Официант-коротышка наконец выкроил время, чтобы затянуться сигаретой в мужском туалете. Увидев вошедшего Ли Цзиньюя, он с улыбкой протянул ему одну. Тот сначала отказался.
Ли Цзиньюй стоял в дверях в такой же рабочей форме, и коротышка внезапно ощутил острый приступ неполноценности. Он вдруг понял: фраза «одежда красит человека» была придумана для тех, кому не дано быть красивыми от природы.
С этой мыслью он неловко заложил сигарету за ухо и спросил:
— Красавчик, ты коп?
Это было, пожалуй, самое смешное описание Ли Цзиньюя, которое он когда-либо слышал. Никто и никогда не называл его похожим на полицейского. Даже когда он был «паинькой», в нем не было этой дисциплины, а уж теперь, когда он смахивал на типичного бандюгу — и подавно.
Раньше его чаще называли «наивным дурачком». И он действительно был таким: глупым и милым. Улыбался симпатичным девушкам и называл их «сестрицами», чтобы поднять настроение.
Цзиньюй покачал головой и вытащил сигарету из-за уха официанта:
— Друг, огоньку не найдется?
Тот с готовностью поднес зажигалку.
Ли Цзиньюй зажал сигарету в губах, прикурил, и огонек на мгновение осветил его опущенные ресницы.
Дым медленно поплыл в легкие. Тысячи муравьев, дремавших в его крови, начали пробуждаться. Ощущение было настолько резким, что он не выдержал и закашлялся.
— Впервые куришь? — спросил коротышка.
Но краем глаза он заметил характерные потемнения на кончиках его длинных пальцев — след заядлого курильщика.
Ли Цзиньюй рассеянно стряхнул пепел и глухо ответил:
— Легкие ни к черту, бросил. Редко курю.
Официант понимающе закивал. Говорят, те, кто срывается после долгого перерыва, начинают курить еще сильнее. В уме он быстро подсчитал: он получил сто юаней, а эта сигарета стоит два… Бизнес становился убыточным. Испугавшись, что парень попросит вторую, коротышка припрятал денежки и поскорее смылся под благовидным предлогом.
На самом деле Ли Цзиньюй бросал курить вместе с бабушкой. Он-то бросил, а вот старушка его обманула — курила втихаря.
Его стаж был огромным. Он начал курить еще в средней школе в Америке. Уже тогда он понял, что в душе никогда не был «хорошим мальчиком». Чтобы ублажить Ли Линбай, он притворялся ангелом, показывал, что не собирается ни в чем конкурировать с братом. Но в те годы в Штатах он успел всё: драки, алкоголь, ночные клубы… Насколько диким он был на самом деле, знал только он сам.
И, кажется, бабушка.
Эта ворчливая, грубоватая старуха понимала его лучше всех.
Бабушка восстанавливалась плохо. За три месяца кость так и не срослась — видимо, продолжала курить за его спиной. Пончик за ней не уследил, сиделки тем более. Пока его не было рядом, она была неуправляема. Он крутился как белка в колесе, зарабатывая ей на лечение, а она совсем его не жалела.
Сегодня он был в ужасном настроении. Они снова поссорились.
Впрочем, это было привычным делом. Но на этот раз бабушка была непреклонна: отказалась ложиться в стационар, орала, что толку нет, кости всё равно не срастаются, и требовала забрать её домой. А дома у него совсем не будет времени за ней ухаживать.
Позже врач вызвал его к себе.
Тогда он и узнал истинную причину её рвения домой.
У бабушки началось кровохарканье. Когда несколько дней назад ей делали контрольный КТ бедра, врач заодно просветил легкие. Результат был плохим, сделали биопсию. Подтвердился рак легких. Начальная стадия. Бабушка запретила сообщать внуку, мол, он занят, и врач рассказал всё только сегодня, когда Цзиньюй вернулся в больницу, проводив Е Мэн.
В глубине души он был к этому готов. С её стажем курения и возрастом она была в группе риска. Он знал, что рано или поздно она уйдет, но хотел вырвать у судьбы еще хотя бы несколько лет.
Врач предложил два пути. Первый — химиотерапия. Это огромные деньги, время и страдания для пациентки, но шанс прожить еще лет десять вполне реален.
Второй — отказаться от лечения. Экономия денег, отсутствие боли для старика, но срок — максимум два года. Обычно врачи не называют таких точных цифр, но Ли Цзиньюю он сказал прямо, чтобы тот мог принять решение.
Цзиньюй понимал: бабушка боится трат. Родственники, которые были побогаче, отвернулись от них еще тогда, когда его отец ушел «в примаки» в богатую семью — в этом городке такое считается позором для мужчины.
На карте у него было не больше десяти тысяч. Этого не хватило бы даже на один курс химии.
Ли Цзиньюй держал сигарету, не затягиваясь. Пепел длинным столбиком осыпался вниз. Он прислонился к раковине и крутил телефон в руках, не зная, кому позвонить.
Пролистал список контактов сверху донизу — ни одного человека, у которого можно занять крупную сумму.
Он опустил голову. Палец замер на имени «Ли Линбай».
