Фудзиту Киёно доставили на виллу.
Его отец, Фудзита Нобуо, еще не ложился. Он и без того был не в духе, а завидев сына в китайской ватной куртке, и вовсе вспыхнул. Клинок покинул ножны мгновенно.
Хрусть!
Синяя ткань разошлась под лезвием. Вата, точно белые мотыльки, вырвавшиеся из кокона, брызнула наружу и медленно посыпалась на пол.
Киёно лишь нахмурился и зажмурился. Боли не было — он остался жив. Медленно склонив голову, он произнес:
— Простите, что заставил вас волноваться.
Нобуо убрал меч. Не сказав больше ни слова, он долго мерил сына ледяным взглядом. В пустой зале гулко отозвался его тяжелый голос:
— Сними это.
С этими словами он ушел в свои покои.
Киёно принялся собирать с пола клочья ваты. Слуга тут же подскочил к нему:
— Позвольте мне, господин.
Киёно поднялся. Слуга, глядя на него снизу вверх, добавил:
— Прошу вас, отдайте мне эту одежду.
Киёно расстегнул пуговицы. Когда он стаскивал куртку с левого плеча, от резкой боли на лбу выступил пот. Отдав одежду, он посмотрел на лестницу:
— Моя комната?..
— Всё уже подготовлено.
— Там больше никого?
— Никого, господин.
Киёно облегченно выдохнул и, едва переставляя ноги от усталости, поднялся наверх. Остановившись в дверях, он посмотрел на кровать, и в памяти вновь всплыли те унизительные видения. Простыни были девственно чистыми, но он так и не смог заставить себя лечь — всю ночь он проспал на диване.
Наутро слуга позвал его к завтраку. Спина после ночи на диване нещадно ныла, но за стол Киёно сел, выпрямившись стрункой. Глядя на изобилие еды, он вспомнил черствые лепешки и жидкую кашицу в лагере беженцев, вспомнил жуткие раны на телах несчастных — и аппетит мгновенно пропал.
Нобуо, напротив, пребывал в благостном расположении духа. С едва заметной улыбкой на губах он сел напротив:
— О чем задумался?
Киёно поспешно склонил голову:
— Доброе утро, отец.
Нобуо кивнул и взялся за ложку:
— Откуда рана?
— Завалило обломками стены.
— Позже покажешься военному врачу.
— Не нужно. Пустяки, — настойчиво возразил Киёно. — Я едва не погиб там. Китайцы спасли меня, отвезли в больницу и вылечили.
Нобуо зачерпнул суп:
— Хм.
— Они добрые люди. Я считаю, мы должны помочь раненым и беженцам. У них чудовищные условия, не хватает лекарств, началась эпидемия, — видя молчание отца, Киёно продолжал: — Мы заняли этот город и должны милосердно относиться к безоружным мирным жителям. Они невиновны. Вам следует отдать приказ и запретить солдатам входить на территорию…
Нобуо с грохотом бросил ложку:
— У тебя еще хватает наглости заводить об этом речь! Прятаться в лагере врага, принимать их помощь… Твой брат никогда не допустил бы подобного позора. Он совершил бы сэппуку, чтобы сохранить честь!
— Значит, смерть брата для вас — лишь повод для гордости?
— Он пал за Империю. Это его слава и слава нашего рода! — Нобуо ударил по столу. — А ты не только опозорил фамилию Фудзита, ты втоптал в грязь лицо всей великой Японии!
— Наши солдаты врываются в лагеря и больницы, грабят, насилуют! Я своими глазами видел, как солдат отобрал еду у десятилетнего ребенка! Разве это не позор? В Зоне безопасности полно западных миссионеров и врачей. Неужели армию совсем не заботит дипломатический имидж Японии? Вам плевать на мировое мнение?
Нобуо перебил его:
— Все убитые — мятежники и враги. С мирным населением мы обходимся учтиво. Ты — солдат Великой Японской империи, не давай внешнему блеску обмануть себя. Оставь свою нелепую жалость.
— Отец, не лгите самому себе! Вы же видели горы трупов мирных жителей на улицах! Почему вы закрываете глаза на зверства, которые продолжаются до сих пор? Наши солдаты, как бешеные псы, истязают китайский народ! Они потеряли контроль, потеряли человеческий облик! Я не могу поверить, что это мои соотечественники! Это демоны в людском обличье!
