К этому времени даже в сердце Моси поселилась тревога. К семейству Бай она не питала нежных чувств: её холодная натура позволяла ей безучастно взирать на чужие беды. Но как ни крути, именно этот клочок земли кормил и одевал её; пускай чаще всего еда была скудной, а одежда — обносками, жизнь здесь была куда сытнее и покойнее, чем в гнилых трущобах. К тому же в этом доме была Фэнъяо. Сжимая руку сестры, Моси молча сидела у её постели, глядя, как дом Бай трещит по швам и клонится к закату.
Рука Фэнъяо была мягкой, горячей и сухой. Моси сперва сжимала её, стараясь утешить, а затем и вовсе спрятала в ладонях сестры свой собственный холодный кулак. Фэнъяо, никогда прежде не болевшая, вдруг слегла и не могла подняться — это пугало Моси до дрожи. Для неё Фэнъяо не была просто подругой или сестрой. Одинокая и бесприютная, в лице Фэнъяо Моси нашла всё то, чего ей так не хватало: и семью, и дружбу.
Надеясь, что Фэнъяо пропотеет и болезнь отступит, Моси заперла двери и укрыла её тяжелым одеялом, но тут явился Пэнкунь.
Пришёл он без дела — просто душа его была переполнена яростью и обидой, и он выплеснул всё это на больную сестру. Главными мишенями его желчи стали старики Вань:
— Надо же такому случиться! Именно на прошлой неделе эти старые хрычи укатили в Сиань к родне! Теперь бог весть на какой станции они застряли, вернуться в Пекин быстро точно не смогут. Когда они были не нужны — таскались сюда всем табором, старики уехали — сынок стал бегать как на службу. А теперь, когда в доме настоящая беда и нужна помощь, все Вани разом испарились! Особенно этот Вань Цзягуй — величается командиром полка, мы-то на него надеялись, думали, он нам опорой станет, а он… улетел за облака и ни весточки, ни звука! Дрянь, а не человек!
Закончив изливать яд, Пэнкунь подвёл итог:
— И на это ничтожество вы с матерью молились как на сокровище! Вот увидишь, выйдешь в такую бесчувственную семейку — наплачешься ещё!
Фэнъяо лежала на спине, глядя в потолок. У неё не было сил спорить; слезы катились из уголков глаз к вискам. Моси молча и глубоко вдохнула, подавляя вскипевшую ярость, и не проронила ни слова. Пэнкунь хотел было продолжить, но полог в спальню откинулся, и на пороге возник человек, принесший с собой холод улицы. Спальня барышни была местом почтенным, гость не посмел войти, а лишь выдохнул, тяжело дыша:
— Молодой господин, скорее идите! Кредиторы нагрянули!
Пока должники молчали, в доме Бай оплакивали Бая-второго, вспоминая его былую доброту. Но стоило им явиться, как все будто очнулись: добродушие барина было бесспорным, но и кутежи его были не мифом. Он-то вольно вознёсся к небесам, а на земле оставил зияющую долговую яму, в которую теперь проваливалась вся семья!
Говорят, человек умирает, а долг — нет. Впрочем, стоило должнику превратиться в горсть пепла, как кредиторов охватил страх упустить своё. В мгновение ока ворота поместья Бай были осаждены толпой разъярённых людей.
Госпожа Бай-вторая считала, что почтенной даме не пристало вступать в перепалку с грубыми мужчинами, и велела выйти Пэнкуню. Но за плечами Пэнкуня тянулся собственный хвост неоплаченных счетов, и кредиторы отца частенько оказывались кредиторами сына. Не сказав ни «да», ни «нет», он попросту ускользнул через боковую дверь.
Пэнкунь сбежал, и должники, прокричав под окнами полдня и не дождавшись хозяев, из просто недовольных стали яростными. Госпожа Бай сидела в комнате, дрожащими руками обрывая телефоны в надежде собрать хоть какую-то сумму. Но подобное тянется к подобному: семья Бай была обнищавшей аристократией, и её друзья были им под стать. Те же немногие, кто сохранил богатство, знали, что долги Баев — бездонная пропасть, и не желали выбрасывать деньги на ветер. Лишь из уважения к прошлому они присылали по несколько сотен юаней.
Госпожа Бай часами висела на телефоне, рассыпаясь в мольбах и забыв о гордости. Ей удалось выпросить лишь жалкую тысячу, в то время как весть об осаде дома Бай уже облетела весь город. Сжав зубы и сглотнув слёзы, она вышла к толпе с этой жалкой суммой. Разделив деньги между самыми крикливыми, она твердо объявила: как только Бая-второго предадут земле, она продаст дом и расплатится со всеми до последнего гроша!
В госпоже Бай всё еще чувствовалась былая стать и достоинство. Должники, зная, что дом Бай никуда не денется, неохотно отступили.
Вернувшись в покои, госпожа почувствовала, как сердце её тяжелым камнем падает вниз. Дыхание перехватило, всё тело била дрожь; когда она протянула руку к чашке чая, пальцы её так тряслись, что она не смогла её поднять. Она сидела неподвижно, не желая звать слуг, не в силах ни пить, ни есть.
Прошло немало времени, когда к ней, шатаясь, пришла Фэнъяо.
— Матушка, — прошептала она со слезами в голосе, — неужели мы вправду продаем дом?
