А-Лэ огляделась по сторонам: повсюду мерцали огни костров, в лагере не прекращалось патрулирование, доносился привычный гул голосов. Однако здесь, где они стояли, было тихо — ранее барышня приказала никому не подходить близко, чтобы не мешать сну Се Яньлая.
Сказать по правде, А-Лэ ничуть не удивилась, увидев, как Се Яньлай внезапно притянул барышню к себе. Наверное, потому, что видела подобное и раньше. Когда только-только погиб генерал, барышня долго держала всё в себе, и лишь после пары резких слов Се Яньлая наконец разрыдалась. А когда она уснула от истощения, именно он на руках отнес её отдыхать.
А теперь вот Се Яньлай снова довел барышню до слез. Ну, может, дело в ване Чжуншане. А-Лэ вздохнула: то, что произошло, было действительно страшно. Она сама до последнего мига не верила, что они выйдут из резиденции вана живыми.
Барышня ведь тоже человек, как ей не бояться?
Страх барышни некому было выслушать, так что пусть уж поплачет, поспорив с А-Цзю — так ей станет легче. А-Лэ присела на корточки и, обхватив колени, стала смотреть на звезды. Весеннее небо было куда красивее зимнего.
Се Яньлай смотрел на сияющую россыпь Млечного Пути.
— На самом деле, тебе не стоит думать о ней как о матери, — произнес он. — Помимо того, что она тебя родила и вас связывают узы крови, она прежде всего… Му Мяньхун.
«Разве это не одно и то же?» — Чу Чжао захотелось усмехнуться. Она и есть Му Мяньхун. Она уже начала поднимать голову, но ладонь Се Яньлая тут же легла ей на макушку, удерживая на месте.
— Я имею в виду: она — личность. Воспринимай её как отдельного человека, а не через призму материнства.
— Ваша связь, скажу прямо, была очень короткой. Но от этой короткой связи тебе не избавиться до конца жизни.
— Возможно, она и сама в растерянности.
— Знаешь… может, наши родители иногда тоже жалеют, что родили нас.
— Не будь нас, они жили бы куда свободнее и спокойнее.
— Помню, когда я был маленьким и доводил мать до белого каления, она кричала мне: «Если бы не ты, я бы жила совсем другой жизнью!».
Он смотрел на звезды, и мысли его унеслись далеко в прошлое, но реальность быстро вернула его назад: пара маленьких рук внезапно и тихо обняла его за талию.
Се Яньлай прижал ладонь к голове Чу Чжао, предостерегающе бросив:
— Эй, без рук. Не распускай их.
Девушка в его объятиях прыснула со смеху:
— Ой, посмотрите на него! А кто первый начал-то?
Она всё еще прижималась к нему, а его рука всё еще покоилась на её голове.
Се Яньлай осекся и поспешно отстранил её от себя:
— Это совсем другое. Я…. я тебя утешал.
В детстве, когда он плакал, мамины объятия мигом всё исцеляли. Потом матери не стало, он вырос, перестал плакать и больше не нуждался в объятиях.
Но она-то младше него на несколько лет. Всё еще… ребенок, пожалуй.
Чу Чжао смотрела на юношу перед собой — ей было и смешно, и немного грустно. «Кто еще кого утешает?» — подумала она. Ему ведь тоже пришлось несладко.
— Да, — она кивнула и с напускной серьезностью отвесила ему поклон. — Я поняла. Прошу простить покорную слугу, я не должна была распускать руки в отношении молодого господина.
Се Яньлаю не хотелось продолжать эти словесные пикировки — с этой девчонкой никогда не знаешь, к каким странным вещам приведет разговор.
— В общем, не забивай голову всякой чепухой и не ищи, кто прав, а кто виноват, — подытожил он. — Судьба связала вас вот так, и ничего не попишешь. Тебе трудно — но, может, ей еще труднее. Ты сейчас в ней нуждаешься, а она не может оставить тебя. Так что смотри ей в глаза открыто.
Чу Чжао вздохнула:
— На самом деле, ей тоже не повезло.
Из-за этой связи «мать-дочь» в прошлой жизни Му Мяньхун сражалась за неё до конца, и в этой жизни битвам нет конца.
— Тебе тоже не повезло, — поправил её Се Яньлай. — Перестаньте мериться неудачами. Лучше приложите все силы, чтобы «не везло» всем остальным.
Чу Чжао снова рассмеялась.
— Се Яньлай, — позвала она. — Спасибо тебе.
Се Яньлай принял надменный вид:
— Не стоит благодарности. Я делаю это и ради себя тоже. Если государыня в тылу потеряет голову из-за этих бабских сантиментов и что-нибудь натворит, это ударит по нам, пограничным войскам.
Чу Чжао со смехом кивнула:
— Слова верного министра полны мудрости. Покорная слуга примет их к сведению.
Се Яньлай мазнул по ней взглядом:
— Я поехал.
С этими словами он обошел её и зашагал прочь размашистым шагом.
Чу Чжао смотрела ему в спину. Она чувствовала, что нужно сказать что-то еще, но не знала что. И всё же, когда Се Яньлай отошел уже на приличное расстояние, она не удержалась:
— Се Яньлай!
