Благородная супруга Нин, услышав его слова, решила, что дворцовые слуги плохо о нем заботятся, раз он пришел в Холодный дворец просить ее сварить суп. Она поспешно поправила волосы на висках:
— Ваша грешная наложница сию же минуту всё исполнит.
Поклонившись ему по всем правилам, она последовала за слугами в сторону императорской кухни.
Ли Хуайлинь смотрел ей вслед. В глубине души он прекрасно понимал, что должен был сказать пару ласковых слов, что должен относиться к ней мягче. Но видя, что она не выказывает ни капли печали, он глухо подумал: «А зачем? Наверняка она не так уж и сильно расстроена».
Отвернувшись, он отправился обратно во дворец Хэси — ждать.
Суп в глиняном горшочке булькал, выпуская молочно-белые пузырьки. Нин Ваньвэй стояла рядом, слегка погрузившись в свои мысли.
— Где это видано, чтобы государева супруга сама приходила на кухню варить суп? — шептались поварята в стороне.
— Говорят, таков приказ Его Величества, — отозвалась повариха. — Велел Благородной супруге самой сварить суп, и лишь тогда ей дозволено вернуться во дворец Хэси.
— Разве это не изощренное издевательство?..
Это и впрямь было издевательством. Без всяких объяснений лишить милости, без всяких объяснений бросить в Холодный дворец. Нин Ваньвэй до сих пор не понимала, в чем провинилась. Как ни ломала голову, вывод напрашивался один: Его Величество просто сорвал на ней злость. Ведь в последнее время фракция старшей принцессы открыто противостояла императорскому двору. Раньше она пользовалась благосклонностью императора благодаря дружбе с принцессой, а теперь, стало быть, из-за нее же и попала в опалу.
Ведь к ней самой, как к человеку, у императора не было никаких чувств.
Рассудив, что времени прошло достаточно, Благородная супруга Нин взяла тряпицу, сняла горячий горшочек с очага и перелила похлебку в пиалу.
— Ваше Высочество, — робко подала голос повариха за ее спиной, — позвольте этой служанке… Ваши руки…
Благородная супруга Нин лишь мягко улыбнулась и покачала головой. Взяв суп, она направилась во дворец Хэси в сопровождении слуг.
Дворец Хэси находился довольно далеко от императорской кухни. Пока она несла обжигающе горячий суп, на крышку упало несколько снежинок, и он успел наполовину остыть. Войдя в зал, она сначала поклонилась, затем зачерпнула немного супа, чтобы проверить температуру, и едва заметно нахмурилась.
Ли Хуайлинь, полулежа на мягкой кушетке, не сводил с нее глаз. Рядом с ней на сердце становилось невероятно спокойно, и его лицо заметно смягчилось.
— Что такое? Невкусно? — спросил он.
Она покачала головой:
— Немного остыл.
Император приподнялся, перехватил ложку из ее рук и сделал глоток. Слегка приподняв глаза, он случайно скользнул взглядом по ее руке.
На тонком, нежном пальце вздулся багровый волдырь от ожога, внутри которого уже скопилась желтоватая жидкость.
Ли Хуайлинь замер. Прищурившись, он резко бросил:
— Какой же неуклюжей нужно быть?
Лицо Благородной супруги Нин побледнело. Натянув рукав, чтобы спрятать руку, она тихо оправдалась:
— На улице холодно, пальцы совсем не слушаются. Раньше со мной такого не случалось.
Ли Хуайлинь лишился дара речи.
У него сердце кровью обливалось от жалости к ней, но почему в ее ушах его слова прозвучали как упрек и отвращение?
Повернув голову, он велел дворцовой служанке принести мазь от ожогов. Взяв в руки пиалу с полуостывшим супом, он медленно отпил и тихо произнес:
— Сама намажешь.
— Благодарю за великую милость Вашего Величества! — поклонилась Благородная супруга Нин. Слегка отвернувшись, чтобы избежать его взгляда, она опустила голову и принялась втирать мазь.