Госпожа Бай лишь едва заметно кивнула — не из холодности к дочери, а потому, что тело её словно заледенело и перестало подчиняться. Она ждала от Фэнъяо рыданий, но та, бессильно опустившись на стул, проговорила:
— Матушка, если это поможет раздать долги — продавайте. Мы переедем в маленький домик с двориком. Главное, чтобы на душе было спокойно, а где жить — неважно.
Госпожа Бай заговорила, глядя прямо перед собой:
— Я знала, что этот день придет. Глупо было надеяться на иное. Горько лишь, что беда пришла на полгода раньше срока, когда ты еще не…
Она осеклась — слезы и комок в горле перехватили дыхание. Фэнъяо всё поняла и без слов. Мать жалела, что дочь не успела выйти замуж. Уходить в чужой дом из родового поместья или из нищей хибары — в глазах матери это были две разные судьбы. Благородное происхождение давало невесте право держать спину прямо перед родней мужа. Госпожа Бай не всегда была ласкова к дочери, но об её будущем пеклась превыше всего. Сама она была женщиной волевой и не желала, чтобы даже её кошка в чужом доме встретила косой взгляд.
В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вприпрыжку влетел Пэнкунь:
— Матушка! Ну как? Смотрю, разошлись все! Это вы их так припугнули?
Госпожа Бай молча поднялась, подошла к своему «сокровищу» и, стиснув зубы, со всей силы влепила ему пощечину. Звонкий удар эхом разнёсся по комнате.
Пэнкунь замер, схватившись за лицо:
— Мама, вы с ума сошли?! За что вы меня бьёте?
— За то, что ты не мужчина, а никчёмная дрянь! — в ярости выкрикнула госпожа.
Пэнкунь, не смея ударить в ответ, в гневе выскочил вон.
Фэнъяо тоже ушла к себе. Госпожа Бай осталась одна в пустой комнате. Мысли её путались: она вспоминала день своей свадьбы, восемнадцатилетнего жениха — Бая-второго… Голова была полна картин прошлого, но тело оставалось оцепенелым и холодным. Она не звала слуг, а те, зная о её горе, не смели входить. Так она и просидела, не шелохнувшись, всю ночь.
…
Наступило утро похорон.
Дом Бай оправдывал своё название: внутри и снаружи всё утопало в белом траурном шелке. Госпожа Бай сидела в экипаже, безучастная к детям, глядя в пустоту перед собой. На кладбище за городом она вышла из кареты всё такая же величественная и суровая, но в голове её стоял туман: она даже не заметила, как гроб опустили в землю. Словно в забытьи, она вернулась в экипаж.
Днем зарядил осенний дождь, превратив дорогу в липкую грязь. Лошади шли медленно. Госпожа Бай закрыла глаза в полумраке кареты. Она была одна — дети ехали сзади в нанятой повозке, запряженной мулами, не смея сесть рядом с ней. Она знала, что они её боятся.
Это было к лучшему: она смертельно устала и жаждала тишины. Струна в её голове натягивалась всё сильнее, истончаясь до предела. Ей хотелось ослабить это напряжение, но один конец струны был привязан к ней самой, а другой — к горам долгов и пугающей нищете впереди. Узлы не поддавались.
И вот, когда карета въезжала под мрачные своды высоких городских ворот Пекина, струна лопнула. Звонко, чисто, прямо в глубине души.
Госпожа Бай медленно повалилась вперед, из уголка её рта потекла слюна. Сознание еще теплилось в ней тонкой нитью, но ни руки, ни ноги ей больше не принадлежали. Она хотела крикнуть, но рот не слушался. Она выдавила одну тягучую холодную слезу и закрыла глаза.
По дороге домой она, всё понимая и осознавая, видела, как жизнь капля за каплей уходит из неё.
У ворот поместья старая служанка откинула полог и увидела госпожу, чей дух едва держался в теле. Траурная процессия мгновенно превратилась в хаос. Пэнкунь, увидев мать, в панике заметался, не зная, что делать. Фэнъяо, опираясь на Моси, хватала ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова — она лишь отчаянно жестикулировала, требуя немедленно звать врача.
Врач приехал быстро, но к тому моменту госпожа Бай уже перестала дышать. Он лишь констатировал смерть — судя по всему, апоплексический удар.
Когда не стало Бая-второго, дом Бай лишь пошатнулся. Когда ушла госпожа Бай — он рухнул окончательно. Это понимали все, от садовника до повара. Последние гроши ушли на похороны барина — госпожа Бай до последнего держала фасон и хотела проводить мужа достойно. Теперь же она сама лежала в траурном зале, а семья оказалась на краю гибели. Денег не было даже на поминальный обед, не говоря уже о еде на следующий месяц.
Пэнкунь теперь был загнан в угол. Все его «друзья»-собутыльники мгновенно испарились, стоило им почуять запах беды. Оставшись один, он рыскал по городу в поисках денег — ему нужно было хотя бы купить простой гроб для матери. Но даже самый дешевый гроб стоил денег. Пэнкунь проклинал небеса и мать за то, что та не позаботилась о своих похоронах заранее, заставив сына так мучиться. Родня тоже оказалась бесполезной — они лишь охали и лили слезы. А Вани и вовсе словно вымерли: за всё время пришёл лишь их управляющий, а от самих хозяев — ни слуху, ни духу. И в этот самый момент кредиторы пришли снова.
Добавить комментарий