— Японцы вошли в город. Приходили уже трижды, забирали всех, кто хоть каплей похож на военных. Говорят, на улицах резня, не щадят ни детей, ни стариков. А женщин… — медсестра стиснула зубы, не в силах продолжать. — Не смей выходить. Для молодого мужчины там верная смерть.
Сяо Ванъюнь откинул одеяло, собираясь встать, но резкая боль в голени заставила его едва не рухнуть на пол. Медсестра подхватила его:
— Тебе только что наложили швы!
— Мне нужно идти.
— Снаружи японцы, зачем тебе туда?
Сяо Ванъюнь мягко, но настойчиво отстранил её:
— Прошу, дайте пройти.
— Нельзя! — Медсестра вцепилась в его рукав. — Швы разойдутся!
— Сяо Ванъюнь.
Он обернулся на голос. Перед ним стояла высокая женщина в форме медсестры. Даже по одним глазам он сразу узнал её:
— Ваньчжи? Ты как здесь оказалась?
Медсестра, видя, что они знакомы, выдохнула:
— Тогда сама сделай ему перевязку.
— Хорошо. — Се Чи подошла ближе. — У тебя множественные раны, тебе нельзя двигаться.
— Я думал, ты уехала, — помрачнел Ванъюнь. — Та медсестра сказала, японцы убивают всех подряд? Насилуют? — Он не смог заставить себя произнести это грязное слово до конца.
— Да. И солдат, и мирных. Но это госпиталь Гуллоу, он внутри международной зоны безопасности. Здесь спокойнее.
— Шоуюэ осталась дома, я должен вернуться за ней.
— Ты идешь на верную смерть? — Се Чи взглянула на его рану. — Я схожу проверю.
— Нет! Эти скоты потеряли человеческий облик, тебе нельзя на улицу.
— Я знаю каждую подворотню, они меня не поймают. — Се Чи наклонилась и начала разматывать бинты. — Сейчас у них банкет по случаю победы, на улицах их немного.
Рана на ноге требовала обработки, и от боли Ванъюнь крепко вцепился в одеяло. Се Чи заговорила, чтобы отвлечь его:
— Как ты попал в Нанкин? Люди из кожи вон лезут, чтобы выбраться, а вы прете внутрь.
— Отец Шоуюэ вернулся за делами и погиб под бомбежкой. Я поехал с ней уладить похороны, а потом пути отрезали.
Се Чи закончила перевязку:
— Мертвым всё равно, они лишь кости. Не стоило вам приходить.
Сегодня около двух часов дня.
Цзян Шоуюэ места себе не находила: Ванъюня не было слишком долго. Еды в доме не осталось, а у неё под крылом собралась целая толпа беженцев. Взрослые могли потерпеть, но среди них были дети.
Выйти она боялась. Двое новоприбывших беженцев рассказали, что японцы на улицах обезумели: убивают любого мужчину, будь то крепкий парень, двенадцатилетний мальчишка или старик за шестьдесят — всех клеймят «китайскими шпионами в штатском».
Шоуюэ поспешно собрала все военные куртки, которые она вчера подобрала на улице, чтобы люди могли согреться, и сожгла их на заднем дворе. Глядя на ярое пламя, она чувствовала, как к горлу подступает ком. В голову лезли страшные мысли: Сяо Ванъюнь мог уже не вернуться.
Она присела на корточки и разрыдалась, кусая кулаки. Если бы не она, он бы не оказался в этой западне.
Вдруг со двора донеслись крики и топот. Шоуюэ вскочила. Навстречу ей бежали мужчина и две женщины.
— Что случилось? — перехватила она одну из них.
— Японцы! Перелезли через стену!
Шоуюэ вытерла слезы, расправила плечи и решительно пошла к парадному входу.
— Бегите, госпожа, не ходите туда! — пыталась остановить её женщина.
— Спрячьтесь.
Цзян Шоуюэ в своем шелковом ципао, дорогом пальто и туфлях на каблуках выглядела среди этого хаоса чужеродно, как экзотический цветок. Японские солдаты, увидев её, возбужденно загомонили, хватая её за руки.
Она долго жила с отцом в Шэньяне, знала многих японцев и немного говорила на их языке. Она резко прикрикнула на солдат, требуя позвать командира.
Унтер-офицер в это время запихивал за пазуху найденную нефритовую статуэтку. Шоуюэ встала за его спиной:
— Прикажите своим людям прекратить! Ваши действия нарушают международные конвенции…
Офицер обернулся, потирая подбородок. Он бесстыдно оглядел её с ног до головы, совершенно не слушая, что она говорит.
— Если вы продолжите грабежи и насилие над женщинами, я сообщу об этом полковнику Аота и в японское консульство!