Всё тот же дворец Хэси, но когда здесь была она, всё ощущалось совершенно иначе, нежели с супругой Шу. Ли Хуайлинь и сам не мог толком объяснить, в чем разница, но, глядя на ее силуэт, чувствовал, как напряжение, сковывавшее его тело весь день, исчезает.
Что-то дрогнуло в его груди. Отставив пиалу, Ли Хуайлинь потянулся и рывком привлек ее к себе.
Нин Ваньвэй, всё еще втиравшая мазь, не удержала равновесия и упала прямо ему на грудь. Она рефлекторно вскинула руку вверх, боясь испачкать лекарством его драконий халат.
Ли Хуайлинь тихо хмыкнул и, приоткрыв рот, прикусил ее за шею.
— Не нужно… — в панике выдохнула она. — Ваша грешная наложница еще не совершила омовение и не сменила одежды!
— Какая разница? — глухо отозвался он.
Нин Ваньвэй оцепенела. Медленно-медленно моргнув, она почувствовала тепло его тела, и кончик ее носа слегка покраснел.
— По правилам, наложницы обязаны совершить омовение перед тем, как разделить ложе с государем.
— В этом дворце правила устанавливаю я.
Дрожа всем телом, Нин Ваньвэй позволила ему увлечь себя на мягкую кушетку и бессознательно протянула руку, мягко поглаживая его по спине, словно успокаивая.
Почувствовав ее прикосновения, Ли Хуайлинь не успокоился. Напротив, его движения стали еще более неистовыми, словно у внезапно рассвирепевшего зверя. Он грубо разорвал ворот ее платья. Поддаваясь его напору, Нин Ваньвэй позволяла ему делать всё, что заблагорассудится. В ее глазах смешались туманная поволока и легкая растерянность.
Мысли императора и впрямь было так сложно угадать. Еще минуту назад она прозябала в Холодном дворце, а сейчас он осыпает ее своими милостями. Неужели он не видел ее несколько дней и соскучился?
Утопая в ворохе парчовых одеял, Нин Ваньвэй то и дело возвращалась к этому вопросу. В ее сердце теплилась слабая надежда, смешанная с тревогой.
На следующий день, когда император отправился на утреннюю аудиенцию, Благородная супруга Нин пролистала императорский календарь. Ее взгляд упал на вчерашнюю дату, и, поразмыслив мгновение, она всё поняла.
Девятнадцатое число. День рождения старшей принцессы Даньян.
Он пришел не потому, что соскучился по ней. Он пришел потому, что тосковал по старшей принцессе.
Нин Ваньвэй долго стояла молча, а затем слабо улыбнулась.
Что ж, это неплохо. По крайней мере, когда он тоскует по своей царственной сестре, она всё еще может хоть немного утешить его.
На утреннем собрании министры заметили, что император пребывал в прекрасном расположении духа. Хоть он то и дело витал в облаках, на его губах играла легкая улыбка — разительный контраст с ледяным холодом прошлых дней.
— За последний месяц императорский двор потерял три тысячи солдат, но захватил семь городов в Пинлине, — докладывал Сыту Цзин, стоя внизу. — В землях Цзыяна и Даньяна вспыхивают столкновения. Три дня назад в главном городе Цзыяна поднялся бунт. И хотя его быстро подавили, это ясно показывает: в народе тоже зреет недовольство Цзыян-цзюнем.
— Превосходно, — с улыбкой произнес Ли Хуайлинь.
Лю Юньле, слушая, как Сыту Цзин приписывает себе заслуги, на удивление не проронил ни слова.
Бунт в Цзыяне был делом рук их собственных людей, а вовсе не гласом народа, так что радоваться тут было совершенно нечему. Что же касается войны в Пинлине, то правительственные войска побеждали лишь потому, что главнокомандующий со стороны удельных правителей оказался полным ничтожеством. Но как только во главе армии встанет Цзян Сюаньцзинь, исход войны предсказать будет невозможно.
Хорошо еще, что Ли Хуайюй вот-вот должна была разродиться. Это связывало Цзян Сюаньцзиню руки и давало им время продумать ответные шаги.
А этот Сыту Цзин, палец о палец не ударив, уже спешил выслужиться.
