Моси прекрасно знала: в её захолустный дворик, кроме Фэнъяо, за восемьсот лет никто по доброй воле не заглянет. Однако ныне она грешила душой, и сердце её, охваченное воровской тревогой, рвалось домой еще до того, как ноги донесли её до аптеки. Заполучив заветный флакон — пузатый, с тонким горлышком, — она заставила себя идти мерно и чинно: не дай бог споткнуться и разбить драгоценную ношу.
В предрассветную пору небо светлеет в один миг. На сей раз Моси не стала искушать судьбу на стенах, а вошла через боковую калитку. Там уже возился с метлой старый Чжан — вахтер пятидесяти с лишним лет, человек круглолицый и благодушный. Завидев Моси, он так и замер от изумления:
— Ого! Барышня, когда же вы успели выйти?
— Да только что! — ответила она с самым невозмутимым видом. — Вы, верно, и глазом моргнуть не успели, я ведь бегом проскочила.
С почтенным Чжаном Моси всегда была на «вы» и неизменно вежлива. Старик отличался от прочих домочадцев: зная её происхождение, он всё же смотрел на неё с некоторым почтением. Не решаясь величать её «госпожой», он и «девчонкой» её не звал, выбрав среднее — «барышня». Моси ценила эту крупицу уважения. Пока её не задевали, она и сама была кротка; её почтение к старому Чжану питалось лишь его ответной любезностью, хотя тот по доброте душевной был вежлив со всяким встречным.
Старик озадаченно хмыкнул, но спорить не стал:
— Видать, и впрямь глаза мои ослепли. Что же вам понадобилось на улице в такую рань?
Моси состроила невинную гримасу, сощурив глаза и блеснув белыми зубами:
— Видела я давеча за забором котенка пестрого, чудо как хорош! Сегодня приметила его снова и бросилась вдогонку. Аж до самой улицы гналась, да так и не поймала.
Старый Чжан не стал гадать, много ли правды в её словах, и пропустил её внутрь. Моси же, прижимая к груди мазь, вихрем долетела до своего дворика и первым делом заперла ворота на засов. Выбежав за дом, она резко остановилась перед Вань Цзягуем, сидевшим на куче сухой травы. Переведя дух, она подставила ему плечо и прошептала:
— Считай, что тебе везет. Купила я твое зелье. Поможет ли — бог весть, но другого всё равно не достать.
Опираясь одной рукой на Моси, а другой — на стену, офицер тяжело поднялся:
— Барышня Моси, благодарю тебя.
Они двинулись в путь. Не пройдя и пяти шагов, Моси негромко возмутилась:
— Послушай, Вань Цзягуй, иди себе, но зачем же ты мне голову локтем к земле пригибаешь?
— Да не пригибаю я, — отозвался он, прыгая на одной ноге, — просто ростом ты не вышла.
— Будь я с тебя ростом, — огрызнулась она, — превратилась бы в Сунь Эрнян, грозу разбойников!
— Ну, будь ты грозой разбойников, — с трудом огибая угол дома, пропыхтел он, — я бы в Пекине за тобой, как за каменной стеной, спрятался.
— Будь я Сунь Эрнян, — Моси упрямо, словно бычок, толкала его вперед, — я бы тебя первым делом и съела.
Ван Цзягуй выставил вперед свою багровую, отекшую ступню с посиневшими пальцами:
— Приятного аппетита! Можешь начинать с этой ноги.
Моси извернулась, задрав подбородок, и сверкнула глазами:
— Прежде чем есть, я бы тебя кипятком ошпарила, чтоб мясо до полуготовности дошло!
Наконец они ввалились в комнату. Внутри было куда теплее, и, главное, не дул колючий утренний ветер. Не дав гостю опомниться, Моси водрузила его раненую ногу на кан и протянула флакон:
— Мажь сам, а мне надо отлучиться. Не бойся, я мигом — и пяти минут не пройдет!
Вань Цзягуй едва слышал её слова. Он завороженно смотрел на её лицо, озаренное радостной, почти ликующей улыбкой. Он ведь был ей чужаком, не оказал ни единой услуги, не сказал почти ни одного ласкового слова, лишь принес ворох хлопот — чему же она так радуется?
Моси же, не дожидаясь ответа, упорхнула. И впрямь, не минуло и пяти минут, как она вернулась с небольшим судком. Внутри были три маньтоу и блюдце с соленьями.
Это был её завтрак, порция, которой хватило бы дородной прислужнице на два раза. Но желудок Моси был подобен бездонной пропасти: три пышные булки исчезали в нем бесследно задолго до полудня. В комнате, пропахшей едкой мазью, она поставила еду перед гостем.