Офицер не знал никакого Аота. И плевать он хотел на консульство — все вокруг делали то же самое, это было молчаливо дозволено.
Он подошел к ней, намереваясь коснуться щеки. Шоуюэ влепила ему звонкую пощечину. Офицер лишь ухмыльнулся:
— Мне такие нравятся.
Этим зверям было плевать — перед ними шестидесятилетняя старуха или ребенок. Тех, кто был посимпатичнее, ждала еще более страшная участь. После актов насилия японцы редко оставляли живых, но, не желая тратить пули, чаще использовали штыки.
Цзян Шоуюэ за всю жизнь не произнесла ни одного бранного слова. Даже сейчас она не могла выдавить из себя ругательство.
Офицер был первым. Обнаружив, что она девственница, он пришел в неописуемый восторг. Он отрезал прядь её волос — среди японских солдат считалось, что такой «трофей» служит оберегом от злых духов.
После него в комнату заходили другие. Шоуюэ больше не кричала. Она лежала с полуоткрытым ртом, глядя остекленевшим взором в потолок. Слезы текли сами собой. В комнате стоял лишь ритмичный скрип кровати.
Через два часа пришла новая группа солдат — прошел слух, что в доме «особо красивая китаянка». Те, кто еще не закончил, с руганью выгоняли их, заставляя ждать своей очереди у дверей. Солдаты курили, смеялись и обсуждали добычу:
— Реально красавица.
— Кожа белая, как снег.
— Надо забрать её с собой в казармы.
Се Чи, переодевшись в свою одежду, осторожно вышла из госпиталя. К её раздражению, Сяо Ванъюнь, прихрамывая, увязался за ней.
— Зачем ты идешь? — шикнула она.
— Я не могу просто сидеть.
— Ты не сможешь убежать от патруля и погубишь и себя, и меня. Вернись!
— Я пойду сам, — упрямо ответил он.
— В этой темноте среди руин? Ты даже дорогу к дому Цзян не найдешь.
Ванъюнь замолчал. Он и впрямь плохо ориентировался в разрушенном городе.
— Ладно, — сдалась Се Чи. — Но держись за мной шаг в шаг.
Им повезло — патрули не встретились. У ворот дома Цзян Се Чи заметила, что засов не заперт. Она толкнула дверь, и оба замерли.
Весь двор был завален трупами.
Ванъюнь, спотыкаясь, бросился внутрь. Он падал, полз, вскрикивал. Се Чи вместе с ним переворачивала тела, но Шоуюэ среди них не было.
— Её здесь нет! — Ванъюнь в отчаянии забил себя кулаками по голове. — Это я виноват! Нельзя было оставлять её одну!
Се Чи схватила его за руки. Надежды было мало, но она попыталась успокоить его:
— Смотри, задняя калитка открыта, там много следов. Может, она убежала.
Снаружи послышались голоса. Се Чи зажала ему рот и затащила в дом. Ввалились трое японцев. Они шумно рылись в вещах, ворча:
— Всё уже выгребли до нас! Ничего не оставили.
— О, а вот это вроде ничего…
Се Чи прижалась к стене. Ванъюнь прошептал:
— Сколько их?
— Трое.
Он достал перочинный нож, но Се Чи перехватила его руку:
— В таком состоянии ты им не соперник. — Она забрала нож. — Сиди тихо.
Дом был большой, и солдаты разбрелись. Се Чи тенью последовала за коротышкой, который рассматривал свиток на стене. Он даже не успел вскрикнуть — она зажала ему рот и одним точным движением перерезала горло.
— Фукуи! Тут ваза, выглядит дорого! — крикнул второй из соседней комнаты. — Фукуи?
Солдат вышел в коридор с вазой в руках. Увидев перед собой Се Чи, он опешил:
— Красотка (хуа-гу)…
Договорить он не успел: нож вошел ему в горло. Ваза с грохотом разлетелась.
Третий японец мгновенно вскинул винтовку:
— Фукуи! Фудзино!
Тишина. Поняв, что дело плохо, он начал осторожно продвигаться вперед. Вдруг сзади раздался скрип. Он резко обернулся и выстрелил. Ванъюнь, увернувшись, бросился на него. Они сцепились на полу.
Книжный червь не мог тягаться с солдатом. Японцу удалось подмять Ванъюня под себя и начать душить. Тот вслепую нащупал тяжелую табуретку и с диким воплем обрушил её на голову врага.
Прибежавшая на шум Се Чи увидела жуткую картину: Ванъюнь сидел верхом на японце и продолжал в исступлении крушить его лицо в кровавое месиво.
Она схватила его за плечи:
— Довольно! Он мертв!
Сяо Ванъюнь, весь в брызгах крови, тяжело дышал. Се Чи потащила его к выходу:
— Уходим. Быстро!
