Напряжённо противостоявшие друг другу Се и Чжан внезапно заметили в галерее третьего человека.
Сун Мучуань, только что попрощавшийся с госпожой Ганьтан, по пути из Вансюэу случайно стал свидетелем этой сцены.
Ему было неловко, он не знал, куда деваться. Он не понял, что произошло между ними, но ясно видел происходящее. Уйти сейчас было неудобно, остаться — тоже. Руководствуясь стремлением к миру и согласию, Сун Мучуань подошёл и сложил руки в приветствии.
— Господа, благородный муж словами решает спор, а не кулаками…
— Тебе-то какое дело?! — ответили они удивительно единодушно.
Сун Мучуань проглотил следующие слова. Вежливый человек, полный учёности, он в этот момент уподобился книжнику, столкнувшемуся с солдатами, и тут же онемел.
Чжан Юэхуэй, гневно развевая рукавами, удалился, а Се Цюэшань лишь фыркнул и, не удостоив Сун Мучуаня и взгляда, лениво повернулся и пошёл в обратную сторону.
Сун Мучуань остался в полном недоумении.
Он задержался не просто так — он колебался, не встретиться ли ему с Се Цюэшанем.
На самом деле у него в уме роилась сотня вопросов к нему. После спасения принцессы Линфу та рассказала ему, что когда войска в Ючэне попали в беду, именно Се Цюэшань направил её в Управление судоходства к нему. Зачем он это сделал? Это явно противоречило интересам цисийцев.
Ему очень хотелось всё выяснить, но, видя сейчас эту высокомерную манеру Се Цюэшаня, он почему-то разозлился.
— Се Чаоэн, — довольно строго окликнул он его.
Се Цюэшань остановился, с подозрительным и мрачным видом обернулся.
Сун Мучуань серьёзно, почти с укором, произнёс:
— Ты слишком невежлив.
Се Цюэшань опешил, пыл его угас, стало неловко, и тон стал намного мягче:
— …Ты почему ещё не ушёл?
В прежние времена он считал, что лучше, если все в Поднебесной будут думать о нём как о невежливом и жестоком человеке. Но с тех пор как в глубине пропасти он ухватился за тонкую нить, тянущуюся вверх, в нём незаметно зародилось желание выглядеть пристойнее.
Они стояли под галереей, вглядываясь друг в друга издалека. Се Цюэшаню стало немного смешно: Сун Мучуань всегда был тем, кто твёрдо держался своих принципов, для него ритуал и вежливость имели огромное значение.
Эта знакомость заставила в душе Се Цюэшаня необъяснимо потеплеть — наставления были хорошим знаком, означавшим, что тот всё ещё питает к нему надежды.
Мысли вдруг перенеслись в далёкое прошлое. Когда он впервые прибыл в Бяньцзин, он был только что сложившим доспехи воином, вспыльчивым, к тому же столичные молодые аристократы часто насмехались над ним, называя брошенным роднёй незаконнорожденным сыном, грубым мужланом. Он дорожил репутацией, был самолюбив и то и дело вступал в конфликты.
Сун Мучуань тогда, словно монах Тансэн, без конца твердил ему на ухо: благородный муж должен обуздывать себя и следовать ритуалу; в применении ритуала важнейшее — гармония; благородный муж не препирается в словесных перепалках, не стремится к минутной славе…
Уши уже заросли мозолями, он ворчал на его занудство, но под его влиянием усвоил манеры учёного мужа. Однако причиной, по которой они стали близкими друзьями, было то, что Сун Мучуань не был догматичным конфуцианцем. Он был гордым человеком, лишь к тем, кого уважал, относился с требовательностью, а тем, кого презирал, лишь вежливо провожал взглядом на путь заблуждений, не произнося ни слова. Он понимал его, знал о его честолюбивых замыслах, разве что, сдружившись, стал слишком многословен.
Се Цюэшань тоже гордился этим: он мог стоять бок о бок с Сун Мучуанем, в литературных дискуссиях каждый высказывал своё мнение, они были достойными соперниками, могли выпить вместе и откровенно выговориться.
Как давно он намеренно избегал этих воспоминаний? Сегодня ночью он, казалось, был особенно сентиментален.
Сун Мучуань помолчал, внутренне боролся с собой и в конце концов отказался от расспросов Се Цюэшаня. Если тот лишь изредка проявлял доброту, то его вопросы могли раскрыть тайну Сюй Коуюэ, что находилась у него. Он не мог рисковать.
Поэтому он нашёл уклончивый предлог:
— Заблудился.
Се Цюэшань развернулся и вернулся, естественным жестом указав путь:
— Я тебя провожу.
Сун Мучуань не отказался и пошёл рядом с ним.
Эта привычная взаимопонимание слегка ошеломило Сун Мучуаня. Ему всё же импульсивно хотелось узнать, осталось ли в нём что-то от Се Чаоэня?
— Чаоэнь, скоро праздник Холодной пищи*, — тихо произнёс он.
