Хэ Фэн вломил родственнику главного редактора «Шэньцзин Шибао» — он не особо вслушивался в чины, когда бил. Теперь он сидел в кабинете, безучастно глядя на зеленую лампу на столе.
Сагава постучал по столу, привлекая внимание. Хэ Фэн неохотно поднял на него взгляд.
— Господин Кикути в ярости. Он звонил в Токио. Твой отец не смог до тебя дозвониться и набрал мой номер. Он требует, чтобы ты лично явился и извинился.
— Не пойду.
— Ты сломал ему три ребра. Он грозится поднять шум в прессе. Ты же знаешь его связи в Мукдене — если дело раздуют, всем будет несладко, — Сагава тяжело вздохнул. — Сейчас мир пристально следит за Маньчжурией. Недавно чуть не всплыла история с медицинскими исследованиями… Ты ведешь себя в Синьцзине слишком вызывающе. Смерть той китаянки едва удалось замять. Неужели ты хочешь опозорить семью и Империю? Хочешь, чтобы отец отозвал тебя в Токио?
«Трепло», — подумал Хэ Фэн. Слушать это было невыносимо. Он нехотя поднялся:
— Ладно. Пойду.
Этим вечером был всего один поезд на Бэйпин. Хэ Фэн рассчитал время и сначала заехал в госпиталь.
Стоило ему войти в палату, как «маленький Кикути» едва не задохнулся от злобы. Морщась от боли, он разразился тирадой на ломаном японском. Хэ Фэн спокойно подошел к кровати и поставил букет цветов.
— Я этого так не оставлю! Извинения не помогут, я доложу о твоих бесчинствах!
Хэ Фэн, засунув руку в карман, молча встал у окна. Это пренебрежение взбесило Кикути еще сильнее:
— Ты что, оглох?! Ты слышишь, что я тебе говорю?!
Хэ Фэн обернулся. Заметив на тумбочке пачку сигарет, он подошел, вытряхнул одну и прикурил.
— Раз тянет курить, значит, болит не так уж сильно.
— Убирайся вон!
Хэ Фэн глубоко затянулся, наклонился и выпустил дым прямо в лицо японцу.
— Ты!..
Хэ Фэн вызывающе усмехнулся и вставил сигарету ему в рот. Кикути тут же выплюнул её, не смея шевельнуться, и лишь продолжал надрывно орать.
Хэ Фэн закурил вторую и снова встал у окна, давая парню выплеснуть гнев. Когда сигарета догорела, он подошел к кровати, с силой вдавил окурок в пепельницу и посмотрел на Кикути сверху вниз холодным, пустым взглядом.
Лицо японца побагровело, он задыхался от крика, грудь ходила ходуном, а лицо искажалось от боли в ребрах. Глядя на эту гримасу, Хэ Фэн едва сдерживал смех. Он наклонился и «заботливо» похлопал его по груди:
— Я пришел, и это уже большая честь для тебя. Не надо было меня оскорблять. Пикнешь еще хоть слово — я переломаю тебе позвоночник, будешь всю жизнь в коляске сидеть.
Кикути дрожащей рукой попытался оттолкнуть его:
— Я… я всё расскажу дяде.
— Хоть прадеду жалуйся, — Хэ Фэн похлопал его по щеке. — Ты ведь первый раз в Синьцзине? Видимо, не слыхал обо мне.
Он вдруг резко вскинул руку, выставив два пальца прямо перед глазами японца. Тот в ужасе зажмурился.
Хэ Фэн со смехом выпрямился:
— Не нервничай, я не собираюсь тебя ослеплять.
— Людей! Врача! Уберите его!
Хэ Фэн глянул на часы — время поджимало.
Он взял с тумбочки апельсин, быстро очистил его, половину запихнул себе в рот, а вторую — в рот Кикути. Тот закашлялся, давясь, мякоть разлетелась по лицу, а боль в груди снова заставила его скорчиться.
— Тише, не волнуйся так, — Хэ Фэн поправил ему одеяло.
Кикути отчаянно зажал кнопку вызова врача. Но пока Хэ Фэн был здесь, в палату никто не смел войти.
Он перехватил запястье японца и аккуратно убрал его руку под одеяло:
— Всё, угомонись.
Кикути выглядел так, будто вот-вот разрыдается. Хэ Фэн уложил и вторую его руку:
— Прости, не стоило ломать тебе три ребра. Когда поправишься, я встану смирно и разрешу тебе ударить в ответ, идет?
Тот лишь обиженно поджал губы.
— Всё еще недоволен? — Хэ Фэн с улыбкой достал пистолет. Кикути вжался в кровать, но Хэ Фэн просто вложил оружие ему в ладонь: — Ну, хочешь — пристрели меня прямо сейчас.
Кикути не посмел. Если он выстрелит, семья Коикэ его уничтожит, а старший брат этого безумца, Коикэ Таити, сдерет с него десять шкур. На самом деле он просто хотел припугнуть этого Рюдзи. Раз тот извинился и дал «сохранить лицо», стоило просто признать, что ему не повезло встретить живого дьявола, и забыть об этом.