Лю Юньле мысленно покачал головой и тяжело вздохнул. Он не стал ни предостерегать восседавшего на троне императора, ни опровергать слова Сыту Цзина. Его проницательные глаза лишь неспешно скользили по залу приемов.
В марте город Исянь овевал теплый весенний ветер. Ци Цзинь сказала, что госпожа разрешится от бремени со дня на день.
Цзян Сюаньцзинь не моргая смотрел на живот Ли Хуайюй. Он таращился на него уже добрых полчаса, так что стоявший рядом Чэнсюй не выдержал и тихо произнес:
— Господин, вам не нужно так нервничать.
Всё равно от этого никакого толку!
— И в каком это глазу ты разглядел, что я нервничаю? — Цзян Сюаньцзинь холодно и надменно вздернул подбородок.
Ли Хуайюй звонко рассмеялась. Пощекотав пальцем его влажную ладонь, она с блеском в глазах подхватила:
— Истинная правда! Наш господин и бровью не поведет, даже если перед ним выстроятся тысячные вражеские армии. Разве станет он волноваться из-за такой ерунды?
С этими словами она, словно дразня его, разжала его ладонь и принялась мягко промокать ее платком.
Цзян Сюаньцзинь слегка смутился и буркнул:
— Не обращай на меня внимания.
Выглядел он при этом весьма сурово, но Ли Хуайюй лишь хихикала. Вытерев его руку насухо, она переплела свои пальцы с его:
— Мы же еще не обедали. Поешь хоть немного, а?
Его сердце словно подвесили на веревке прямо в горле. Цзян Сюаньцзинь покачал головой:
— Я не голоден.
Хуайюй не знала, смеяться ей или плакать:
— Я еще даже рожать не начала, а ты уже от еды отказываешься?
— Дело не в этом, — нахмурился он.
Его только что вытертая ладонь снова покрылась испариной. Вздохнув, Хуайюй велела Чэнсюю принести еду и принялась ласково уговаривать мужа:
— Со мной всё в порядке. Съешь хоть пару кусочков, а потом я послушаюсь тебя и как следует посплю. Договорились?
В последнее время она страдала от бессонницы, и тени под глазами становились всё темнее. Цзян Сюаньцзинь перепробовал все мыслимые способы, но она не могла проспать крепким сном и больше двух часов.
Услышав ее обещание, он, несмотря на полное отсутствие аппетита, всё же кивнул.
Мужун Ци, тайком наблюдавшая за ними из внешней комнаты, не удержалась и пару раз цокнула языком: «Ну теперь понятно».
Понятно, почему Цзыян-цзюнь взял Ли Хуайюй в жены. Эта старшая принцесса Даньян могла быть грубой и невыносимой с кем угодно, но с ним она была по-настоящему нежной. Ей самой было тяжело, но она всё равно находила силы успокаивать его.
Впрочем, в Пинлине вовсю полыхала война, а Цзян Сюаньцзинь невозмутимо сидел здесь, рядом с женой. Поистине, его выдержке можно было только позавидовать.
— Эй, ну почему ты не ешь сельдерей? — Хуайюй поднесла кусочек к самым его губам и с улыбкой вскинула бровь: — Неужто Цзыян-цзюнь привередлив в еде?
Цзян Сюаньцзинь с явным неудовольствием уставился на бело-зеленый стебелек:
— Он невкусный.
— Вовсе нет, очень даже вкусный. К тому же Ци Цзинь говорила, что он полезен для здоровья.
— Не хочу.
Какой же упрямый. Хуайюй надула губки и хотела было сказать что-то еще, как вдруг ее живот резко свело.
Она замерла, осознав, что происходит, и, повернув голову к Цинсы, произнесла:
— Пусть лекарка Ци зайдет ко мне.
Желваки на скулах Цзян Сюаньцзиня дрогнули. Схватив ее за руку, он напряженно спросил:
— Что случилось?
— Да ничего особенного, просто хочу, чтобы она пощупала пульс, — с безмятежным лицом ответила Ли Хуайюй и улыбнулась ему: — Но мне вдруг жутко захотелось изумрудных паровых булочек с бобами.