Его начало трясти. Пальцы дрожали, телефон казался неподъемным слитком железа. Он никак не мог заставить себя нажать на это имя.
— Ли Цзиньюй? — дверь мужского туалета внезапно распахнулась.
Телефон едва не выпал из рук, он в испуге сбросил вызов.
Подняв голову, он увидел Е Мэн. Она просунула голову в щель и с любопытством разглядывала его. Её глаза так и искрились:
— Прячешься здесь и куришь?
Он посмотрел на неё странным взглядом. Зажал сигарету в углу рта, глубоко затянулся и, выдохнув дым, лениво усмехнулся:
— Как будто ты не видела, что я курю.
Е Мэн на мгновение опешила. Оглянувшись, она протиснулась внутрь, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
— Чэн Кайжань закончил тет-а-тет с Толстяком, — прошептала она. — Просил найти место, где мы сможем встретиться и всё обсудить.
В туалете стоял специфический запах, который смешивался с его табачным дымом. Ли Цзиньюй в этой дымке выглядел как видение из другого мира, хотя вокруг было чертовски вонюче.
Местом встречи назначили дом Ли Цзиньюя.
Возле больницы не было подходящих мест: кафе и чайные были небезопасны для секретных разговоров. Дом был надежнее. Бабушка в больнице, Ли Цзиньюй жил один — это было удобно.
…
Улица Саньшуй — старый квартал, где доживали свой век одинокие старики. Низкие серо-белые обшарпанные домики, потемневшие от времени карнизы, облупившаяся штукатурка, стены, увитые плющом и вьюнком. У входа в переулок — горы вечного мусора, и повсюду густой, терпкий запах повседневной жизни.
Старики с веерами, мастера меча на утренней зарядке, шахматные столики, лавки с лепешками и баоцзы… Е Мэн шла за Ли Цзиньюем. Здесь время словно замедлялось, но в этом воздухе не было жизненной силы — это был квартал для престарелых. Молодому человеку здесь должно быть невыносимо тесно.
Они прошли переулок и остановились у его дома, перед которым застыл старый густой платан.
Дверь была старой, двойной: снаружи железная решетка, внутри деревянная створка. Петли поросли плесенью и при открытии издавали такой скрип, что никакой звонок не был нужен.
Цзиньюй даже не стал закрывать дверь — прошел внутрь и отодвинул в сторону бабушкину инвалидную коляску. Е Мэн осталась у порога, рассматривая жилище. По планировке дом был похож на её родовой особняк: три комнаты и гостиная. Тесновато, но всё на месте. Позади был маленький дворик с цветами и голодным рыжим щенком.
Внутри было темно — шторы задернуты. Обстановка простая и чистая. На диване в беспорядке валялись его куртки, среди них — та самая олимпийка Adidas, в которой он был в их первую встречу у озера. Это было странное чувство.
В ту ночь, когда она просила его номер, она думала, что такой красавчик просто пройдет мимо её жизни. Она и представить не могла, сколько всего произойдет потом.
На сердце стало неспокойно.
Ли Цзиньюй же вел себя как обычно. Он сгреб одежду с дивана и закинул её в дальнюю комнату.
— Это твоя комната? — спросила Е Мэн.
Он мазнул взглядом по двери и буркнул:
— Угу. Хочешь на экскурсию? Там смотреть не на что: кровать да шкафы. Садись куда-нибудь.
— Вижу синтезатор, — заметила она. — Ты на многих инструментах играешь?
Он достал из холодильника ледяную воду, протянул ей и закрыл дверцу:
— В детстве учил всего понемногу, но ни в чем не преуспел. Ты же сама сказала, что пою я плохо. Играю я так же.
Сказав это, он вдруг отдернул руку с водой:
— Тебе можно холодное?
Е Мэн внезапно почувствовала, как лицо заливает жар. Она ничего не ответила, просто выхватила бутылку, подтверждая делом.
Ли Цзиньюй ухмыльнулся.
Вскоре приехал Чэн Кайжань. Он вошел, запыхавшийся, и жестом велел двоим подручным караулить у входа. Окинув взглядом парочку на диване — а смотрелись они вместе чертовски хорошо, что явно не понравилось Кайжаню — он сел напротив и сразу перешел к делу:
— Как вы меня нашли?
— Городок маленький, он угадал, — ответила Е Мэн.
Кайжань задумчиво посмотрел на Цзиньюя, а потом обратился к Е Мэн:
— Ты узнала тот перстень с нефритом?
Е Мэн кивнула:
— Ты тоже его знаешь?
— Когда ты уехала в Пекин, твоя мама часто помогала мне, будто замаливая грехи. Иногда звала на обед. Перед её смертью, на той неделе в октябре, когда ты её видела, к ней несколько раз приходил мужчина с таким перстнем. Я долго искал его, но безрезультатно. Недавно мне сообщили, что владелец нашелся, но перстень был перепродан этому Толстяку несколько лет назад.
— Чем занимается этот Толстяк?
— Торгует антиквариатом. Я пытаюсь выйти через него на след прежнего владельца. И заметь, — добавил Кайжань, — я делаю это не ради тебя, а ради твоей матери.