Он уже хотел что-то сказать, но Хэ Фэн опередил его:
— Я терпеть не могу угроз. Ты ведь знаешь, что я не подарок. Мой брат, мой отец, моя мать — мы все не подарки. Так что не ищи проблем. Лежи смирно и лечись. Будешь шуметь — я отправлю тебя жаловаться на тот свет.
Японец только открывал и закрывал рот, не в силах вымолвить ни слова.
Хэ Фэн почистил еще один апельсин и сунул ему дольку:
— Сладкий. Ешь.
Под его ледяным взглядом Кикути послушно проглотил угощение.
— Вот и славно. Мы же подданные великой Японии, должны жить в гармонии, — Хэ Фэн, доедая апельсин, направился к выходу. — Скорейшего выздоровления.
В коридоре он столкнулся с медсестрой.
— Заходи.
Когда она поравнялась с ним, Хэ Фэн преградил ей путь рукой и игриво вскинул бровь:
— Где ты живешь, красавица?
Медсестра то бледнела, то краснела от страха. Нагнувшись, она проскользнула под его рукой и юркнула в палату.
Хэ Фэн со смехом посмотрел ей вслед и бросил апельсиновую корку ей вдогонку. Девушка, вспыхнув до корней волос, бросилась к больному, не смея поднять глаз.
Хэ Фэн покинул больницу. Он поднялся на крышу дома неподалеку от вокзала и минут пятнадцать сидел там, подставляя лицо ветру.
У обочины остановилась рикша, и из неё вышла Се Чи. У Хэ Фэна было острое зрение — он не сводил с неё глаз. Она вышла всего с одним чемоданом. Он не знал точно, что внутри, но о цели её визита догадывался безошибочно.
Тогда, пять лет назад, он искал её больше месяца.
Китай огромен. Без денег и связей искать человека — всё равно что иголку в стоге сена. Шахту взорвали, семья погибла. Он не мог вечно предаваться чувствам — жажда мести вытеснила всё остальное.
Хэ Фэн и Цин Янцзы собирались на Северо-Восток. Перед отъездом их нашел человек по имени Шэнь Чжань. Когда-то он был ученым, но по воле судьбы стал предводителем повстанцев в маньчжурских горах. Он был близким другом Хэ Чжанхуэя. Хэ Фэн видел этого «дядю» один раз в пятилетнем возрасте, прежде чем тот ушел служить государству и связь прервалась.
Хэ Фэн рвался бить японцев, но Шэнь Чжань взял только Цин Янцзы. Для Хэ Фэна он выбрал иной путь.
Мать Хэ Фэна, Ло Линшу, училась в Японии. Там она забеременела, а вернувшись в Китай, попала в засаду бандитов и была увезена в логово. Ребенок, которого она носила, действительно был японцем. Настоящего отца Хэ Чжаня звали Коикэ Ёсимура — он был учителем Ло Линшу и влиятельной фигурой в японских экономических кругах. Позже она бросила мужа и сына, вернулась в Японию, возобновила отношения с Ёсимурой и вышла за него замуж. Плен в бандитском логове она считала позором всей жизни и скрывала это от мужа. Коикэ Таити был сыном Ёсимуры от первого брака, а значит — сводным братом Хэ Чжаня. У Ло Линшу в новом браке детей не было, и когда «родной сын» внезапно нашелся, она, несмотря ни на что, была счастлива.
Хэ Фэн и Хэ Чжань оба пошли в мать — сходство было разительным. Спустя десять лет разлуки Ло Линшу не смогла бы отличить одного от другого. Время не тронуло её красоту — она оставалась элегантной и статной женщиной, которую муж боготворил. Так Хэ Фэн пустил корни в Токио. Четыре года он стискивал зубы, окруженный учителями, и бесконечно учился. Учился! Учился…
В начале прошлого года он вернулся в Китай. Но правительство было бессильно: сначала сдало четыре восточные провинции, потом позволило врагу бесчинствовать на севере. Шэнь Чжань официально служил государству, но тайно поддерживал связь с коммунистами, помогая антияпонским добровольцам. У Хэ Фэна не было политических пристрастий. Когда родина в опасности, любой, кто бьет врага — свой.
За этот год с лишним в Маньчжурии он создал себе репутацию ничтожества. Для японцев он был балластом, для китайцев — подонком, для предателей — объектом насмешек. С виду — избалованный сынок влиятельной семьи, прожигатель жизни. На деле же — человек, проникший в высшие круги японского командования, добывающий и передающий бесценные сведения.
О его тайне знали лишь трое: Цин Янцзы, ушедший в армию, Шэнь Чжань и он сам. Он не смел открыться Се Чи, даже если подозревал, что она «своя». Его роль была слишком ценной, любая ошибка могла стать фатальной.
Он верил, что настанет день, когда они встретятся под чистым небом.
И тогда он сможет открыто представиться ей снова:
— Меня зовут Хэ Фэн. И я — китаец.
Се Чи не задержалась в Бэйпине. Попрощавшись с Сяо Ванъюнем, она уехала в Тяньцзинь, а оттуда — в Нанкин. По возвращении всё казалось прежним, но в то же время — безвозвратно изменившимся.
