Фан Муян принес старый немецкий фотоаппарат. Он купил его в комиссионке по дороге — подержанные вещи там стоили копейки, а главное, на них не требовались талоны. Он твердо решил в этот раз сделать несколько снимков Фэй Ни.
Кроме того, он притащил целую гору гостинцев: банку солодового молока, американскую молочную смесь, шоколад и пять яблок. Яблоки он откладывал из своих пайков, солодовое молоко попросил купить медсестру, а шоколад и смесь ему передала дальняя родственница матери, когда навещала его.
У этой родственницы были связи за границей и валютные сертификаты, на которые можно было купить товары, недоступные обычному китайцу. Из огромной плитки шоколада Фан Муян съел всего один кусочек. Еще две горсти он припрятал, а остальное раздал пациентам и медсестрам на своем этаже.
Рисовать он начал на третий день после исчезновения Фэй Ни. В то утро он долго видел сны: мелькали лица, менялись декорации, но он не узнавал никого. В этом огромном мире людей, которых он помнил, можно было пересчитать по пальцам. Ближе всех ему была Фэй Ни, но она перестала приходить. Он проснулся в четыре утра, включил свет и вцепился в словарь — ведь она обещала прийти, когда он его выучит. Пролистав полстраницы, он начал рисовать прямо на полях той самой ручкой, что она ему оставила. Глаза, нос, губы — это была Фэй Ни. Та Фэй Ни, какой он видел её три дня назад.
Он напрочь забыл, что рисовал с четырех лет и в начальной школе даже брал призы на международных конкурсах, но мышцы сохранили память. Раз Фэй Ни не шла к нему, он создавал её сам. По памяти он набросал больше десяти эскизов. В его воображении она была в движении: вот она заходит в палату, вечно с какими-то свертками в руках; вот улыбается, а вот кладет вещи и начинает его экзаменовать — и если он отвечает невпопад, лицо её тут же становится строгим. Он помнил даже ритм её движений, когда она стирала: как ловко её руки в мыльной пене терли воротничок его рубашки. Если в такой момент он замечал капельку пота на кончике её носа и тянулся смахнуть её, она ловко уворачивалась. А если увернуться не удавалось — награждала его таким взглядом, что мороз по коже. Чтобы рисовать, ему приходилось заставлять её «замереть» в памяти, поймать один кадр, а это было чертовски трудно.
Рисуя, Фан Муян обнаружил, что у Фэй Ни есть свой уникальный язык тела. Этот безмолвный язык был куда интереснее и честнее всего того, что она говорила вслух. В процессе творчества он узнавал её заново — глубже, детальнее. Пока она была рядом, он даже не замечал, на какую именно пуговицу застегнут её воротник.
Живопись стала для Фан Муяна способом познания мира. Он уговорил медсестер купить ему бумагу и карандаши. Нарисовав Фэй Ни, он переключился на деревья за окном, а закончив с ними — на молоденьких медсестер. Его портреты пользовались куда большим успехом, чем пейзажи. Первой он нарисовал медсестру по фамилии Ху. Получив рисунок, девушка целую неделю краснела при виде Фан Муяна: хоть это и был быстрый набросок, он с поразительной точностью передал все изгибы её фигуры.
У Фан Муяна был цепкий взгляд, а его карандаш был еще беспощаднее. Он схватывал характерные черты медсестер настолько метко, что это заставляло сомневаться в чистоте его мотивов. Впрочем, молодых девушек мотивы не заботили — их волновало лишь то, насколько красиво они получились. Фан Муян превратился в живой фотоаппарат. Медсестры, завидев его, подсознательно выпрямляли спины и замедляли шаг, давая ему время выстроить композицию в голове. Художнику всегда приходится пристально разглядывать модель, и когда мужчина так смотрит на девушку, это легко принять за похоть. Но Фан Муяна спасали его глаза. Его длинные ресницы и легкая морщинка между бровей, когда он концентрировался, создавали образ глубокомысленного творца. А когда модель замечала его взгляд, он едва заметно улыбался и продолжал молчать. Скудный словарный запас делал его молчаливым и загадочным, что принимали за серьезность. В итоге смущались сами девушки и поспешно отворачивались.
