Скверный молодой человек наконец отошел, а Мумяньхун и Сяо Мань, обернувшись, увидели, как юноша, оставшийся с Императрицей, непринужденно положил руку ей на голову.
Мумяньхун прыснула от смеха. Сяо Мань лишь закатила глаза.
Мать легонько потянула племянницу за руку:
— Идем, у нас много дел.
— Каких еще дел? — недовольно проворчала Сяо Мань. — Мы пришли помочь в бою, бой окончен. Я не собираюсь заниматься всякой черной работой. — Она сердито добавила: — У неё есть время заигрывать с Се Яньлаем, а подойти и сказать тебе хоть слово она не может!
С того момента, как Дин Дачуй передал просьбу о помощи и отряды Мумяньхун соединились с силами Чу Чжао, Императрица лишь однажды официально поблагодарила «главу разбойников». С глазу на глаз они больше не говорили.
Мумяньхун и сама не спешила навязываться.
Услышав жалобу Сяо Мань, она лишь мягко произнесла:
— Ты не понимаешь.
— Чего я не понимаю? — вспылила Сяо Мань. — Мы с ней ровесницы. Если она что-то понимает, то и я пойму!
Несмотря на ворчание, она послушно последовала за тетей.
…
— Ты вообще понимаешь, что я тебе толкую? — Се Яньлай всё еще прижимал ладонь ко лбу Чу Чжао.
Девушка, улыбаясь, закивала:
— Понимаю, понимаю. Лян Цяну нельзя доверять. Вражда уже посеяна, и никакая милость тут не поможет — она лишь разожжет в нем еще большую ненависть.
Се Яньлай убрал руку с суровым видом:
— Не строй из себя дурочку.
Чу Чжао потерла лоб:
— Я и не строю. Кому мне верить? Я вообще никому не верю. — Она хитро улыбнулась. — Кроме нашего воеводы Се, конечно.
Се Яньлая эти речи больше не смущали. Он сухо хмыкнул и отвесил церемонный поклон:
— Благодарю за столь высокую милость, Ваше Величество. — С этими словами он выпрямился: — А теперь возвращайтесь в лагерь. Мне пора за работу.
То, что Чу Чжао лично повела войска, было жестом отчаяния и необходимости. Императрице не пристало задерживаться на передовой, чтобы не подвергать себя лишнему риску.
Чу Чжао понимала это. Она кивнула, но добавила:
— Не забудь перевязать раны и наложить мазь. У тебя ведь старые травмы.
— Целыми днями только и слышу про эти «старые травмы», — огрызнулся Се Яньлай. — Можно подумать, это мировая катастрофа. Я с самого детства весь в шрамах, и ничего, до сих пор жив.
Чу Чжао весело рассмеялась и шутливо взмахнула рукавом:
— Мой верный вассал не щадит живота своего ради отчизны! Ступай же, ступай!
Се Яньлай тихо чертыхнулся, развернулся и зашагал прочь, не в силах сдержать улыбку. Эта женщина… просто невыносима.
К рассвету Чу Чжао вернулась в ставку главного командования. Только тогда Чжун Чанжун смог вздохнуть с облегчением — правда, лишь наполовину.
Отдыхать было некогда.
— Победные донесения уже отправлены в столицу. Это успокоит и народ, и государя.
— Кроме того, нужно немедленно составить списки для награждения, чтобы поддержать дух армии.
Чу Чжао добавила:
— В отношении левого фланга должны быть и награды, и взыскания.
Чжун Чанжун кивнул:
— Я знаю. — Но был один вопрос, который требовал уточнения: — Лян Цян и его отец сейчас служат в армии.
Перед возвращением Чу Чжао велела Дин Дачую собрать сведения о Лян Цяне. Чжун Чанжун выяснил, что второй господин клана Лян и его сын не просто вступили в армию, а за короткое время успели отличиться в боях и получить чины. Теперь они были вполне реальными, облеченными властью офицерами.
Чжун Чанжун прекрасно помнил вражду между кланом Лян и барышней Чу в столице. И хотя Ляны заслужили свою ссылку, было ясно, что они затаили глубокую обиду на семью Чу.
— Это моя вина, что не проглядел списки внимательнее и дал им высунуться, — покаялся он. И понизил голос: — Впрочем, сейчас устроить так, чтобы они «исчезли», — не проблема.
Чу Чжао покачала головой:
— У них есть реальные боевые заслуги. Намеренное давление на них сейчас создаст лишние трудности. Дайте им те награды, которые они заслужили. Просто помни, дядюшка Чжун, что с кланом Лян нужно всегда быть настороже.
Тот согласился, но, поколебавшись, спросил:
— А как быть с заслугами… ну, той самой?
Чу Чжао не сразу поняла:
— Кого именно?
