Се Чжу вернулся в свой дом в Цзиньлине уже после полудня. Цюцзе во дворе давно ждала отца. Она специально собрала несколько вопросов по книгам, чтобы попросить отца их разъяснить — конечно же, это был лишь предлог. На самом деле она беспокоилась о положении в Лидуфу и хотела спросить, как обстоят дела сейчас.
Не так давно пришла весть о гибели шестой сестры, и она была и огорчена, и потрясена. Раньше она погружалась в мир живописи и каллиграфии, намеренно избегая жестокостей войны, всегда полагая, что она и ее семья каждый раз смогут избежать опасности. Пока смерть не постигла ее живую, настоящую шестую сестру, и лишь тогда она словно очнулась от мира персиковых цветов.
Казалось, никто не мог избежать бедствий. Война была совсем рядом.
Обычно замкнутая Цюцзе стала часто выходить из дома, чтобы побольше слушать уличные толки и новости. Хотя она ничего не могла поделать, но знать побольше, иметь более ясное представление о ситуации — в этом не было ничего плохого.
Отец был важным придворным сановником, но, возвращаясь домой, он обычно не любил говорить о государственных делах. Она могла лишь осторожно выспрашивать.
— Кстати, отец, сегодня я выходила и слышала, как на улицах и в переулках все обсуждают оборону Лидуфу. Пошлет двор подкрепление?
Сегодняшний столь долгий утренний прием, вероятно, тоже был об этом. Цюцзе с напряжением ждала ответа отца, но краем глаза заметила на его лице нечто странное. Она опустила взгляд и увидела, что в руке у отца лежит докладная записка с желтым фоном и облачным узором — такие вещи использовались перед императором. Должно быть, это записка, написанная рукой самого государя.
— По этому вопросу еще нет окончательного решения, нужно дождаться, пока его величество все обдумает, — уклончиво ответил Се Чжу. — Девушкам не следует много расспрашивать о таких делах.
Но Цюцзе чувствовала, что у отца определенно был ответ, но он не хотел его раскрывать. В последнее время отец вел себя несколько странно. Когда пришла весть о смерти шестой двоюродной сестры, отец, охваченный скорбью и негодованием, выругался: «Ни на что не годная тварь!». Она не знала, кого он имел в виду — явно не цисийци и уж никак не шестую сестру.
Она, конечно, понимала, что отцу не нужно было все рассказывать домашним женщинам.
Минутная подозрительность быстро угасла. Она уже собиралась вернуться во внутренние покои, но мать позвала ее и велела отнести отцу в кабинет какую-то питательную еду.
Се Чжу, видимо, не ожидал, что Цюцзе еще придет в кабинет, и машинально бросил принесенную записку в жаровню.
Как раз стоявшая на галерее Цюцзе увидела это и в ужасе отшатнулась на несколько шагов. Как отец мог сжечь записку государя? Но потом подумала: может, это была вещь, которую следовало уничтожить после прочтения?
Но тогда зачем было вообще выносить ее из дворца, чтобы сжигать дома?
Цюцже не смела размышлять об этом глубже. У отца, должно быть, были на то свои причины. Но она все же проявила осторожность: велела служанке отнести еду, а сама сделала вид, что ничего не видела, и бесшумно удалилась.
Она и не подозревала, что в этой сжигаемой пламенем записке содержался план Сюй Чжоу по разрешению кризиса.
Сюй Чжоу поручил Се Чжу тайно доставить его личное письмо Сун Мучуаню. Он хотел, пока слухи еще не вышли из-под контроля, чтобы Сун Мучуань привез Се Цюэшаня в столицу для разъяснений, сообщил сановникам истинное положение в Лидуфу, а затем прямо оттуда повел подкрепление обратно в город, чтобы снять осаду с Лидуфу.
Просто это письмо Сун Мучуань уже никогда не увидит.
…
В Лидуфу пока царило относительное спокойствие. Все в армии уже знали, что таинственный военный советник — это Се Цюэшань, и он еще несколько раз успешно повел войска в бой. Его действия были у всех на виду. Большинство, услышав историю о его работе под прикрытием, выражали глубокое уважение. Его личность как внедренного агента плавно переходила из тени на свет.
Однако безмятежность длилась недолго. Большая армия Ци стояла в местечке Луян. Местные жители уже сдались, но они внезапно пошли на попятную и устроили резню, истребив все население и солдат города.
Это была устрашающая демонстрация силы: сильный мог безнаказанно топтать слабого, и такова была участь непокорных.
Два места разделяло лишь ущелье Сеянгу, и у многих горожан в Луяне были родные и друзья. Страх и скорбь беззвучно расползались по Лидуфу. Вслед за этим среди простого народа поползли слухи о том, что новая власть в Цзиньлине не отправляет войска.
Говорили, что Лидуфу фактически находится под контролем изменника Се Цюэшаня, а предыдущие бои были лишь спектаклем для новой династии, чтобы заставить двор послать сюда войска и затем одним ударом уничтожить. Двор якобы уже раскусил хитрость цисийцев, понял, что Лидуфу — огромная ловушка, и потому отказывается отправлять войска.