(Праздник Холодной пищи (寒食节) — традиционный китайский праздник, предшествующий Цинмин, день поминовения усопших.)
— Я не пойду, — не дав ему договорить, отказался Се Цюэшань. Он слишком хорошо его знал: стоило тому открыть рот, как он уже понимал, что последует.
Приглашает почтить память усопших? У него не хватит наглости.
Сун Мучуань тоже не стал настаивать, лишь улыбнулся:
— А если я умру, придёшь ли ты в следующий праздник Холодной пищи почтить мою память?
Се Цюэшань холодно ответил:
— Умрёшь — так умрёшь, что толку в поминовении? Постарайся лучше выжить.
Такое отношение Се Цюэшаня мгновенно отрезвило Сун Мучуаня — чего он ожидал? Они явно оказались по разные стороны баррикад, к чему тут говорить о бесполезной дружбе? Он тяжело вздохнул про себя.
— На этом проводи.
Они уже обошли стену-ширму и вышли к главным воротам. Сун Мучуань отступил на шаг, незаметно увеличив дистанцию, и, сложив руки, попрощался.
Се Цюэшань смотрел, как Сун Мучуань отдаляется от него. А сам стоял неподвижно, на душе было горько.
Внезапно он сказал:
— Цзысюя* я похоронил в сливовой роще на горе Хугуйшань*. В прошлом году, когда выпал сильный снег, цветы только распускались.
Сун Мучуань когда-то говорил, что благородный муж подобен цветущей сливе: должен обладать стойкостью, не угождая светским нравам, и несгибаемостью, позволяющей гордо стоять в холодном снегу.
Все трое это помнили.
Сун Мучуань поднял голову в изумлении, на глазах у него выступили горячие слёзы.
…
Снаружи заморосил ночной дождь, во дворе стояла такая тишина, что, казалось, слышен лишь шум дождя.
Нань И в комнате не находила себе места: и стоять не могла, и сидеть, всё тело обмякло. Хотела налить воды в пересохшее горло, но руки дрожали. Думая, что это от холода, она плотно закрыла дверь, задвинула засов, опустила полог, затем, словно делая что-то краденое, зажгла свечу.
В комнате сразу стало светло, и ей показалось, что негде укрыться, она поспешила загасить огонь.
Лишь тогда она увидела на столе ларец, который, похоже, оставил здесь, заходя, Чжан Юэхуэй.
Открыв его, она обнаружила внутри браслет. Место разлома было скреплено золотой оправой, так что разбитая вещь вновь обрела форму идеального круга. Он безмятежно лежал в коробочке, словно свидетельствуя о некой решимости.
Вещь словно обожгла ей руки, Нань И с шумом захлопнула крышку и поставила коробку обратно.
Что это они оба, с ума посходили?
Нань И плюхнулась на кровать и зарылась с головой в одеяло. Пролежав так с полчаса, она вдруг принялась в исступлении колотить по кровати, извиваясь на ней, словно червяк.
На следующий день Нань И, поднявшись, раздумывала, как бы не столкнуться с Се Цюэшанем за завтраком, но живот сводило от голода, и она соврала, что нездорова, попросив принести еду в комнату.
Как раз когда она ела, в её покои вошёл мальчик лет десяти, ведя за руку свою сестрёнку.
— Матушка, — тоненьким голоском поклонился Се Цинь.
Нань И так испугалась, что уронила ложку в миску, и долго не могла понять, откуда у неё взялся такой здоровенный сын.
— Матушка, — девочка, похожая на молочную булочку, тоже повторила за братом.
И дочь тоже её???
Нань И и два малыша уставились друг на друга, и ей показалось, будто мир рушится.
Из-за двери донёсся весёлый голос госпожи Ганьтан:
— Нань И, напугала я тебя.
Всё же это была родная мать — Се Фу и Се Цинь тут же бросились в объятия госпожи Ганьтан. Та, приобняв детей, села и объяснила Нань И всю подоплёку.
Хотя оба ребёнка были записаны на старшую ветвь семьи, на самом деле их воспитывала госпожа Ганьтан. Обучение Се Циня нельзя было прерывать, поэтому она пригласила Сун Мучуаня быть его наставником. Сун Мучуань обычно был занят делами в Управлении судоходства и мог преподавать лишь в дни отдыха. Госпожа Ганьтан сказала, что у неё много дел по дому, и выразила надежду, что впредь Нань И сама будет провожать Се Циня на занятия.
Нань И сразу поняла: госпожа Ганьтан подыскивала благовидный предлог для её встреч с Сун Мучуанем, чтобы своевременно обмениваться сообщениями.
Она почувствовала облегчение. Во-первых, ей очень хотелось выйти из усадьбы и повидаться с Сюй Коуюэ, а во-вторых, была и другая причина… В Вансюэу она чувствовала себя не в своей тарелке. Она ведь осталась, чтобы расследовать дела Се Цюэшаня — вот так открыто, с чистыми помыслами, но после выходки Се Цюэшаня она растерялась… Неужели он нарочно использовал этот приём, чтобы воздействовать на неё мужской привлекательностью?
