисунок.
Лу Цяньцяо лишился дара речи.
Добавить комментарий