Такие булочки готовили только в харчевне Лу Цзинсина. Чэнсюй хотел было выпустить словечко, что сам сбегает за ними, но госпожа уже потянула Цзян Сюаньцзиня за руку:
— Сходишь купишь для меня? Пожалуйста.
В любое другое время Цзян Сюаньцзинь без лишних слов вышел бы за дверь и оседлал коня. Но сейчас он какое-то время неотрывно смотрел на нее, его пальцы внезапно сжались, а в зрачках мелькнула неподдельная паника.
— Эй-эй, только не волнуйся, — поняв, что скрыть правду не вышло, Хуайюй невольно усмехнулась. — Ничего страшного не случилось, правда! Я в полном порядке!
— …
— Даже если я и впрямь рожаю, тебе не обязательно делать такое лицо… Ладно-ладно, признаю свою ошибку. Не нужны мне никакие изумрудные булочки. Держи меня за руку и не бойся.
— …
— Цзян Цзе, я рожаю ребенка, а не умираю. Ты же великий Цзыян-цзюнь, нельзя так пугаться!
— …
У Мужун Ци, стоявшей снаружи, аж уголки губ дергались. Кто из них вообще рожает? Та, что с животом, ничего не боится, а тот, кто не в положении, побледнел как полотно от страха.
— Госпожа Байхуа. Здесь сейчас будет не слишком удобно, прошу вас, выйдете во двор, — торопливо проговорил Чэнсюй, выскочив за дверь.
Мужун Ци пожала плечами. Она вышла на улицу и, постояв немного, увидела, как во двор один за другим начали стекаться обитатели резиденции.
Лекарка с серьезным лицом пронесла внутрь свой сундучок с медикаментами. Следом за ней, держа в руках необходимые вещи, вошли Цинсы и Сюй Чунян, а за ними потянулась целая вереница повитух. Цзыян-цзюнь так и остался внутри, даже не думая выходить.
Мужун Ци прислонилась к каменной колонне. Глядя на полный двор людей, молчаливо ожидающих новостей, она вдруг подумала, что судьба старшей принцессы Даньян вовсе не так уж жалка. Пусть в нее и тычет пальцем вся Поднебесная, но рядом с ней столько людей, которые преданны ей и искренне о ней заботятся. Это куда лучше, чем у нее самой: вся Восточная Цзинь превозносит ее до небес, а рядом — ни единой живой души.
Издав пару смешков, Мужун Ци перевела взгляд на человека, стоявшего в самом начале двора.
Кажется, это был близкий друг принцессы. Каждый раз, когда она его видела, он был облачен в белоснежный, как первый снег, парчовый халат, менялись лишь узоры вышивки.
Поговаривали, что он торговец, но Мужун Ци, как ни присматривалась, не могла найти в нем ничего от купца. Торговцы обычно тучные, с толстыми лицами и большими ушами, и носят халаты, расшитые монетами. Этот же мужчина был статным и изящным. Он походил на благородного молодого господина из тех, о ком слагают стихи — скачущего на коне вдоль резного моста, пока очарованные девушки машут ему красными рукавами с балконов. В нем не было ни капли торгашеского духа.
Сейчас он стоял за дверью, вслушиваясь в звуки из комнаты, и его лицо было напряжено. Долго простояв в молчании с опущенными глазами, он вдруг сложил ладони вместе и благоговейно поклонился небесам.
Его одежды развевались на ветру, а стать была поистине непревзойденной. И даже с этой глубокой тревогой, залегшей между нахмуренных бровей, Мужун Ци подумала, что он, черт возьми, до одури хорош собой.
Сама того не осознавая, она повторила его жест и тоже поклонилась небу. Пусть Даньян ей и не по нраву, но нужно помолиться, чтобы она благополучно родила наследника. Пока она жива, у них еще будет шанс сойтись в драке.
Тем временем Ли Хуайюй до побеления в костяшках сжимала на запястье алойные четки и тихо успокаивала изводившегося от тревоги Цзян Сюаньцзиня. Но когда живот по-настоящему скрутило болью, ее лицо побледнело, и она больше не могла вымолвить ни слова.