Лидуфу уже давно стал добычей цисийцев, и упорное сопротивление бессмысленно.
Полуправда-полуложь, да еще и совпадающая с фактами, в глазах людей, не знающих всей картины, казалась вполне логичной. В нынешнем наэлектризованном Лидуфу любой слух, имеющий хоть какое-то основание, мог вызвать волнения.
Сначала в армии не придали значения этим нелепостям. Но чем больше людей говорили, тем труднее было не услышать. И битвы были напрасны, и оборона города — тщетна. Кто мог вынести такой результат?
Но стоило подобным речам появиться, как солдаты сами собой вступали в споры, защищая Се Цюэшаня. Герой все же имел вес в сердцах воинов, и народ по природе своей верил, что двор их не бросит, подкрепление рано или поздно придет. Сун Мучуань поначалу опасался беды, но, увидев, что в армии в основном здравый смысл преобладает, немного успокоился. Армия была важнейшим рубежом обороны, и если бы здесь пал боевой дух, это стало бы самоубийством.
Сун Мучуань встревожился не на шутку, опасаясь, что появятся шпионы, сеющие смуту в войсках, и приказал усиленно охранять район главного лагеря.
Именно в такой атмосфере повышенной готовности в армии действительно поймали шпиона, пробравшегося под покровом ночи.
При шпионе нашли секретное письмо, адресованное Се Цюэшаню. В письме говорилось: «Когда войска Юй войдут в город, просим господина Се притворно преследовать, а на деле захватить их как в западне, после чего немедленно двинуть армию на юг. По свершении дела вам тотчас будет пожалован пост правого чэнсяна (высший министр)».
Даже Сун Мучуань, видя столь топорную подставу, негодовал, возмущаясь нелепости, но находились те, кто верил.
К тому же, подкрепление день за днем не подавало вестей, воля воинов к обороне города рушилась, и скептические голоса в городе и армии звучали все громче.
Те, кто раньше защищал Се Цюэшаня, теперь не могли выступить. Вера — вещь эфемерная, невесомая, достаточно легкого толчка, чтобы чаши весов резко качнулись в другой стороне. Их прежняя поддержка теперь становилась причиной еще более жгучего стыда и гнева. Их пыл был разбит фактами, и ярость обрушилась с новой силой.
Люди видят лишь то, что могут видеть, а невежество иногда тоже становится оружием.
Враг хорошо знал: успешная осада города всегда начинается с разложения изнутри.
Конфликт обострялся день ото дня, и даже воины пытались ворваться в шатёр Се Цюэшаня, требуя, чтобы он понес наказание и искупил вину.
«Вся моя семья в Луяне! Я сегодня умру здесь, но отомщу за свою семью!»
«Говори, резня в Луяне — это твоя, изменника, затея?!»
«Если он не шпион, почему прячется и не выходит?!»
«Что значит прячется? Военный советник открыто ведет совещания в лагере!»
А солдаты во главе с Юйчэнской армией насмерть стояли снаружи, не подпуская обезумевшую и разъяренную толпу. Две стороны скрестили оружие, казалось, вот-вот начнется драка.
«Если у него совесть чиста, пусть выйдет и искупит вину смертью!»
«Он невиновен, зачем же ему умирать?!»
Шум доносился до главного шатра, но внутри царила тишина.
Се Цюэшань сидел, опустив руки, казалось, безучастно, но каждое слово запало ему в душу. Спустя некоторое время он поднял голову. Прежний боевой дух, царивший в нем несколько дней назад на поле брани, растаял без следа, на лице не скрыть было уныния.
— Я сначала уйду из лагеря, пережду эту бурю. Так вам будет легче отчитаться.
Сун Мучуань не ответил. Хотя он понимал, что, возможно, это временно смягчило бы конфликт. Но он не хотел, чтобы позорное клеймо снова ложилось на Се Чаоэня. Он не желал повторения «весенней тревоги»: генерал, не получивший подкрепления, вынужден был спасаться сдачей. Се Чаоэнь восемь лет назад и Се Цюэшань восемь лет спустя, казалось, оказались в той же дилемме.
Ин Хуай неуверенно посмотрел на Сун Мучуаня, надеясь, что тот своим острым умом придумает какой-нибудь гениальный ход, чтобы переломить ситуацию. В противном случае выбора, казалось, не оставалось.
— Я не согласен, — твердо заявил Сун Мучуань. — Я не умею командовать в бою, у Ин Хуая тоже нет опыта руководства в крупных сражениях. Если ты уйдешь из лагеря, положение только ухудшится. Сейчас самая большая проблема — это отсутствие подкрепления и шаткость людских настроений. Но государь не оставит Лидуфу без внимания. Я лично отправлюсь в Цзиньлин просить войска.
Се Цюэшань открыл было рот, но в конце концов так ничего и не сказал.
В его груди по-прежнему текла горячая кровь, он больше, чем кто-либо, жаждал пробиться сквозь вражеские ряды с мечом и служить отечеству.