— Сейчас принесу полотенце, руки вытереть. Тебе — две булки, мне — одна. Хватит?
Вань Цзягуй улыбнулся:
— Мне и одной довольно, а ты…
Договорить он не успел. У ворот послышался шум, и звонкий голос позвал:
— Моси! Ты уже завтракала?
Лицо офицера мгновенно изменилось, Моси и сама вздрогнула от испуга. Не проронив ни слова, она выскочила из комнаты, плотно притворив дверь, и выдавила улыбку:
— Фэнъяо?
На пороге стояла прелестная девушка — Бай Фэнъяо. Ей было семнадцать, и она во всём походила на своего брата Пэнкуня: ясные глаза, жемчужные зубы и две ямочки на щеках при каждой улыбке. Густые черные волосы отливали на солнце блеском. Она стояла в нарядном западном платье и туфельках, но, несмотря на улыбку, была бледна и печальна.
Моси с трудом сглотнула, унимая мечущееся сердце, и преградила подруге путь:
— Только что поела. Ты чего в такую рань? Сегодня ведь не воскресенье, разве в школу не надо?
Фэнъяо опустила голову и прошептала:
— Больше не надо.
Моси нахмурилась и коснулась её лба:
— Занемогла? Или праздник какой?
Фэнъяо была на полголовы выше, но послушно замерла под её рукой:
— Нет. Я ухожу из школы. Навсегда.
Зная, с каким рвением Фэнъяо отдавалась наукам, Моси окончательно растерялась:
— Что стряслось? Ты же говорила, тебе еще годы учиться до выпуска.
Фэнъяо лишь закусила губу и покачала головой. Втянув воздух судорожным, прерывистым вздохом, она промолвила сквозь слезы:
— Дозволь мне хоть немного побыть у тебя.
Моси метнула взгляд на окно: в стеклах отражалось яркое солнце, и снаружи разглядеть что-либо в комнате было невозможно. Однако она крепко взяла подругу за плечи и виновато улыбнулась:
— Никак нельзя, милая! У меня со вчерашнего дня «эти дела» открылись, весь матрас запачкала, прибраться еще не успела. Пойдем лучше к тебе?
Глаза Фэнъяо налились краснотой. Она кротко кивнула и, словно гонимая ветром, позволила Моси увести себя прочь.
Руки и ноги Моси мелко дрожали, но она держала фасон. Они прошли через сад, мимо цветущих кустов, и вошли во флигель Фэнъяо. Там за барышней присматривали две няньки и горничная. Увидев Моси, одна из прислужниц неодобрительно скривилась, но, заметив бледность хозяйки, промолчала.
Фэнъяо заперлась с подругой в маленьком кабинете. Опустившись за стол, она смахнула крупную слезу.
— Матушка вчера звала к себе… — начала она, всхлипывая. — Сказала, замуж меня выдает.
Моси, чьи мысли были заняты скрытым в её доме офицером, вздрогнула от неожиданности:
— Глупости какие! Брат твой еще не женат, как же тебя, младшую, вперед него отдадут?
— Ох, и я о том же! — разрыдалась Фэнъяо. — Но матушка говорит, у отца долги неподъемные. Чтобы дыру в казне закрыть, придется поместье продавать, а спасти нас могут только новые родичи. Время не терпит, не до приличий теперь… и школу велели бросить…
Плача, Фэнъяо пододвинула к Моси блюдо с лакомствами:
— Вот, пирожные. Вчера тетушка привезла, хотела тебя вечером позвать… а после матушкиных слов, — она прерывисто вздохнула, — и кусок в горло не лезет. Небось, уже и невкусно.
Моси взяла одно пирожное, но — редкий случай — не стала есть, а положила обратно.
— Значит… ты и впрямь пойдешь под венец?
Фэнъяо покорно закивала:
— Сговор еще с колыбели… Я того человека и в глаза не видела. Два года назад в Тяньцзине встречала его отца… — Она рукой показала рост. — Отец его вот такой вышины… и лицом вылитая… вылитая…
Она зашлась в новом приступе рыданий и наконец выдавила:
— Вылитая тыква!
Моси попыталась утешить её:
— Может, жених-то в мать пошел?
Услышав это, Фэнъяо закрыла лицо платком и едва не завыла:
— Мать его еще хуже отца! За кого бы он ни пошел — не пойду за него!
Моси смотрела на подругу, и в этот миг Вань Цзягуй совершенно выветрился из её головы.
Она прибилась к Фэнъяо, едва попав в дом Бай, сразу смекнув, что та — душа бесхитростная и добрая. Фэнъяо стала для неё и опорой, и спасательным кругом. За четыре года Моси то любила её, то завидовала ей, но Фэнъяо всегда платила ей лишь искренним добром.
