Эта глава показывает, как Нань И осознает свое новое положение и сталкивается с Се Цюэшанем в странной, почти интимной обстановке. Здесь важно передать холод одиночества, контраст между роскошью клана Се и убожеством каморки Нань И, а также сложное, скрытое напряжение в словах Се Цюэшаня. Текст нуждался в серьезной стилистической правке: устранении корявых оборотов (вроде «оставить ждать указаний», «по взаимному согласию», «дикий зверь, которого я купил»), улучшении ритма и усилении исторического колорита.
Вот отредактированный текст:
Вернувшись в усадьбу Се, Нань И оказалась в подвешенном состоянии. По статусу она была законной женой старшего сына великого клана, молодой госпожой. По крови — грязным ублюдком уличной девки, ниже любой дворовой служанки. Если бы она покорно выпила яд, клан стерпел бы этот позор. Но она не только выжила, но и нагло вернулась в их дом, словно так и должно быть.
Что делать с этой ходячей ошибкой? Вопрос был щекотливым, но наложница Лу Цзиньсю решила его изящно: она просто приказала запереть девчонку в саду Хуайсюй, где жил покойный Се Хэнцзай, и оставить её на попечение наложницы Цяо. Таким образом, что бы ни случилось с ублюдком дальше, руки Лу Цзиньсю оставались чистыми.
Нань И сидела на ледяной каменной скамье в пустом саду. Ей казалось, что наложница Цяо, так ласково говорившая с ней у гроба, не таит в себе зла. Нань И прождала с рассвета до заката. Она боялась сдвинуться с места, боясь, что Цяо придёт и не найдёт её. Солнце медленно сползло за изогнутые крыши, сменившись сумерками, но никто не пришёл. Ни единого приказа, ни крошки хлеба.
Когда в окнах дальних павильонов затеплились мягкие жёлтые огни, Нань И всё поняла. Не убивать открыто — это благородство аристократов. Но и признать уличную дрянь равной себе они не могли. Поэтому весь клан просто выбрал молчание.
Они договорились сделать её невидимой. С глаз долой — из сердца вон. Так они сохранили чистоту своих рук и репутацию праведников, не запятнав себя убийством вдовы.
Усадьба Вансюэ раскинулась на сотни му. Двенадцать роскошных дворов, названных в честь лунных месяцев. Анфилады павильонов, резные балки, расписные карнизы, золото и шёлк. Но в этом бескрайнем великолепии не нашлось и пяди земли, где Нань И могла бы преклонить голову.
Цяо Иньчжи не была жестокой. Но её доброта имела цену: она полагалась лишь той, кто готов умереть за её господина.
Нань И не в обиде. Она выгрызла себе жизнь грязными методами, сломав их благородные правила игры. Какое ей дело до их презрения? Она просто хотела не сдохнуть. Раз до неё никому нет дела, она сама найдёт себе нору. Ночи стояли ледяные, и спать на улице означало замёрзнуть насмерть.
Стараясь не попадаться на глаза, она, крадучись вдоль стен, миновала освещённые залы и в самой западной, глухой части сада Хуайсюй нашла заброшенную каморку.
Стоило ей толкнуть рассохшуюся дверь, как на неё обрушилось облако вековой пыли. Нань И закашлялась. Внутри было хоть глаз выколи: ни свечи, ни жаровни. На голой деревянной лежанке не было даже прелой соломы, не говоря уж об одеяле — лишь ледяные доски.
Живот сводило от голода, горло пересохло, пальцы не сгибались от мороза. Но, к счастью, её траурные одежды были сшиты из плотного сукна. Нань И, не раздеваясь, свернулась клубком на голых досках. Стоило ей закрыть глаза, как чёрный, спасительный сон поглотил все страдания.
…
Она думала, что проспит как убитая. В бытность бродяжкой ей доводилось спать в куда худших ямах. Сейчас у неё была крыша над головой, укрывавшая от колючего снега — уже роскошь.