Чжун Чанжун отвел взгляд и пробормотал:
— Мумяньхун. Она помогла тебе, и в этом есть её заслуга. Наши военные законы незыблемы: награды и наказания должны быть справедливыми, невзирая на личную вражду.
Конечно, он помнил о личных счетах. Но другие офицеры уже прожужжали ему уши: генерала больше нет, и Чу Чжао — единственная нить, связывающая его с миром. Им нельзя быть слишком жесткими, иначе они сами подтолкнут барышню в объятия этой женщины. Поэтому действовать нужно было хитро.
Чжун Чанжун, будучи простым воякой, отродясь не отличался хитроумием, но ради генерала и из чистого упрямства он изо всех сил старался научиться «тонкой игре».
А вся суть этой «игры» для него заключалась в одном: поддакивать.
Раз эта женщина отличилась в бою — что ж, признаем её заслугу официально. И если она потом посмеет требовать чего-то большего, это будет выглядеть как наглость, и тогда барышня сама увидит всю её подлую и бесстыдную натуру.
Чу Чжао, глядя на сосредоточенную мину Чжун Чанжуна, не выдержала и улыбнулась.
— Их участие нельзя считать боевой заслугой, — произнесла она. — Скорее уж… это искупление грехов. А за такое наград не положено.
Чжун Чанжун просиял:
— Барышня совершенно права!
— И не нужно объявлять во всеуслышание, кто они такие, — добавила Чу Чжао.
Радость Чжун Чанжуна стала безграничной:
— Да-да-да! — Раз барышня сама заговорила об этом, он решил, что еще одна шпилька в адрес «той женщины» не будет лишней: — Прошлое их сомнительно, и если об этом узнает мир, это лишь бросит тень на имя генерала.
При упоминании генерала голос Чжун Чанжуна дрогнул от горечи.
— Раз она была так безжалостна, то и нам незачем проявлять благородство.
Чу Чжао открыла было рот, чтобы возразить, но промолчала.
На самом деле она имела в виду совсем другое. Она не раскрывала личность Мумяньхун не ради «чести и репутации», а из чистого прагматизма. В прошлой жизни Сяо Сюнь скрыл существование этой силы и использовал её в своих целях. В этой жизни она сама утаит их от всего мира, чтобы иметь при себе секретное оружие на крайний случай.
Пожалуй, из них двоих именно она была по-настоящему безжалостной.
Чжун Чанжун удалился, оставив её отдыхать. Свиток с описанием заслуг Мумяньхун остался на столе. Чу Чжао посмотрела на него мгновение, а затем взяла и бросила в жаровню с углями. После чего повалилась на кровать и мгновенно провалилась в тяжелый сон.
…
Война не знает выходных, и почтовые станции в военное время работают круглосуточно.
Глубокой ночью в ворота одной из станций ворвались всадники.
— ПОБЕДА! — прокричали они.
Под этот радостный клич станционный смотритель и конюхи высыпали во двор, благодаря всех богов и духов:
— Слава небу, наконец-то добрые вести!
Гонец даже обиделся:
— О чем вы? Мы и до этого исправно слали рапорты о победах.
Смотритель вздохнул:
— Так ведь генерала Чу больше нет… У нас у всех сердца были не на месте.
Служащие дружно закивали. Люди в городах и селах были напуганы, многие уже готовились к осаде, уходя в глухую оборону.
Их можно было понять. Уход главнокомандующего в разгар войны — это катастрофа. Но, к счастью, битва была выиграна и без него.
— Это известие пришло как нельзя вовремя, оно успокоит народ, — радостно воскликнул смотритель. — Живее! Подготовьте самые большие шелковые знамена, чтобы каждый видел их издалека! Дайте им десять лучших лошадей и десятерых провожатых. Пусть весть о триумфе разнесется по всей империи!
На станции зазвучал веселый смех.
Гонцы лишь наскоро перекусили, дали коням передохнуть и снова пустились в путь, неся с собой огромные шелковые стяги «Лубу Фэйцзе». Они летели через города и веси, чтобы каждый знал: пусть генерала Чу Линя больше нет, пограничье стоит незыблемо, а государство находится в безопасности.
Они скакали всю ночь и на рассвете достигли горного ущелья.
— Впереди город, — обернулся старший гонец, отдавая распоряжения. — Вы двое скачите в город, объявите о победе, пусть власти разошлют гонцов по всем уездам.
— Слушаемся! — хором отозвались всадники.
— Остальные за мно… — старший гонец внезапно вздрогнул. Его глаза расширились от ужаса и боли.
Товарищи в шоке уставились на него: из его горла торчало острие стрелы.
В следующее мгновение гонец рухнул из седла.
А следом из засады на склонах ущелья градом полетели стрелы. Солдаты не успели издать ни звука — прошитые насквозь, они один за другим падали на землю.