Но его личность стал слабым местом, которое цисийци использовали в своих целях. Начиная со смерти его наставника Шэнь Чжичжуна и до этих нахлынувших слухов — все это была заранее сплетенная сеть. Будь он силен или слаб, он в конце концов угодит в эту ловушку.
Пока трое хранили молчание, снаружи внезапно раздался громкий крик: «На пристани беда! Скорее на пристань, спасать людей!»
Этот крик мгновенно разрядил напряженную атмосферу перед шатром. Все развернулись и устремились к пристани.
В городе уже царил хаос. Раньше лишь некоторые богатые семьи с домочадцами уезжали на юг, спасаясь от бедствий. Но как только поползли слухи, что двор не придет на помощь, и простые горожане, твердо державшие оборону, тоже начали покидать город и бежать на юг. Независимо от того, были ли у них билеты на корабль, все давились на суда, словно стоило лишь взойти на борт — и жизнь была спасена.
И вот это безумное бегство наконец привело к гибели людей — один корабль, набитый людьми, едва отошел от берега на три-пять ли, как из-за слишком глубокой осадки перевернулся. Все бывшие на борту оказались в воде. Те, кто хорошо плавал, кое-как добрались до берега, а те, кто плохо, — барахтались и шли ко дну.
Сун Мучуань быстро привел солдат на место происшествия для спасения упавших в воду. Но даже такая очевидная опасность не могла остановить горожан, рвущихся спастись. Многие по-прежнему пытались прорваться на корабли. Чтобы поддерживать порядок у городских ворот и на пристани и уменьшить бессмысленные жертвы, он был вынужден приказать строго охранять выходы и не выпускать из города тех, у кого нет официального разрешения от властей.
Как только этот приказ был отдан, и без того измученные страхом горожане окончательно вышли из себя, протесты не прекращались.
«На каком основании?! Ты хочешь, чтобы мы все погибли в городе?!»
«Именно! Я лучше утону в реке, чем буду растоптан цисийцами!»
Были и те, кто, указывая пальцем на Сун Мучуаня, кричал: «Ты с тем изменником Се действуешь заодно, продал Лидуфу! Ты не достоин быть отцом-благодетелем!»
Сун Мучуань, окруженный разгневанной толпой, изо всех сил пытался объяснить:
— Это слухи цисийцев, чтобы посеять рознь в сердцах людей! Если вы им поверите, то попадетесь на удочку! Прошу вас, объединитесь, верьте нам, Лидуфу обязательно устоит…
— Почему мы должны верить тебе?! Если ты действительно искренен, тогда убей изменника Се и принеси его в жертву перед битвой!
Се Цюэшань стоял в незаметном углу улицы, наблюдая, как возмущенная толпа почти поглотила Сун Мучуаня.
Тот с трудом пытался образумить людей, но его призывы тонули в шуме волны, оставаясь тщетными.
В сердце Се Цюэшаня поднялось растерянное разочарование. Он не был преступником, но само его существование стало мишенью для всеобщих нападок, неприемлемым для мира.
Люди, которых он любил, не любили его.
Он сделал все, что должен был сделать, и его совесть была чиста. Но сейчас его нервы были натянуты до предела. Он, как и все остальные, был верным сыном этой земли. Почему же Небеса несправедливы, и все страдания обрушиваются лишь на него одного?
Он немного устал. Этот город был сплетением личных интересов и высоких идеалов тысяч людей, и когда народные чувства склонялись к той крайности, которую он не мог контролировать, он один был бессилен что-либо изменить. Сейчас любые слова лишь выглядели бы попыткой прикрыться. Он уже был пригвожден к позорному столбу.
Ему и вправду хотелось уйти, просто уйти.
«Се Сань… Се Сань!»
В полузабытьи Се Цюэшаню послышалось, что его зовут. Обернувшись, он увидел госпожу Ганьтан.
— Вторая сестра, — с трудом пришел он в себя, голос все еще звучал рассеянно.
Неожиданно из-за спины госпожи Ганьтан выскочила фигурка и живо схватила его за руку.
— Вторая сестра специально велела мне проводить ее к тебе! — легко, но осторожно сказала Нани, с беспокойством взглянув на госпожу Ганьтан.
Очевидно, это Нани привела госпожу Ганьтан. Она знала, что семья всегда будет самым уязвимым местом для него.
Там, где слышались крики «Убить изменника Се!», стоял оглушительный шум, но госпожа Ганьтан словно ничего не слышала и невозмутимо произнесла:
— Возвращайся домой. Бабушка скучает по тебе, говорит, сегодня во что бы то ни стало надо позвать тебя отужинать вместе.
Вторая сестра тоже нашла предлог, осторожно пытаясь помочь ему.
Все знали, что он на краю пропасти.
Се Цюэшань все понимал, но не стал раскрывать их уловку, лишь улыбнулся и сказал:
— Хорошо. Казалось, это был самый обычный путь домой.
Добавить комментарий