Но не прошло и часа, как ледяной холод, пробивавшийся сквозь доски, вырвал её из сна. Она ворочалась с боку на бок; жёсткое дерево впивалось в избитые рёбра. «Завтра надо натаскать соломы», — вяло подумала она, пытаясь снова провалиться в забытьё, но сон не шёл.
В памяти всплыл Чжан Юэхуэй. Как-то лютой зимой он приволок откуда-то тюк сырого хлопка, чтобы сшить ей одеяло. Ни он, ни она не умели шить: одеяло вышло уродливым, комковатым — с одной стороны бугор, с другой пусто. Но под ним было жарко.
А потом пьяный стражник исполосовал то одеяло саблей. Клочья хлопка летели по ветру, как крупные, грязные снежинки, и никак не хотели падать на мёрзлую землю. Она не смогла сберечь даже это.
С тех пор Нань И забыла, что такое тепло.
Она снова перевернулась. И вдруг, сквозь сомкнутые веки, почувствовала слабый золотистый свет. Нахмурившись, она приоткрыла глаза — и тут же подскочила, как ужаленная. Остатки сна сдуло ледяным ветром.
Посреди каморки сидел Се Цюэшань.
На рассохшемся столе стоял принесённый им бумажный фонарь. Мягкое, тёплое свечение разгоняло мрак, бросая резкие, пляшущие тени на его лицо. После экзекуции в Храме он был бледен как смерть. Если бы Нань И не помнила, что не верит в призраков, в такой час и в таком месте она бы решила, что это дурной сон.
Секундное оцепенение спало, и тело среагировало быстрее разума. Нань И скатилась с досок и с глухим стуком рухнула перед ним на колени.
— Как вы… как вы вошли? Бесшумно, словно гуй…*
(гуй — злой дух, призрак)
Голос её дрожал. От холода зубы выбивали мелкую дробь. Едва слова сорвались с губ, она прикусила язык. Ляпнуть такое мяснику!
Но Се Цюэшань, казалось, пропустил оскорбление мимо ушей. Он смотрел на неё сверху вниз непроницаемым, тёмным взглядом.
— Холодно на досках? — в его ровном голосе не было и капли сочувствия.
— …Холодно, — помедлив, тихо призналась она.
— Ты устроила кровавый переполох на весь город, чтобы выгрызть себе жизнь. И всё равно ночуешь в пыли, как сорная трава.
Нань И решила, что он пришёл по её душу, и в панике затараторила:
— Господин! Вы же понимаете, днём на кладбище — это был просто расчёт! Мне нужно было выиграть время, я не собиралась бить вас ножом! Простите, если мои крики оскорбили вашу честь… умоляю, не держите зла!
Се Цюэшань молчал. Нань И, распластавшись на полу, выждала немного, а затем робко подняла глаза, пытаясь прочесть его лицо.
Поймав её затравленный, собачий взгляд, он вдруг тихо рассмеялся:
— Днём при всём народе клеймишь меня псом и предателем, а в ночи ползаешь в ногах. Твоя гибкость достойна восхищения.
— Я играла на публику! Будь у меня сто жизней, я бы не посмела пойти против вас! — лепетала она.
Нань И понимала, что её слова жалки. Кто знает, что на уме у этого хищника в кромешной темноте? Вдруг он пришёл просто свернуть ей шею без свидетелей?
Словно прочитав её мысли, он бросил:
— Встань. Я не за этим.
Нань И всё ещё боялась оторвать колени от пола:
— Тогда… зачем вы здесь?
Она смотрела на Се Цюэшаня, и ей показалось, что в его глазах застыла глухая, беспросветная тоска. Он скользнул взглядом по окну, где сквозь дырявую бумагу едва пробивался лунный свет.