Лишь свист рассекаемого воздуха и испуганное ржание коней нарушали тишину ущелья.
Спустя минуту всё стихло. На земле остались лишь тела людей, лошадей и растоптанные шелковые знамена.
Со скал бесшумно спустилась группа людей в черном. К ущелью подкатили несколько телег. Черные тени быстро погрузили тела на телеги, а брошенные знамена подожгли.
В утреннем тумане вспыхнуло пламя, которое вскоре бесследно растворилось в серой хмари.
В деревнях и поселках то тут, то там слышались хлопки редких петард.
Пятый год девиза Юннин наконец подошел к концу. Наступил новый год, а вместе с ним и новый девиз правления — Синпин[1].
Несмотря на войну с Западной Лян, люди верили в лучшее благодаря частым вестям о победах. Все готовились отпраздновать приход новой эпохи, надеясь на добрые перемены…
Но они не знали, что вместо добрых вестей к ним уже летит страшное горе.
Главком пограничных войск, генерал-защитник Чу Линь, мертв.
Он погиб как герой: перед самой кончиной сошелся в великой битве с правителем Западной Лян и заставил его отступить.
Но какой толк в доблести, если человека больше нет? Его не стало, и что теперь делать дальше?
Народ охватила паника. Забыв о праздновании Нового года, люди снова начали собирать пожитки и целыми семьями потянулись к стенам крупных городов.
Впрочем, бежали не все. Всегда найдутся те, кому трудно покинуть родную землю, и те, кому уже всё равно.
Несколько стариков стояли на окраине деревни. Вместе с ними были дети, которые с весёлым смехом бросали в костер бамбуковые трубки, слушая, как те с треском лопаются.
— Нечего паниковать, — ворчал один из стариков. — Разве Великая Ся падет только из-за того, что генерала Чу не стало? Это же курам на смех!
Другой кивнул:
— И то верно. Молодежь жизни не видела, вот и дрожит. Генерал Чу столько лет охранял границу, неужели он не предусмотрел такого исхода?
— Генерал был могучим воином, и солдаты у него — под стать, — продолжал первый старик, обращаясь к детям. — Есть старая поговорка: если командир — медведь, то и всё войско — медвежья берлога. А если командир герой, то и подчиненные его не промах.
Остальные старики одобрительно заулыбались. В их глазах светилась уверенность:
— Вот увидите, не пройдет и много времени, как придут вести о новых победах. Даже без генерала Чу этим воинам из Западной Лян ловить здесь нечего.
Дети смеялись и бросали в костер еще больше бамбука, прыгая вокруг пламени. Треск, крики, смех — на окраине деревни наконец-то воцарилась новогодняя атмосфера.
Вдруг один из стариков посмотрел себе под ноги:
— Почему мне кажется, что земля дрожит?
Может, это дети так сильно распрыгались, или это его собственное дряхлое тело забилось в ознобе?
Никто ему не ответил. Дети перестали прыгать и замерли. Все подняли головы, глядя на дорогу за околицей. И не только на большую дорогу — на тропах и полях начали появляться огромные отряды всадников и пехоты.
Люди в доспехах, с оружием за спиной, знамена колышутся, словно грозовые тучи.
Кто это такие?
Конечно, здесь далеко до самой границы, и передвижение войск можно понять. Но эти войска шли совсем не в ту сторону.
Помимо основных колонн, во все стороны рассыпались дозоры. Когда несколько всадников приблизились к деревне, один старик набрался смелости и спросил:
— Откуда вы, солдатики? Идете на подмогу к границе?
Дозорный посмотрел на них и взмахнул знаменем за спиной.
— Мы — войска Чжуншань-вана, — бросил он. — Старик, на границе всё плохо. Мы идем в столицу, чтобы охранять Императора. Сидите по домам и не высовывайтесь, это опасно.
С этими словами он умчался прочь.
Старики и дети застыли в оцепенении. На границе… всё плохо? Войска идут охранять столицу? Неужели всё настолько критично? Неужели стоило генералу Чу умереть, как враги из Западной Лян хлынули вглубь страны?
О боги…
Дети, еще не знавшие истинного горя, перестали играть и с громким плачем бросились в деревню: «Папа! Мама!»
Старики, повидавшие на своем веку немало бед, задрожали всем телом. Им было уже не до костра, который начал медленно гаснуть.
Небеса…
Сначала умер прежний император, теперь — Чу Линь. Неужели небо над Великой Ся окончательно рушится?
Кто сможет его удержать?
Постойте, что сказал тот солдат?
Войска Чжуншань-вана?
Ну конечно! Покойный император умер, Чу Линь умер, но остался брат императора —Чжуншань-ван.
Они смотрели на бесконечный поток войск за околицей, который, казалось, никогда не закончится, застилая собой землю, словно черная туча.