Нобуо спокойно помешивал суп:
— После взятия Нанкина солдаты действительно несколько распустились. Но такой порядок не наводится в одночасье.
— Вы не можете их обуздать или просто не хотите? Это солдаты обезумели или командование попустительствует, закрывая глаза? Если мародерство — это «потеря контроля», то как назвать истребление пленных? Я слышал, что китайских солдат, сдавшихся в плен, казнят поголовно. До смешного нелепо — оправдывать резню тем, что на них не хватает риса и плошек! Что для охраны нужно слишком много людей, а потому проще их уничтожить. Это не просто выплеск ярости за три месяца боев под Шанхаем. Это способ запугать правительство и народ Китая, выставить напоказ военную мощь и заявить о притязаниях Японии на господство в Азии и во всем мире! Это планомерная политика террора!
Киёно вскочил, ударив по столу:
— Двое младших лейтенантов устроили публичное соревнование — кто быстрее убьет сотню человек мечом! Вы — генерал! Вы обязаны навести дисциплину и прекратить эти бесчинства! Иначе наш народ никогда не сможет поднять головы перед миром. Прикажите им не входить в Зону безопасности!
Нобуо вдруг расхохотался. Киёно нахмурился, не в силах снести это издевательство:
— Что здесь смешного?!
Нобуо отхлебнул суп:
— В тебе наконец-то проснулся мужчина.
— Я говорю с вами о Зоне безопасности!
— Сядь. Следи за своим тоном, обращаешься ли ты к старшему или к командиру.
Киёно медленно разжал кулаки:
— Простите. Я был несдержан.
Нобуо пододвинул к нему тарелку с онигири:
— Раз уж они тебя спасли, то в знак благодарности отвезешь им сегодня провизию.
Киёно не поверил своим ушам:
— Правда?
— Сначала ешь. Позже я всё устрою.
— Слушаюсь!
Нобуо сдержал слово: он выделил четыреста цзиней риса, двести коробок консервов и медикаменты для больницы Гулоу. Киёно в своей наивности полагал, что сумел переубедить отца, но у того был свой расчет: он приставил к сыну фотографа, чтобы запечатлеть «человеколюбие» японской армии.
Зверства под маской благодетели! Ложь!
Киёно готов был провалиться сквозь землю от стыда; ему хотелось обмотаться тканью с головы до пят, лишь бы его не узнали.
В больнице помощь приняли. Сейчас было не до гордости: из-за нехватки еды люди страдали от истощения и болезней. Эти запасы могли спасти многих, особенно теперь, когда японцы монополизировали весь рынок продовольствия. К этому времени запасы у беженцев истощились: кто-то выживал на миске каши дважды в день, кто-то, рискуя жизнью, пытался пробраться домой за едой и гибнул от рук патрулей. Ради горстки риса люди шли на кражи или нанимались к японцам стирать и готовить.
Се Чи по-прежнему была в уличном пункте возле школы Цзиньда. Киёно долго терзался, прежде чем решиться подойти к ней. Заслышав стук кованых сапог, беженцы бросились врассыпную, точно увидели сатану. В одно мгновение площадь опустела.
Приказав солдатам ждать в отдалении, Киёно один вошел в палатку. Доктор Ли даже не взглянул на него — лишь плотно сжал губы и ушел вглубь, демонстративно занявшись историями болезни. Се Чи, низко склонив голову, чистила шприцы.
— Тебя зовут… Ваньчжи, — Киёно протянул ей матерчатый мешочек, который всё это время сжимал в руке. — Я принес… тебе… еду.
Се Чи взяла метлу и принялась мести пол, не удостоив его взглядом. Он последовал за ней:
— Здесь фрукты… конфеты… шоколад. Печенье.
— Забирай.
Киёно не отступал:
— У меня нет… злых намерений. Я хочу… помочь вам. Я сделаю так… чтобы они больше… не беспокоили тебя.
Се Чи выпрямилась и смерила его ледяным взглядом:
— А ты можешь сделать так, чтобы они не беспокоили всех китайцев? Можешь заставить их убраться из Нанкина?
Киёно понурился:
— Это… пока не в моих силах. — Но тут же вскинул глаза, твердо добавив: — Но я буду… стараться.
Се Чи снова наклонилась над метлой:
— Я поначалу думала, что ты, может, японец-коммерсант или просто мирный житель, приехавший сюда жить. — Она горько усмехнулась. — Оказалось, глаз замылился. Ты, выходит, офицер.
