Слова Дуань Сюя лишили Дуань Чэнчжана дара речи. Один стоял под защитой карниза, другой — на коленях прямо в сугробе. Разделенные бескрайним пространством кружащихся снежинок, они словно застыли по разные стороны непостижимой и непреодолимой пропасти.
Они были пугающе похожи друг на друга — два носителя одного и того же упрямого, неуступчивого характера. Люди по разные стороны бездны, необъяснимым образом скованные кровными узами, словно невидимой, удушающей удавкой.
Дуань Чэнчжан чувствовал, как в его груди закипает ядовитая смесь гнева и скорби. Он лишь смог выдавить, сотрясая воздух тростью:
— Ты будешь стоять здесь. На коленях. И не посмеешь подняться без моего прямого дозволения!
Снег пушистыми хлопьями оседал на длинных ресницах Дуань Сюя. Он медленно моргнул и слабо, почти призрачно улыбнулся.
Зимнее солнце неумолимо клонилось к закату, ветер становился всё более пронизывающим. Снежное марево окутало фигуру Дуань Сюя; белая пыль укрыла его волосы, плечи и широкие рукава. Лицо юноши становилось всё бледнее, сливаясь с окружающим пейзажем, а взгляд был устремлен куда-то за пределы этого двора.
Дуань Чэнчжан сидел в комнате, окаменев лицом, и не сводил глаз с сына. Он ждал. Ждал, что тот заговорит первым: выразит раскаяние, попросит прощения или хотя бы взмолится о пощаде.
Но Дуань Сюй молчал. Он даже не смотрел в сторону отца. Его затуманивающийся взор был прикован к старой сливе во дворе. Дерево зацвело слишком рано, и на его черных ветвях уже алели несколько бутонов. Снег, налипающий на красные лепестки, создавал картину леденящей, мертвой красоты.
Небо окрасилось в сумеречные тона. Ветер взметнул снежную крошку, которая кружилась вокруг дерева, подобно весеннему ивовому пуху.
— Хэ Сыму… — сорвалось с его губ.
Дуань Сюй медленно опустил веки и начал заваливаться набок.
Под испуганные возгласы домочадцев он не коснулся земли, а плавно приземлился кому-то на плечо. Тело этого человека было обжигающе холодным. Незнакомка небрежным жестом стряхнула снег с его одежды и крепко обняла его, принимая на себя весь его вес.
Закрыв глаза, Дуань Сюй уткнулся лицом в ее холодную шею и выдохнул:
— Сыму… я так устал.
Хэ Сыму выпрямилась, поддерживая его. Дуань Чэнчжан мгновенно вскочил, но в его окрике сквозил не только гнев, но и безотчетный, животный трепет:
— Кто ты такая?!
Хэ Сыму медленно подняла на него взор. В наступившей тишине ее голос прозвучал подобно треску льда:
— Ваша покорнейшая слуга. Королева Призраков.
Она была мертвенно-бледна, а на тонкой шее отчетливо проступала вязь пурпурно-синих вен. Стоя посреди двора средь бела дня, она выглядела воплощением кошмара, не имеющим ничего общего с миром живых.
Отец Дуань Сюя пошатнулся от ужаса:
— Отпусти моего сына! Он — плоть от плоти клана Дуань!
— Твой сын? — Хэ Сыму издала короткий, злой смешок. Ее ладонь легла на горло Дуань Сюя, длинные пальцы едва коснулись кожи. — Я могу просто задушить его прямо сейчас. И как только в его теле не останется дыхания, он навсегда перестанет быть твоим сыном. Он станет моим.
Дуань Чэнчжан, видя, что она не шутит, в панике шагнул вперед:
— Не смей! Не причиняй ему вреда!
Хэ Сыму убрала руку с его шеи. Вместо этого она приподняла лицо Дуань Сюя за подбородок, вынуждая его повернуть голову, и на глазах у всех присутствующих властно впилась в его губы долгим поцелуем.
Двор замер в ошеломленном молчании. Прибежавшая на шум Дуань Цзинъюань застыла как вкопанная, судорожно прикрыв рот ладонью.
Это не был мимолетный жест. Дуань Сюй, не открывая глаз, послушно приоткрыл рот, принимая ее. Их дыхание смешалось, и он даже медленно, с трудом поднял руку, чтобы коснуться ее запястья. Когда они наконец оторвались друг от друга, Дуань Сюй дышал прерывисто и тяжело, продолжая искать опору на ее плече.