Цзян Сюаньцзинь бережно разжал ее пальцы, снял четки и крепко вложил свою руку в ее ладонь.
Хуайюй, следуя указаниям повитухи, старалась беречь силы, но, увидев это, не удержалась:
— Ты нарочно? Знаешь же, что мне жалко впиваться в тебя ногтями.
— Нет, — его взгляд был до предела напряженным, а от всего тела исходила аура тревоги. Заставляя себя сидеть на месте и не двигаться, Цзян Сюаньцзинь глухо произнес: — На днях тебе приснился кошмар.
В тот единственный раз, когда ей удалось проспать больше часа, она, откинувшись на мягкие подушки, постоянно бредила во сне. Она вновь и вновь повторяла слова, которые сказала ему тогда, в комнате для допросов в камере смертников. Она бессвязно бормотала их, а по ее щекам ручьями текли слезы.
Его сердце разрывалось от боли за нее.
Всё, что она была ему должна — он больше не хотел вести этому счет. Но то, что он задолжал ей… он хотел вернуть сполна.
Живот сводило всё сильнее. Тяжело дыша, Хуайюй старалась вдыхать и выдыхать так, как учила повитуха, усилием воли загоняя страх в самые глубины души.
Ей нельзя было поддаваться панике. Пусть она никогда раньше не рожала и ей действительно было страшно, но он пугался явно сильнее нее. Если она запаникует, он просто сойдет с ума. Так она думала, но… когда боль стала невыносимой, ее взгляд начал мутнеть и расфокусироваться.
— Господин, может, вы всё-таки выйдете? — повитуха, прекрасно знавшая правила приличий, принялась умолять его. — В родильной комнате тяжелый дух крови, здесь нечисто, вам…
Холодно подняв глаза, Цзян Сюаньцзинь посмотрел прямо на нее и отчеканил:
— И что здесь нечистого?
Повитуха подавилась словами. Напуганная до полусмерти выражением его лица, она больше не посмела издать ни звука.
Роды — дело долгое и обычно мужчин не касающееся. Господа и молодые мастера всех знатных семейств всегда ждали снаружи, попивая чай. Те, что похолоднее, могли и вовсе отправиться на прогулку, а по возвращении просто брали на руки уже вымытого ребенка. Цзыян-цзюнь обладал благороднейшим статусом, и, по слухам, соблюдал множество строгих табу. Повитуха всего лишь хотела дать ему возможность сохранить лицо и удалиться, кто же знал, что он и впрямь останется сидеть здесь, словно приросший к стулу.
— Госпожа… — видя, как ей становится всё больнее, как от муки искажается ее лицо, Цинсы покрасневшими глазами посмотрела на нее и тихо прошептала: — Сегодня двадцать седьмое число третьего месяца.
Двадцать седьмой день третьего лунного месяца. В восьмой год эры Дасин это был день, благоприятный для похорон. День, когда кто-то выпил отравленное вино и, переполненный нежеланием мириться с судьбой, отправился к Желтым источникам.
Но в девятый год эры Дасин двадцать седьмой день третьего месяца был днем великой удачи. Без каких-либо запретов. Благоприятным для любых начинаний.
Сквозь мутную пелену боли Хуайюй услышала эти слова. Уголки ее губ дрогнули, сложившись в слабую, бледную улыбку, и она крепче сжала руку человека, сидевшего рядом.
— Когда-то… когда-то я так сильно тебя ненавидела. И когда я желала тебе долгих лет жизни, в этих словах был лишь ядовитый умысел, — словно вспомнив о чем-то, пробормотала она. — Но теперь всё иначе. Теперь я больше тебя не ненавижу.
Зрачки Цзян Сюаньцзиня резко сузились.
Ее лицо перед ним было залито потом, осунувшееся почти до неузнаваемости, словно увядающий цветок, но она смотрела прямо на него и искренне произнесла:
— Цзыян-цзюнь непременно должен прожить долгую-долгую жизнь.
Добавить комментарий