Эта доброта порой казалась Моси глупостью. «Не бывать тому, чтобы Фэнъяо в семью тыкв отдали, — решила она. — Тыквенный сынок её не достоин, а если они еще и нравом в овощи пошли, погубят её».
— Полно плакать, — твердо сказала Моси. — Слезами делу не поможешь. Хоть сговор и с колыбели, нельзя в опочивальню идти, человека не видав. Замани этого тыквенного сына к нам, поглядим на него. Ежели и впрямь на овощ похож, мы его так изведем, что сам сбежит. А коли не сбежит — я его ночью прирежу!
Моси помнила Фэнъяо с десяти лет. За пять лет та вытянулась и набралась книжной премудрости, но сердце её осталось мягким, как воск. Мать замуж выдает, а она лишь поплакалась подруге и смирилась.
Моси понимала: свадьба — дело не быстрое, и за месяц её не сыграют. Успокоив Фэнъяо, она заспешила к себе, но та не отпускала её:
— На душе так горько… Почему брату дозволено швырять золото на ветер, а мне даже на школу денег не нашлось?
Моси, набив рот пирожным, прошамкала:
— Потому что ты девка, в чужой дом уйдешь. Зачем на тебя тратиться?
Фэнъяо поникла, разглядывая свои пальцы. Моси же, жуя, бросила на неё косой взгляд — в глубине души ей хотелось, чтобы Фэнъяо слушалась только её и никого больше не любила.
— Я тут горем убиваюсь, а ты только и делаешь, что ешь, — вздохнула Фэнъяо. — Хоть чаю выпей, всухомятку ведь подавишься.
Моси залпом осушила чашку остывшего чая. В этот миг в комнату вошла служанка:
— Барышня, приехали кузины из семьи Тан. Матушка велела вам выйти к гостям.
Родни у Бай было в избытке. Любви большой не водилось, но визиты были обязательны. Фэнъяо не хотела никого видеть, но ослушаться матери не смела. Достав из ящика стола блестящий серебристый шарик, она тайком сунула его Моси в руку и вышла. При служанке она нарочито держалась с подругой холодно:
— Ступай и ты, как освобожусь — договорим.
Моси спрятала шоколад в карман и бесшумно выскользнула вон. Фэнъяо, когда плакала, казалась ей младшей сестрой, но теперь снова стала старшей, привычно подкармливающей лакомствами свою «голодную» подружку.
Возвращаясь к своему «дворцу», Моси чувствовала, как сердце пускается вскачь. Зайдя в комнату, она увидела Вань Цзягуя: тот, кривясь от боли, втирал мазь в лодыжку. Моси невольно улыбнулась.
— Где тебя демоны носили? — возмутился он. — Тебя целую вечность не было! Я тут чуть со страху не помер: заглянет кто — и свяжут меня как последнего татя.
Моси весело бросила ему шоколадный шар:
— На, это шоколад.
Вань Цзягуй взвесил подарок на ладони и положил на край постели:
— Я те взрослое дитя, что ли? Сама ешь.
— А сколько тебе лет? — вдруг спросила она.
— Двадцать три.
Моси прикинула в уме:
— Значит, разница у нас всего шесть лет. Немного.
— Что это ты годы считать вздумала? — нахмурился он. — Будь я человеком дурным, Бог весть что подумал бы.
Моси широко открыла глаза, в которых плясали искорки света:
— А… жена у тебя есть?
— Нет, — отрезал он. — Я сперва намерен дело жизни справить, а уж после о семье думать!
Моси отвернулась к окну и широко, во весь рот, улыбнулась.
Весть о замужестве Фэнъяо её огорчила (даже если жених и не был «тыквой»); а то, что Вань Цзягуй — бобыль, привело в восторг. Она с детства привыкла к одиночеству и втайне желала, чтобы те, кого она любит, тоже были одиноки — чтобы им не к кому было пойти, кроме неё.
Вань Цзягуй продолжал рассматривать её. Чем дольше он смотрел, тем больше убеждался: она красавица, хоть и слишком уж строптива.
— Чего смеешься? — спросил он. — Смех у тебя какой-то… недобрый.
Моси промолчала. Отобрав у него флакон, она растерла мазь в ладонях, пока те не согрелись. Офицер вспыхнул до корней волос:
— Не надо! Я сам…
Но Моси не слушала. Если ей кто-то нравился, она отдавала всю себя. Это было странное, новое чувство: даже с Фэнъяо она порой хитрила, но с этим человеком была кристально честна. Осторожно коснувшись его лодыжки, она тихо спросила: — Когда же ты уйдешь?
Добавить комментарий