Хэ Сыму перевела ледяной взгляд на Дуань Чэнчжана:
— Теперь тебе ясно? Я не причиню ему вреда. Дуань Сюй сейчас на грани истощения. И, заставляя его часами стоять на коленях в снегу, именно ТЫ убиваешь его. Если в твоем сердце осталась хоть капля любви к нему — засунь свою гордость поглубже и прекрати это нелепое позерство.
Дуань Чэнчжан побагровел от ярости, но слова застряли у него в горле. Прежде чем он успел издать хоть звук, Хэ Сыму растворилась в воздухе вместе с Дуань Сюем, оставив поместье в оглушительной, звенящей тишине.
Хэ Сыму не унесла его далеко. Она просто переместила его в покои резиденции Хаоюэ, бережно уложила в постель, переодела в чистое и укрыла тяжелым стеганым одеялом.
— Потерпи. Лекарь от Фэнъи будет здесь с минуты на минуту, — прошептала она, склонившись над ним и обнимая за плечи.
Дуань Сюй был полностью опустошен; его разум блуждал в тумане. С неимоверным усилием он поднял руку и коснулся спины Хэ Сыму.
— Когда я был совсем маленьким, я однажды провалился в глубокую яму у нас в саду… — заговорил он тихим, надтреснутым голосом, словно в лихорадочном бреду. — Там было очень темно. Стенки были скользкими от сырости, а выход — невообразимо высоко. Я так перепугался… плакал, звал на помощь…
Хэ Сыму молча поглаживала его по плечу, внимая каждому слову.
— А потом я увидел лицо отца. Он стоял у самого края и смотрел на меня сверху вниз. Он сказал… что не вытащит меня. И запретил слугам приближаться к яме. Он сказал, что я должен научиться выбираться сам. А если не смогу — значит, сдохну там от голода. Я рыдал, умолял его… а он просто развернулся и ушел, не проронив больше ни слова. После этого я пытался вылезти сотни раз. Срывался, падал лицом в грязь, обдирал ногти в кровь… пока наконец не выкарабкался. И в ту секунду я понял одну вещь. Мне не нужна чужая помощь. Я могу спасти себя сам. Никто не придет на выручку. Даже мой собственный отец.
Хэ Сыму горько усмехнулась про себя. Теперь ей было понятно, почему он никогда не винил отца за то, что тот не спас его из плена Даньчжи. Их отчуждение пустило корни гораздо раньше.
— Но когда я вернулся в столицу в четырнадцать… об этом случае уже никто не помнил. — Дуань Сюй нежно коснулся щеки Хэ Сыму. — Лишь однажды я вскользь упомянул об этом старому управляющему. И тот вспомнил. Оказалось, в тот день отец никуда не уходил. Он стоял за деревом неподалеку и охранял вход в ту яму. Простоял под палящим солнцем несколько шичэней… и ушел только тогда, когда увидел, что я на поверхности.
Рука Хэ Сыму на его плече на мгновение замерла. Дуань Сюй глубоко вздохнул и притянул ее к себе:
— Наверное… он и впрямь меня любит. По-своему.
По сравнению с матерью, которая годами не замечала его существования, отец хотя бы подарил ему те несколько часов молчаливого бдения под зноем.
— Но уже слишком поздно. Все сроки вышли, а возможности упущены.
Кровные узы не разорвать, и долг сыновней почтительности тяжек, как гора. Но в их душах зияют трещины, которые не затянуть, ибо их желания всегда тянули их в разные стороны.
Хэ Сыму поцеловала его в лоб:
— Спи. Просто отдыхай и ни о чем не думай.
Дуань Сюй едва заметно кивнул и забылся сном.
В это же время Фан Сянье, навещавший мастера Сун Юня в загородном храме Цзиньань, получил записку от Дуань Цзинъюань. В ней сообщалось, что Дуань Сюй вернулся домой, но пребывает в глубоком беспамятстве.
Фан Сянье сжег письмо в пламени свечи, хмуро бормоча:
— Исчез на целый месяц, переполошил весь город… вечно от него одни проблемы.
С плеч словно свалилась гора: больше не нужно было каждые три дня тайно пробираться в поместье Дуаней и разыгрывать из себя «прокаженного» главнокомандующего. Но стоило одной тревоге утихнуть, как тут же проснулась другая. Секретный императорский указ, спрятанный в его доме, колол сердце, словно застрявшая рыбья кость.
— Мастер, как мне поступить? — спросил Фан Сянье, глядя на Сун Юня.
Старый монах, чье лицо не менялось десятилетиями, задумчиво перебирал четки.