И ещё говорит, что она ему нравится, а ведь сам же говорил, что любовь мужчины к женщине ничего не стоит!
Тьфу, тьфу, тьфу, кажется, в голову заползло нечто грязное.
Стоило ей теперь вспомнить о нём, как в голове начиналась путаница. Ей хотелось найти за пределами усадьбы место, где можно было бы обрести покой и хорошенько подумать, как поступить.
А до этого видеться с Се Цюэшанем она не хотела.
Но, как назло, чего боялась, то и случилось.
В Вансюэу постепенно становилось меньше людей, и ради экономии ресурсов, с тех пор как приехала госпожа Ганьтан, в каждом дворе упразднили небольшие кухни, и все три трапезы стали принимать вместе.
Се Цюэшань обычно не ел вместе с женщинами семьи. Он знал, что с его приходом все начинали дрожать и есть без аппетита, поэтому просто перестал появляться.
Нань И собиралась снова сослаться на недомогание, но, узнав, что Се Цюэшань не придёт, успокоилась и явилась лишь с одним желанием — поесть. Но не тут-то было: сегодня, когда все уселись и только собрались приступить к трапезе, он вдруг величественно вошёл.
Более того, сменил обычную тёмную одежду на яшмово-белый приталенный халат с круглым воротом и узкими рукавами, что придавало ему вид изящного молодого аристократа, словно он нарочно старался казаться более доступным.
Все в трепете собрались встать и приветствовать его, но Се Цюэшань остановил их жестом.
— Не стоит церемоний, всё как обычно.
Он сел напротив Нань И, его взгляд незаметно скользнул по её лицу. Нань И вытянула шею, делая вид, что незнакома с ним, но сердце её вдруг забилось чаще, краска залила лицо, дойдя до мочек ушей, и она больше не смела взглянуть на него.
В душе браня себя за малодушие — ещё не вступила в бой, а противник уже вывел её из равновесия, — она уткнулась лицом в чашку, словно черепаха, втянувшая голову в панцирь.
Видя, что за столом воцарилась ледяная атмосфера, госпожа Ганьтан завела разговор, спросив Се Цюэшаня:
— А сегодня что привело?
Се Цюэшань усмехнулся:
— Вторая сестра, разве нужно особое причину, чтобы прийти домой поесть?
Даже госпоже Ганьтан было трудно ответить на это, она неловко улыбнулась:
— Ну да, хорошо, семье всё же стоит собираться за едой.
На этом разговор и закончился, и за столом на какое-то время слышны были лишь звуки жевания и стук палочек о посуду.
Нань И же переполняли противоречивые чувства, мысли путались — он обычно не приходил, а сегодня явился, неужели из-за неё?
Но она тут же посчитала это самонадеянностью. Этот коварный Се Цюэшань, наверняка что-то замышляет!
И еда не шла впрок. Она была в тревоге и невольно принялась трясти ногой.
Вдруг она почувствовала, будто кто-то пихнул её под столом. Как спугнутая птица, она замерла и резко подняла голову, растерянно глядя на Се Цюэшаня.
Се Цюэшань не смотрел на неё, а спокойно, опустив глаза, обратился к сидевшему рядом Се Циню:
— Цинь-эр, не тряси ногой, а то богатство утечёт.
Се Цинь в изумлении посмотрел на Се Цюэшаня — он же не тряс ногой.
Но он был маленьким благородным мужем, ежедневно вопрошавшим себя о трёх вещах*, и тут же поразмыслил, что, должно быть, каким-то движением побеспокоил третьего дядю, и поспешил извиниться:
— Цинь запомнит, благодарю третьего дядю за наставление.
Се Цюэшань «добродушно» улыбнулся:
— Продолжай есть.
Один лишь Небесный Владыка знает, сколь «ужасна» была его «добродушность». После этого маленького эпизода все снова молча опустили головы к еде.
Нань И не успела отвести взгляд, как он открыто посмотрел на неё, лицо его оставалось непроницаемым, и он совершенно естественно кивнул в сторону бамбуковой рощи за окном.
Через весь стол Нань И ясно получила его послание — это было приглашение.
Её мозг взорвался — как он посмел, при всех, на людях?
Нань И снова уткнулась лицом в чашку, не смея поднять головы.
Се Цюэшань же, словно ничего не произошло, спокойно отложил палочки, заявил, что наелся, встал, попрощался и неспешно удалился.
Едва он ушёл, все вздохнули с облегчением, атмосфера мгновенно разрядилась, женщины завели разговор о домашних делах, и за столом снова стало оживлённо.
Но для Нань И эта трапеза тянулась невыносимо долго, она словно жевала воск. Она медлила, тян время, раздумывая, идти ей или нет. Но такое бегство от проблемы — не выход, оно лишь мешает делу. Нань И решила собрать волю в кулак и во что бы то ни стало выяснить всё с Се Цюэшанем!
Добавить комментарий