…
В ночной императорской резиденции было еще тише, чем днем.
Во дворце не чувствовалось праздника, не было слышно петард. Сяо Юй велел убрать нарядные дворцовые фонари, едва узнав о смерти Чу Линя.
Когда евнух Ци вошел в покои, Сяо Юй что-то усердно писал, нахмурив маленький лоб и время от времени тяжело вздыхая.
— Что это за уроки такие, которые так терзают нашего Императора? — с улыбкой спросил евнух Ци.
Сяо Юй поднял голову:
— Разве уроки могут быть мне в тягость? Я пишу письмо сестре Чу. Вот только… как мне её утешить? Я ведь знаю, что в таком деле никакие слова не помогут.
Голос ребенка стал тихим, а в глазах поселилась глубокая печаль.
Сяо Юй, как никто другой, понимал её — он тоже потерял родителей.
И потеря эта была ужасающей. У евнуха Ци сжалось сердце; он не смел даже касаться этой темы. Опустившись на одно колено, он тихо произнес:
— Ваше Величество, барышня Чу и сама всё понимает. Вам не нужно поучать её. Просто скажите, что вы всегда рядом. Пусть она знает: у неё больше нет отца, но есть вы. Вы тоже её семья.
Тень в глазах Сяо Юя рассеялась, и он слабо улыбнулся:
— Верно. У сестры Чу есть я.
И у него тоже осталась только сестра Чу.
Только она одна.
Евнух Ци с облегчением выдохнул и принялся собственноручно растирать тушь. Сяо Юй уже собрался было поднести кисть к бумаге, как вдруг снаружи послышались торопливые шаги, и в покои вбежал евнух.
— Господин Се просит аудиенции, — выдохнул он.
Руки Сяо Юя и евнуха Ци одновременно замерли. Однако Сяо Юй почти сразу вернулся к письму, лишь коротко бросив:
— Передай господину Се, что император уже отдыхает. Я приму его завтра.
Евнух Ци взглянул на слугу, подавая знак поскорее уходить, но тот не двинулся с места. Запинаясь, он указал рукой на дверь:
— Гос… господин Се уже вошел.
Ци оторопел и обернулся. Действительно, в дверях показался Се Яньфан в дорожном плаще, сжимая в руке меч.
— Господин Се! — вскрикнул евнух, не на шутку испугавшись. Он тут же загородил собой Сяо Юя, не сводя глаз с меча в руках гостя. — Что это значит?
Ци знал, что нынешний дворец, который формально считался домом императора, на деле был вотчиной Дэн И и Се Яньфана — они здесь распоряжались всем. Но внутренние покои охраняли люди Чу Чжао, и они не подчинялись ни Дэну, ни Се.
Дэн И, по крайней мере, мог войти, предъявив императорскую печать.
Но как вошел Се Яньфан? Прорубил себе путь мечом?
Это же…
Се Яньфан, словно прочитав его мысли, убрал меч за пояс и спокойно произнес:
— Я вошел сюда не с помощью меча. Я прокрался тайком, перемахнув через стену.
«Перемахнул?» Евнух Ци лишился дара речи. Это звучало даже страшнее, чем если бы он прорвался с боем.
Гвардейцы его не заметили.
Значит, Се Яньфан обладает такими пугающими способностями…
Се Яньфан не стал тратить время на лишние объяснения:
— Евнух Ци, мне нужно обсудить с Его Величеством дело чрезвычайной важности с глазу на глаз. Уведи людей.
Ци не успел и слова вставить, как из-за его спины раздался голос Сяо Юя:
— Пусть все уйдут. Господин Се — мой близкий человек, моя семья. — Мальчик помедлил и добавил: — Ци, подай чаю.
Евнух поклонился и отошел к столу, чтобы разлить чай, а остальные слуги, низко склонив головы, покинули зал.
Се Яньфан посмотрел на Сяо Юя, стоявшего у письменного стола. Он не стал настаивать на уходе евнуха Ци и быстро подошел к императору:
— А-Юй, то, что я сейчас скажу… не пугайся.
Сяо Юй посмотрел ему прямо в глаза:
— Говорите прямо, господин Се. Я ничего не боюсь.
Се Яньфан произнес:
— Чжуншань-ван собрал войска. Он уже в восьмистах ли от столицы.
Евнух Ци, как раз собиравшийся поднести чай, вздрогнул. Его пальцы разжались, и чашка с громким звоном разлетелась вдребезги о пол.
Камень, так долго висевший над их головами, наконец-то сорвался и рухнул вниз.
[1] Синпин (兴平): Название нового девиза правления. Ирония в том, что оно означает «Расцвет и Мир», но начинается этот период с кровавой засады и уничтожения вестей о победе.
Добавить комментарий