По правде сказать, Се Цюэшань и сам не знал, какого дьявола он сюда притащился. Просто стоя посреди спящей, сияющей огнями усадьбы, он вдруг подумал, что лишь один угол в этом доме погружён во мрак. Возможно, эта девчонка, как и он, была выброшена в эту тьму. Эта странная мысль застряла в голове, и ноги сами принесли его к этой жалкой хибаре. Но он никогда бы не произнёс этого вслух.
Се Цюэшань молча достал из рукава небольшую фарфоровую баночку:
— Помоги мне.
Резкий запах лекарственных трав и камфоры ударил в нос. Глядя на его мертвенную бледность, Нань И всё поняла. Но всё равно пробормотала, не в силах скрыть растерянность:
— А где… где ваш личный слуга?
Хэ Пин уехал в ночь по его приказу. Под рукой действительно никого не было. Но Се Цюэшань не подпустил бы к своей изувеченной спине ни одного слугу клана Се. В этой огромной, враждебной усадьбе единственным человеком, к кому он мог повернуться спиной, была эта уличная воровка. И дело было не в доверии. Просто он знал: она обязана ему жизнью и слишком хочет жить, чтобы воткнуть ему нож в спину.
Се Цюэшань не снизошёл до объяснений, лишь тяжело посмотрел на неё. Нань И прикусила язык. Прихоть знатного господина — закон. Она послушно поднялась и взяла баночку.
Густой запах мази щипал глаза. И тут до Нань И дошло: раны у него на спине. Значит… ему придётся раздеться при ней?
Она застыла в оцепенении. Се Цюэшань, словно её здесь и не было, небрежно развязал шёлковый пояс и сбросил халат вместе с нательной рубахой.
В тусклом свете фонаря его спина предстала перед ней. Нань И едва не отшатнулась. Это было сплошное, истерзанное месиво. За прошедшие дни мелкие ссадины покрылись коркой, но глубокие, прорубленные бамбуком раны всё ещё воспалённо сочились сукровицей.
Нань И не знала, что чувствовать. В конце концов, перед ней был кусок изрубленной человеческой плоти, а уж потом — враг или господин. Её сердце ещё не настолько сгнило, чтобы не содрогнуться.
Она зачерпнула густую, чёрную мазь и осторожно прикоснулась к растерзанной коже.
Её ледяные пальцы размазывали обжигающую камфору. Прикосновения к открытым ранам были пыткой. Она словно выводила на его спине невидимые иероглифы: горизонтальные черты, откидные, крюки. Эти кровавые письмена навсегда впечатали эту тёмную ночь в его шрамы.
Ему было дьявольски больно. Вены на руке, которой он намертво вцепился в край стола, вздулись канатами. Увидев эту побелевшую от напряжения кисть, Нань И испугалась и рука дрогнула, нечаянно надавив сильнее. Се Цюэшань не сдержался и сквозь зубы выдавил глухой, задушенный стон.
Она в ужасе отдёрнула руку.
— Продолжай, — хрипло, но непререкаемо приказал он.
Нань И повиновалась, стараясь едва касаться кожи. В вязкой тишине Се Цюэшань вдруг заговорил:
— Хотя мы с братом шли разными путями, я чтил его. И я не стану топтать тех, кто принадлежал ему.
— Но я… я ведь фальшивка. Я ему никто, — тихо отозвалась Нань И, не останавливая работу рук.
— Статус важнее сути, — отрезал он. — Но ты… ты другое дело.
— В чём же?
— Я подарил тебе жизнь.
Эти слова упали как свинцовые гири. Нань И стало трудно дышать.
Закончив втирать мазь в последнюю рану, она покорно обошла его и снова опустилась на колени, не смея поднять глаз:
— Господин. Всё готово.
Се Цюэшань накинул халат и посмотрел на сжавшуюся фигурку:
— Твоё имя?
— Нань И. «Нань» — юг, «И» — одежда.
— Нань И. Ты знаешь, каких зверей богачи скупают для гладиаторских арен?
Она нахмурилась, соображая:
— Самых крупных? Самых сильных?