У Фан Муяна было пособие для чжицинов, которое продолжали выплачивать, а Комитет, учитывая его ранение, добавил еще и субсидию. Пока Фэй Ни была рядом, все деньги уходили на еду. Когда она ушла, он перешел на эконом-режим: наесться можно было и на сорок фэней в день. Сэкономленные деньги он отдавал знакомым медсестрам, прося купить семечек, сладостей или фруктов, которые в итоге сам же им и скармливал. Иногда он заглядывал в другие палаты на этаже — угощал больных и рисовал их портреты.
Слухи о молодом человеке, который целыми днями только и делает, что ест, спит и разглядывает девиц (причем рисует их пачками), дошли до руководства больницы. Опасаясь скандала, начальство запретило медсестрам вступать с Фан Муяном в любые контакты, не связанные с лечением.
Но девушки не видели в его поведении ничего предосудительного. Они уже успели оценить его шоколад, арахис и мороженое, поэтому проявили цеховую солидарность: продолжали тайком покупать ему бумагу и карандаши. Они делились с ним домашней едой, а одна добрая душа даже предложила забирать его вещи на стирку домой. Фан Муян отказался. Было лето, он каждый день сам полоскал одежду в воде — правда, мылом почти не пользовался, лень было. Стирая рубашку, он всегда вспоминал Фэй Ни — она умела делать это по-настоящему правильно.
Руководство провело с ним профилактическую беседу. Сказали, что помогут решить его «вопрос с женитьбой», но попросили не торопить события и «соблюдать приличия». Фан Муян спорить не стал. Взамен на обещание больше не рисовать молодых женщин больница выделила ему мольберт и разрешила выходить на этюды за пределы территории.
Посетителей у него было мало. Заглянул одноклассник Линь Гэ — они вместе были в одном пункте в деревне. Линь Гэ специально привез ему яблок.
В первый год ссылки они жили у крестьян, пока деревня не выделила им лес, чтобы чжицины сами построили себе жилье. Старшим из них не было и двадцати, а таким, как Фан Муян — всего по пятнадцать-шестнадцать. Мало того что от родителей оторвали, так еще и дом строй сам. Энтузиазма ни у кого не было, пока Фан Муян не начертил проект. Дом на чертеже выглядел куда приличнее тех мазанок, в которых они ютились, и у ребят загорелись глаза. Сам Фан Муян в строительстве не смыслил ничего, но к моменту окончания работ стал заправским каменщиком и плотником. Их дом в итоге признали лучшим на десять деревень в округе.
В отличие от других, Фан Муян не ненавидел деревню. Он чувствовал себя там как рыба в воде: кому крышу починить, кому мебель справить — он всегда был тут как тут. Старушки его обожали — он мастерски рисовал духов-хранителей дверей и бога очага. Его бог очага был немного в стиле масляной живописи, непривычный, но всем нравилось — красиво же. За один такой рисунок ему давали пару яиц или лепешку на свином жире. Лепешки были пышные, толстые и очень сытные.
Староста даже звал его учителем в сельскую школу. Он учил детей арифметике и рисованию, мастерил им свистульки из ивовых прутьев и учил играть советские мелодии. Но вскоре он уступил это место другому чжицину, который не мог тянуть тяжелую работу в поле, а сам вернулся на пашню зарабатывать трудодни.
В их деревне всё было демократично: когда пришло время выдвигать кандидата в университет, голосовали всем миром. Несмотря на «плохое происхождение», крестьяне единогласно выбрали Фан Муяна. Но он отдал свое место Лин И, заявив, что её уровень знаний выше. До этого момента о его личной жизни ходили лишь слухи: он был в хороших отношениях со всеми девушками, всем помогал, не стеснялся просить их подшить одежду. Но после этого поступка все решили, что у него с Лин И любовь — иначе какой дурак отдаст путевку в жизнь другому?
Линь Гэ спросил, часто ли Лин И навещает его.
— Кто такая Лин И? — переспросил Фан Муян.
— Зря ты тогда ей место уступил, — сокрушался друг. — Сам путевку отдал, а она теперь, когда ты в беде, даже носа не кажет.