Снова она увидела Сяо Ванъюня только зимой. Он приехал в Центральный университет с лекциями на пять дней. Дела в её мастерской ципао шли в гору: она заработала немало, и большую часть денег тайно перечисляла сопротивлению. Недавно закрытый крупный заказ позволил ей пригласить Сяо в роскошный отель «Фучан».
Сяо Ванъюнь, глядя на накрытый стол, только сокрушался о расточительстве. Се Чи лишь отмахнулась:
— Такое бывает раз-два в год.
После обеда они пошли в театр. Сяо обожал оперу и каждый раз заставлял её посещать по четыре-пять представлений. Се Чи привела его в крошечный, почти пустой театрик с облезлой мебелью. Сяо надеялся на талант актеров, но стоило герою открыть рот, как он потерял интерес.
Се Чи же слушала с упоением, пощелкивая семечки.
В зал вошел мужчина в длинном халате. Се Чи толкнула Сяо локтем и прошептала, кивнув на вошедшего толстяка:
— Видишь того жирдяя, что присел?
— И что?
— В последнее время он крутится у Юйхуатая. Подозрительный тип. Я следила за ним пару дней: он общается с хозяином рисовой лавки. Оставляет записки в щели между кирпичами под скамьей, а тот их забирает. Уже дважды видела.
— Не лезь не в свое дело.
Се Чи хмыкнула:
— Считай, что мне просто скучно.
Девушка с косичками разносила чай. Проходя мимо, она покачнулась от толчка какого-то верзилы, но Сяо вовремя подхватил её:
— Осторожнее.
Девушка, не переводя дыхания, уставилась на спасшего её мужчину и не смогла отвести взгляд. Сяо помог ей встать и убрал руки.
— Почему вы так на меня смотрите, барышня? — смутился он.
Она улыбнулась:
— Чай будете?
— Нет, спасибо.
У Се Чи пересохло во рту от семечек:
— А мне подлей.
Девушка подошла к ней:
— Вы муж и жена?
— Нет, — ответил Сяо.
Девушка кивнула и, сияя, ушла. Се Чи прыснула в чашку.
— Чему ты смеешься? — недоумевал Сяо.
— Твоё лицо — просто магнит для женщин.
— …Не говори чепухи.
— Как там твоя барышня Цзян? Всё еще не решился?
— Я еще ничего не говорил.
Се Чи едва не поперхнулась:
— Чего вы ждете?! Другие на вашем месте уже бы детей нянчили.
При этих словах в её памяти всплыло лицо Хэ Фэна. Настроение мгновенно испортилось, она с грохотом поставила чашку.
— То солнце, то тучи, — Сяо поправил манжеты. — С таким характером ни один мужчина тебя не выдержит.
Се Чи промолчала. Сяо снова посмотрел на толстяка в углу:
— И что ты собираешься делать?
— Понаблюдаю еще.
На следующий день Се Чи вернулась в мастерскую. Там её ждала гостья.
На улице шел дождь, и Се Чи подумала, что девушка просто зашла переждать непогоду. Помощница А-Жу забрала зонт, встряхнула его и повесила на крючок.
Заметив хозяйку, незнакомка встала:
— Вы вернулись!
Се Чи озадаченно посмотрела на неё — гостья вела себя так, будто сама была здесь хозяйкой.
— Здравствуйте.
Девушка подошла ближе, лучезарно улыбаясь:
— У вас тут всё так дорого… Вот разбогатею и обязательно что-нибудь куплю.
— Буду рада.
— Меня зовут Мэн Юань.
— Очень приятно, барышня Мэн.
Се Чи зашла за прилавок и открыла гроссбух — в дождь работы было немного, можно и счета посчитать. Она защелкала костяшками счетов, но, заметив, что Мэн Юань не уходит, спросила:
— У вас еще какое-то дело?
— Нет.
— Могу одолжить зонтик.
— Не нужно, я подожду немного, — Мэн Юань облокотилась на прилавок. — Вам помощница не нужна?
— Нет.
А-Жу, вышивавшая в углу, вставила:
— А почему бы и нет? Дела идут в гору, лишние руки не помешают.
Се Чи продолжала считать. Мэн Юань подперла подбородок рукой:
— А когда тот господин, что был с вами вчера, придет снова?
Се Чи даже не подняла головы:
— Даже не надейся, у него есть невеста.
— Он холост, я узнавала.
Се Чи усмехнулась:
— Вспомнила тебя. Девчонка из театра, что чай разносила.
— Я вообще-то актриса. Просто сейчас дела в театре плохи, вот и подрабатываю.
— Понятно.
— Так когда он снова будет в Нанкине?
— Не знаю, — Се Чи отложила кисть и посмотрела на неё. — Ступай домой.
— Там же ливень.
— Тогда посиди еще, — Се Чи вернулась к счетам.
В лавке воцарилась тишина. Лишь мерно постукивали костяшки счетов под аккомпанемент дождя за окном.
Добавить комментарий