Он остановился и обернулся. Ночь скрывала черты его лица, и по голосу было невозможно понять, о чем он думает — слышалось лишь привычное раздражение:
— Ну что опять?
Чу Чжао улыбнулась:
— Счастливого пути. Пусть дорога будет легкой.
Се Яньлай лишь махнул рукой и снова зашагал вперед. И тут снова раздался крик за спиной:
— Се Яньлай!
Он в ярости замер на месте и снова обернулся. Он хотел было рявкнуть во весь голос, но в последний момент сдержался и процедил сквозь зубы:
— Будут ли у Вашего Величества еще какие-нибудь распоряжения?!
Ночная тьма скрыла фигуру девушки за его спиной. Се Яньлай не видел её лица, но знал, что она стоит там, заложив руки за спину. В её голосе слышалась улыбка:
— Больше ничего.
Се Яньлай сердито сверкнул глазами ей вослед, хотя знал, что она этого не увидит. Он зашагал прочь размашистым шагом, но внезапно поймал себя на том, что отчетливо слышит собственное сердцебиение. Ему казалось: позови она его еще хоть раз — и сердце просто выпрыгнет из груди.
Он крепко сжал кулаки.
К счастью, больше его никто не окликал.
Он дошел до шумного лагеря, где его уже ждала личная гвардия с подведенными конями. Сев в седло, Се Яньлай бросил последний взгляд назад, в ту сторону, где в тишине под звездным небом осталась Чу Чжао.
С такого расстояния она точно не сможет его докричаться. А если и крикнет — он не услышит. Се Яньлай самодовольно и слегка торжествующе усмехнулся.
Он крепче сжал поводья, но не давал команды трогаться. Конь под ним, недоумевая, начал переступать с ноги на ногу, напоминая хозяину, что пора в путь. Только тогда Се Яньлай пришпорил жеребца и выкрикнул приказ. Всадники сорвались с места, прорезая шум лагеря, словно косяк рыб, рассекающий волны.
Море ночи поглотило «рыб», и они скрылись из виду. Чу Чжао продолжала стоять неподвижно.
— О чем вы думаете, барышня? — негромко спросила А-Лэ. — Переживаете за него?
Чу Чжао очнулась от своих мыслей и покачала годовой. Переживает ли? Пожалуй, нет. В этом нет нужды. Се Яньлай прав: они оба — люди бесстрашные, и им не нужно, чтобы кто-то за них боялся.
— Я думаю о Се Яньлае. О том, какой он человек, — ответила она.
— Се Яньлай? А что с ним не так? — А-Лэ мгновенно насторожилась. — Этот парень что, опять что-то выкинул?
Чу Чжао рассмеялась:
— Не знаю, что с ним «не так». Просто для меня он — незнакомец.
«Незнакомец?» А-Лэ окончательно запуталась. Разве барышня и Се Яньлай не знакомы уже целую вечность?
Чу Чжао не стала объяснять. В этом мире почти все люди были ей в той или иной степени знакомы по прошлой жизни. И только об этом Се Яньлае она тогда и слыхом не слыхивала. Для неё он был единственным человеком из «нового мира».
Наверное, именно поэтому рядом с ним она чувствовала себя такой живой и свободной. Она могла говорить что угодно и вести себя как вздумается.
А-Лэ ничего не поняла и решила не забивать себе голову.
— Ладно, барышня, пойдемте скорее обедать.
Кем бы ни был человек, а обед — дело святое.
Чтобы не разбудить Се Яньлая, барышня всё это время сидела рядом с ним и сама осталась голодной. А-Лэ считала, что это было излишне: ну неужели он бы проснулся от того, что она тихонько отошла поесть?
— Проснулся бы. Его бы разбудил даже звук шагов, — сказала Чу Чжао. — Ты еще не знаешь, насколько этот мальчишка чуткий.
— Ну, раз так, идемте скорее, — А-Лэ отбросила лишние думы и потянула хозяйку за собой.
Подойдя к шатру, Чу Чжао вдруг остановилась:
— А-Лэ, сходи-ка позови тетушку Дин.
А-Лэ понятливо кивнула. Барышне пока непривычно видеть тетушку Дин на месте Сяо Мань, так что познакомиться поближе — самое время. Она радостно умчалась исполнять поручение.
Едва Чу Чжао устроилась в шатре, вошла Му Мяньхун. При свете ламп было заметно, что она немного нервничает.
— Ваше Величество, — произнесла она. — Что-то случилось?
Чу Чжао заметила, как осторожна та в словах. Она не называла её «барышня Чу» и уж тем более по имени. Только официальное «Ваше Величество». Императрица — правитель, мать — подданная. Всё по закону, всё логично.
Чу Чжао посмотрела на неё и спросила:
— Атаманша, вы уже ужинали?
Му Мяньхун взглянула на накрытый стол. Она замешкалась, а затем слабо улыбнулась:
— Вообще-то я уже поела. Но… мне кажется, сейчас я должна сказать, что еще не ужинала.
Чу Чжао улыбнулась в ответ и указала на стул напротив:
— Тогда прошу, присаживайтесь. Попробуйте мой поздний ужин.
Добавить комментарий