Фан Муян не ответил. Он лишь спросил:
— Ты знаешь, где живет Фэй Ни?
Как только одноклассник ушел, Фан Муян сгреб вещи из тумбочки в сумку, зажал в руке бумажку с адресом и вышел из палаты. Поскольку он часто рисовал во дворе, медсестры даже не спросили, куда он направился.
…
Старый Фэй, желая достойно принять гостя дочери, достал чай «Билочунь», купленный Фэй Ни. Обычно он пил самый дешевый чай, «чайную пыль». С тех пор как его отправили на раннюю пенсию, денег в семье стало ощутимо меньше, и приходилось экономить на всём.
Хозяин вежливо извинился, мол, чай не ахти какой, не обессудьте. Фан Муян, который уже вполне мог изъясняться и обслуживать себя, всё еще не понимал правил светской вежливости. Он прямо спросил:
— Это старый чай?
За годы воздержания его вкус не притупился, он отчетливо чувствовал несвежесть листа. Чай и правда был двухлетней давности. Старый Фэй обиделся: «Ишь какой! Дают — пей. Мы тут все пролетарии, угощаем тем, что сами по праздникам пьем, а он еще и нос воротит».
Чтобы не сидеть в тишине, отец начал расспрашивать гостя о Фэй Ни. Фан Муян в ответ дотошно выспрашивал: где она работает, во сколько уходит, во сколько возвращается, сколько у неё выходных… А потом спросил, чем она так занята в последнее время, что не может его навестить.
Старый Фэй не стал ничего скрывать и прямо заявил: у Фэй Ни появился ухажер, и сегодня они ушли в кино.
Фан Муян замолчал. Он достал из сумки шоколад, развернул обертку и протянул хозяину.
Тот откусил кусочек и снова пустился в церемонии:
— Ну что ты, сынок, пришел и пришел, зачем подарки? В следующий раз ничего не приноси.
— Ладно, — согласился Фан Муян. — В следующий раз не принесу.
Испугавшись, что тот действительно собрался приходить снова, отец добавил:
— Нас и дома-то часто не бывает. Это тебе сегодня повезло меня застать, а то проделал бы такой путь впустую.
— А когда вы обычно дома?
— Ну, это… — Старый Фэй поспешно присосался к чашке с чаем.
В это время Фэй Ни пропустила Е Фэна вперед, а сама положила свертки с копченым мясом на стол в коридорной кухне. Мать тут же прильнула к её уху:
— Там этот, из больницы, пришел. Сяо Фан.
— Кто?!
— Да Фан Муян этот.
— Да неужели?
Фэй Ни не смогла скрыть радости в голосе. Мать недовольно поморщилась:
— Ты о чем думаешь? У тебя тут Е Фэн, приличный человек. Не вздумай на двух лодках сразу усидеть, люди же заклюют.
— Мама, всё совсем не так!
Фэй Ни решила, что к нему вернулась память — иначе как бы больница его отпустила? А если он здоров, то её шансы на звание передовика снова в силе. Конечно, она целый месяц не объявлялась, и её могли счесть карьеристкой-неудачницей, но его выздоровление — в любом случае отличная новость.
— Ты куда?
— Схожу за арбузом.
— Не надо арбуза! У нас лапша, столько закусок, куда еще арбуз? — Мать понизила голос. — Иди в комнату скорее. Не дай бог этот Сяо Фан ляпнет что-нибудь лишнее и всё тебе испортит.
Фэй Ни не стала слушать. Она сбежала вниз, вскочила на велосипед и поехала в магазин. Она привыкла к тому Фан Муяну, который даже ногти себе подстричь не мог. Если к нему действительно вернулась память, она просто не знала, как теперь смотреть ему в глаза. Однако Фан Муян ничего ей не испортил. Он представился Е Фэну как одноклассник Фэй Ни и сказал, что зашел поблагодарить её за заботу. Узнав, что она ушла за арбузом, он попросил старика Фэя передать ей принесенные сумки. Отец, верный привычке, пригласил его к столу, но Фан Муян отказался — сказал, что ему пора возвращаться в больницу.
Добавить комментарий