— Я еще не… я только прибыл… в Нанкин, — он отчаянно пытался объясниться на ломаном языке. — Я не убивал… китайцев. Я хочу… чтобы мы… жили в мире.
Видя, что она не реагирует, он помолчал и спросил:
— Тогда почему… ты… не убила меня?
— Мы не такие, как вы. Китайцы не убивают мирных и пленных. — Се Чи отпихнула метлой пустой футляр от иглы у его ног. — Наверное, вы принимаете это милосердие за слабость или глупость.
— Нет!
Се Чи посмотрела на японских солдат в отдалении — впервые они стояли так смирно, и это выглядело как дурная шутка.
— «Поиск остатков армии»… какой благородный предлог. Будь ваша воля, вы бы вырезали весь Китай и обесчестили всех наших женщин.
— Нет! Это не так! — Он отрицал, но не мог отрицать очевидную реальность. — Прости.
— Если бы одним «прости» можно было заслужить прощение сотен тысяч погибших душ, то убивать было бы слишком легко.
— Я… постараюсь искупить. — Он снова протянул мешочек. — Пожалуйста… возьми. Спасибо тебе… за заботу.
— Уноси. Мне не нужно. — Се Чи ушла прочь.
Киёно в растерянности подошел к маленькому мальчику-сироте, забившемуся за столб. Присев на корточки, он достал печенье:
— На, съешь.
Ребенок не шевелился от страха.
— Бери же.
Фотограф тут же подскочил, чтобы запечатлеть момент. Щелк! Киёно резко обернулся и рявкнул:
— Не снимать!
От этого крика мальчик зашелся в рыданиях и бросился наутек. Киёно бессильно опустил мешочек на землю:
— У меня нет… зла.
Он начал медленно отходить. Когда фотограф попытался сделать еще один снимок исподтишка, Киёно выхватил камеру и разбил ее вдребезги о камни:
— Еще раз снимешь — и закончишь так же!
Фотограф понурился. Киёно подошел к дверям пункта, глядя на Се Чи:
— Если будет… нужна помощь… зови меня. Мое имя — Фудзита Киёно. Я пришлю… двух солдат для охраны больницы. Можешь не бояться… возвращайся.
Доктор Ли вскинул на него глаза, презрительно усмехнулся и продолжил писать. Киёно, не дождавшись ответа, молча ушел.
Как только стук сапог затих, Ли отбросил ручку:
— Этот малый на тебя запал?
Се Чи промолчала.
— Сяо Се.
— Да.
— Может, тебе всё-таки обстричь волосы еще короче?
— Не надо.
— Черт бы его побрал, — бормотал Ли, — совсем не похож на военного. Знай я это раньше, прирезал бы на месте. Почему на нем нет клейма войны? Он что, из канцелярии?
Се Чи пододвинула к нему коробку с медикаментами:
— Мы его спасли, теперь уже поздно жалеть. Вместо того чтобы мучиться этим вопросом, лучше займись делом.
Едва Киёно покинул Зону безопасности, люди отца отвезли его за город. По пути им то и дело попадались привязанные к столбам китайцы — японские солдаты использовали их как живые мишени для отработки ударов мечом. Он мог остановить одного, двоих, троих… но он не мог остановить всю армию.
Фудзита Нобуо сменил форму на темно-синее кимоно самурая. За поясом у него было два меча. Он стоял, подбоченясь, и смотрел на деревья вдали.
— Отец, — подошел Киёно.
Неподалеку на столбах были распяты трое мужчин.
— Что вы собираетесь делать? — спросил Киёно.
Нобуо обернулся:
— Это трое китайских солдат. Прятались в подвале до сегодняшнего дня, пока их не вытащили. — Он жестом велел подчиненному подать меч. — Любая сила, посягающая на сопротивление Японии, должна быть искоренена.
Киёно застыл перед знакомым клинком, охваченный смятением и ужасом.
— Этот меч был дарован тебе Императором по окончании академии. Обнажи его. Скрестим клинки.
— Отец, я…
— Возьми его! Покажи мне силу лучшего выпускника. — Нобуо выхватил свой меч. — Не позволяй руке, слишком привыкшей к перу, забыть, что когда-то она сжимала сталь.
Киёно коснулся рукояти. Он не прикасался к этому мечу три года, но стоило пальцам обхватить кожу оплетки, как ладонь вспомнила знакомую тяжесть.
Добавить комментарий