Она привела его обратно в госпиталь, но на рассвете Ванъюнь снова сбежал. Наплевав на раны, он полдня метался по зоне безопасности, сверяя списки беженцев.
Он был в черном пальто и на фоне серых и синих курток толпы выглядел очень заметно. А-Жу увидела его издалека:
— Это профессор Сяо?
Мэн Юань вгляделась — сердце екнуло. Это был он.
Они подбежали к нему:
— Профессор Сяо!
Он обернулся. Всегда безупречный и аккуратный, сейчас он выглядел как старик: волосы всклокочены, очки в грязи, на лице — печать глубокого горя. Увидев их, он лишь бросил:
— Срочно состригите волосы. Обе.
Мэн Юань коснулась своей длинной косы и промолчала.
— Профессор, почему вы в Нанкине? — спросила А-Жу.
— Дела были… — Он не нашел имени Шоуюэ в списках и уже собирался идти в следующую зону.
— Но тут же война! Что вы ищете?
— Долго объяснять.
— Вы ранены?
Ванъюнь уже не чувствовал боли в ноге:
— Пустяки.
Мэн Юань молчала, но когда он уже собрался уходить, тихо позвала:
— Господин Сяо.
Он обернулся:
— Что?
Она покачала головой:
— Ничего… Берегите себя.
— И вы тоже.
Как только он отошел, А-Жу толкнула подругу в бок:
— Почему ты ничего больше не сказала?
Мэн Юань смотрела ему в спину:
— Не надо. Ему сейчас не до нас. Он будто не здесь.
От потери крови и истощения Ванъюнь не дошел до ворот и рухнул в обморок. Мэн Юань бросилась к нему:
— Господин Сяо!
Японцы словно взбесились: убивали мужчин, насиловали женщин. Берег реки был завален горами трупов.
От семьи Ян остался лишь одиннадцатилетний мальчик. Его мать, раздетую донага, со срезанной грудью, пригвоздили штыком к стене. Отцу нанесли двадцать ножевых ранений, вырвали глаз и засунули ему же в рот. Четырехлетнего братишку разрубили надвое ударом меча сверху вниз.
Хэ Фэн отбил мальчика у двух солдат, но опоздал. Ребенка изнасиловали и искалечили. Между ног мальчика не переставая текла кровь. Одежда на нем была в клочья. Хэ Фэн снял куртку с его мертвого отца и укутал ребенка. Мальчик еще был в сознании и в ужасе пытался отползти.
Хэ Фэн поднял его на руки:
— Не бойся. Я свой. Китаец.
Госпиталь был забит ранеными. У Се Чи не было времени искать Ванъюня. Врачи и профессиональные медсестры бежали из города еще до оккупации. Те, кто остался, были волонтерами из зоны безопасности — они умели только бинтовать и дезинфицировать.
Се Чи, чей магазин был уничтожен, а жилье занято, осталась в Гуллоу и работала под началом американского врача, которому её рекомендовал Сюэ Динцин.
Она не спала вторые сутки, постоянно выезжая с санитарными группами за ранеными. Японцы не трогали их, пока рядом были американцы.
Им нужно было заехать в женский университет Цзиньлин за двумя тяжелыми беженцами. Улицы были усеяны останками. Женские тела лежали прямо на дорогах — их переезжали машины, топтали кони, превращая в бесформенную массу. Местами горы трупов были такими высокими, что санитарной машине приходилось останавливаться, а людям — выходить и растаскивать тела к обочинам. Земля была липкой от черно-красной крови.
Одна из медсестер не выдержала и начала рвать у стены. Се Чи похлопала её по спине:
— Пошли. Надо работать.
В университете собрались сотни женщин. Услышав звук мотора, они в ужасе сжались, решив, что вернулись японцы. Увидев врачей, они начали умолять забрать их или остаться.
Се Чи, едва стоявшая на ногах от усталости, выкатывала носилки. Вдруг за воротами раздался мужской голос:
— Спасите его. Он еще дышит.
Гул канонады, скрип колес, свист ветра — всё в один миг стихло для неё. Только эти пять слов ударили в голову, мгновенно прогнав сон.
Она бросилась к выходу. Краем глаза увидела, как в машину заносят ребенка. Она не могла ошибиться.
— Кто его принес?! — схватила она санитара.
— Солдат какой-то.
— Куда он пошел?
Санитар махнул рукой в сторону запада и побежал помогать врачу.
Се Чи выбежала на улицу. Она увидела силуэт, перемахивающий через груду обломков. Она не смела кричать — просто бежала вслед, задыхаясь.
Как только она перелезла через стену, чья-то широкая ладонь перехватила её запястье и грубо прижала к разбитой кладке.
Добавить комментарий