— Я и не думала иначе, — улыбнулась Е Мэн.
В этот момент зазвонил телефон Ли Цзиньюя. Он взял его со стола:
— Я отвечу.
Он задвинул ширму и вышел во внутренний дворик.
Е Мэн проводила его взглядом, но продолжала говорить с Кайжанем:
— Столичный уехал?
— Уехал. Я сказал ему всё, как вы советовали, — Кайжань закурил. — Мол, у матери юбилей, если кольца не будет — сделка отменяется. Я и не собирался ничего покупать, просто хотел прощупать его каналы, вдруг всплывет тот человек. Он ничего не заподозрил.
Е Мэн подумала, что с интеллектом Кайжаня ему нелегко живется. Когда Ли Цзиньюй вернулся, она сказала:
— Кай-кай, спасибо тебе.
Тот лишь фыркнул.
Атмосфера стала неловкой. Глядя на эту «сладкую парочку», которая так органично смотрелась вместе, Кайжань не мог больше здесь оставаться.
— Ладно, я пошел. Ты идешь?
Е Мэн посмотрела на Ли Цзиньюя, надеясь остаться.
Но Ли Цзиньюй сам выставил её, лениво откинувшись на диване:
— Забирай свою девчонку.
…
Ли Цзиньюй включил музыку и остался один. Шторы он задернул еще плотнее — он не любил яркий свет.
Комнату наполнил тяжелый рок. Он обожал низкие частоты и мощные ритмы тяжелого металла — они давали выход эмоциям. Но, боясь помешать соседям, он сделал тише, и музыка звучала глухо, давяще. Но она заполняла пустоту в его сердце.
Он сидел за синтезатором, наушники висели на шее. Закинув ногу на стул и прислонившись затылком к стене, он выглядел еще более апатичным, чем обычно.
Снова позвонили из больницы. Спросили, принял ли он решение.
Он даже не думал: лечить. Врач ответил, что тогда нужно переводить бабушку в другое отделение и внести предоплату. А старушка закатила истерику: хочет видеть внука и никуда переводиться не желает.
Он горько усмехнулся. У него была всего минута на меланхолию — скоро нужно бежать в больницу, успокаивать бабулю, а потом где-то доставать деньги на лечение. Когда-то он и не знал, что такое нужда, как же он умудрился так испоганить свою жизнь?
Знал бы — доучился бы, получил бы диплом элитного вуза. Говорят, с таким дипломом в провинции берут в госслужбу без экзаменов.
Но тогда он не мог находиться рядом с Ли Линбай. Его трясло от одного её вида, он не мог оставаться в Пекине.
«Моя жизнь — это тупик. Что может измениться?» — подумал он с бессильной улыбкой. Он опустил голову и зарылся пальцами в волосы.
И тут в голове всплыла мысль, от которой его самого передернуло:
— А не переспать ли мне с Е Мэн, а потом стрясти с неё тысяч двести?
«Ну ты и подонок, Ли Цзиньюй», — усмехнулся он собственной низости.
В дверь громко постучали.
Бам! Бам!
Он открыл. На пороге стояла она. «Овечка» сама пришла к волку.
— Ты чего вернулась? — недовольно нахмурился он.
— Сумку забыла.
Она указала на диван. Он пропустил её внутрь.
Кайжаня не было. Только они двое под тяжелые, вязкие звуки металла. Атмосфера стала порочной. Цзиньюй стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди, ожидая, когда она уйдет.
Е Мэн указала на ванную:
— Можно в туалет?
Он небрежно махнул рукой.
Шум воды.
Она вышла. Он всё так же стоял в дверях. В этом низком тесном доме он казался слишком огромным и одновременно по-юношески хрупким. Е Мэн казалось, что он вот-вот упрется головой в потолок. Он выглядел подавленным и каким-то… несчастным.
Она подошла к нему вплотную и заглянула в глаза. Ей хотелось спросить, что случилось, почему ему так больно. Она заметила это еще раньше, но мысли о матери отвлекли её.
Ли Цзиньюя начал раздражать её взгляд. Отсюда ему было видно, что за окном, под платаном, стоит Чэн Кайжань и курит, ожидая её. С ним были двое подручных. Все трое сверлили дом взглядом.
— Еще не уходишь? — он слегка сгорбился и кивнул на дверь. — Твой Кай-кай ждет тебя на улице…
Он хотел спросить, прилично ли так на него пялиться, но не успел.
Её губы накрыли его.
В мозгу Ли Цзиньюя что-то взорвалось. Музыка в комнате — та самая депрессивная и тяжелая — вдруг перестала существовать. Новые, неведомые раньше ощущения пробились сквозь выжженную землю его души. Словно из трещин в камне проклюнулись зеленые ростки. Умирающий олененок в его сердце перестал лизать свои раны.
Весь его скорбный мир замер. Наступила тишина.
Е Мэн подняла сумку, упавшую при поцелуе, отряхнула её и с каменным лицом произнесла:
— Еще раз назовешь меня его девчонкой — и «сестрица» тебя поимеет.
Добавить комментарий