Он покачал головой:
— Нет. Они ищут тех, в ком ярче всего горит жажда жизни. Загнанный в угол зверь, желающий выжить, способен порвать себе сухожилия, высвободить чудовищную ярость и переломить ход боя. За этим и приходят зрители.
Нань И подняла на него глаза. По спине пробежал могильный холодок.
— Ты — тот самый зверь, которого я купил, — Се Цюэшань медленно поднялся, и его тёмная тень накрыла её с головой. — Добро пожаловать на мою арену. Тебе придётся выживать.
Он наклонился и властно взял её за локоть, заставляя подняться. Встав на ноги, Нань И попыталась мягко высвободить руку, но его пальцы сжались как капкан.
— Заруби себе на носу, Нань И. С этого дня ты — законная молодая госпожа клана Се. Ты не обязана гнуть спину ни перед кем, кроме старейшин. Учись быть госпожой. Забудь про побеги и перестань воровать.
— Я нищая, у меня ничего нет! Какая из меня госпожа?! — в её голосе прорезалась злость. Ей казалось, он просто изощрённо издевается.
— В великих кланах никто не приносит ничего на блюде. Если тебе что-то нужно — учись вырывать это зубами. Ты смогла выгрызть себе жизнь на плахе. Неужели не сможешь взять кусок хлеба и тёплый угол?
Сквозняк завыл в щелях, громыхая рассохшимися ставнями. На какое-то время в каморке повисла тишина, нарушаемая лишь воем ледяного ветра.
Где-то на самом дне своей души он испытывал к ней странную жалость. Конечно, одного его слова хватило бы, чтобы её одели в шелка и поселили в тёплом павильоне. Но в эту кровавую эпоху чужая милость — это песок. Лишившись её, она упадёт ещё ниже и разобьётся. Он хотел, чтобы она отрастила клыки и научилась отвоёвывать своё место сама. Но он не собирался читать ей нотации и не ждал, что она поймёт это прямо сейчас.
Спустя долгое время Нань И снова посмотрела ему в глаза. Кажется, смысл его слов начал доходить до её замороженного разума.
— Тогда… — она сглотнула. — Вы можете оставить мне фонарь?
Она спросила это робко, с интонацией ребёнка, проверяющего, не ударят ли его за дерзость.
Он не ответил. Просто медленно разжал пальцы.
Её окоченевшая рука скользнула по его тёплой ладони. Оба на долю секунды замерли. От его кожи исходил такой жар… В этот миг, опьянённая крошечной каплей чужого тепла, она забыла о приличиях, забыла о том, что перед ней безжалостный убийца. Её пальцы почти инстинктивно задержались в его руке, желая впитать этот огонь.
Но тут рассудок вернулся. Она отдёрнула руку, словно обжегшись.
— Оставлю, — коротко бросил он и шагнул за порог в метель, оставив фонарь на столе.
Нань И оцепенело подошла к столу и обхватила ладонями бумажный бок фонаря. Свеча внутри хорошо прогрела бумагу — идеальная грелка для мёрзлых рук.
Она была лишь пылинкой, которую ураган смуты швырял по камням. Права выбора у неё не было. Но… неужели у неё и правда есть шанс выжить здесь?
Се Цюэшань вернулся в свои пустые покои.
Ледяной лунный свет падал из окна, выхватывая из мрака доску для игры в го.
Партия была брошена на середине. Казалось, исход был предрешён. Се Цюэшань, не зажигая свечей, взял из чаши чёрный камень и впечатал его в угол доски.
Стук камня о дерево раздался резко и гулко. Жребий брошен.
Чёрные были зажаты в угол и обречены на поражение, но этот единственный камень в правом верхнем секторе… он дал чёрным новое «дыхание». Один нелепый ход оживил всю мёртвую партию.
— Посмотрим, кто заберёт доску в конце, — тихо сказал Се Цюэшань в пустоту лунной ночи.
Добавить комментарий