— Будда Амитабха. Пока горит пламя познания, а человеческие умы сталкиваются в борьбе, опасность будет подстерегать за каждым углом. Достаточно лишь одного: не иметь причин для стыда перед собственным сердцем.
— Не стыдиться перед собственным сердцем… — эхом отозвался Фан Сянье.
Но человеческое сердце — это темный колодец. Многие ли способны разглядеть его дно?
Попрощавшись с настоятелем, Фан Сянье вернулся в свою резиденцию. Едва он переступил порог, как к нему навстречу выбежал бледный управляющий:
— Господин! Беда! Пока вас не было, в дом ворвались грабители!
Фан Сянье мгновенно подобрался:
— Что пропало?
— Ваши личные покои и кабинет перевернуты вверх дном, господин! Мы не осмелились убирать там без вашего приказа, поэтому всё бросили как есть…
Взгляд Фан Сянье заледенел. Не обращая внимания на суету слуг, он быстрым шагом прошел в свои покои и запер дверь. Опустившись на колени у кровати, он нащупал потайной рычаг и открыл отделение в полу. Свиток был на месте. Только убедившись, что секретный указ в целости, Фан Сянье позволил своему бешено колотящемуся сердцу успокоиться.
Наводя порядок в разгромленной комнате, он заметил, что воры унесли несколько ценных свитков и фарфоровых ваз. Но в неспокойные времена к любому происшествию стоило относиться с предельной настороженностью.
Закончив в спальне, он направился в кабинет, чтобы оценить ущерб. Но стоило ему переступить порог и увидеть разбросанные по полу бумаги, как его захлестнула волна ледяного ужаса. Он бросился обратно в спальню и вновь заглянул под кровать.
Пусто. Тайник был взломан, а секретный указ исчез.
Это была филигранная уловка! Само ограбление затеяли лишь для того, чтобы вызвать у него панику и заставить его лично проверить тайник, тем самым выдав его местонахождение. Настоящий вор ждал в тени и нанес удар в ту секунду, когда Фан Сянье вышел из комнаты.
Холод прошил его до самых костей. Кто нацелился на него? И знал ли этот человек, какую бомбу он только что выкрал?
Может, пойти к Дуань Сюю? Но Цзинъюань писала, что он без сознания… Разговора не выйдет. Мысль о том, что он сейчас физически не может во всем признаться другу, принесла Фан Сянье странное, постыдное облегчение. Но это бегство лишь усиливало тревогу. Он со стоном потер виски и с силой ударил кулаком по столу. Фарфоровая пиала с дребезгом подпрыгнула, отражая смятение в его душе.
По Южной столице поползли слухи: состояние Дуань Сюя критическое, он впал в кому. Поговаривали, что в Хаоюэ приглашен великий целитель-отшельник, и в резиденцию больше никого не пускают. Фан Сянье пытался передать Дуань Сюю шифровку через тайный канал, но ответа не дождался. Похоже, болезнь действительно была тяжелой.
Через несколько дней Двор потрясло известие: главнокомандующий Чжао Чунь покончил с собой на передовой, страшась императорской кары за поражение. Впрочем, его смерть пошла армии на пользу — Великая Лян вновь перешла в наступление и отбила Фэнчжоу.
В тот же день, сразу после утренней аудиенции, Линь Цзюнь окликнул Фан Сянье. С многозначительной улыбкой он сообщил, что Его Величество желает видеть его на тайном приеме.
Линь Цзюнь за прошедший год изменился до неузнаваемости. Из того скромного, забитого человека, которого Фан Сянье когда-то привез с границы, он превратился в блестящего чиновника четвертого ранга, шилана Ведомства чинов. Благодаря общей страсти к редким птицам и цветам он сумел втереться в доверие к тогда еще принцу Цзиню. А после переворота он вихрем взлетел по карьерной лестнице, став личным фаворитом молодого Императора.
Фан Сянье холодно посмотрел на него и сухо поклонился:
— Буду признателен, если господин Линь укажет мне дорогу.
Он не входил в круг доверенных лиц монарха. Скорее наоборот — Император демонстративно его игнорировал. Отчего же вдруг такая спешка?
Линь Цзюнь шел рядом, продолжая сладко улыбаться:
— В свое время господин Фан оказал мне неоценимую милость, привезя в столицу. Моя благодарность не знает границ, и я рад, что могу внести свой скромный вклад в ваше грядущее, стремительное возвышение.
Фан Сянье остановился и процедил:
— Я не понимаю, о чем вы толкуете, господин Линь.
Линь Цзюнь огляделся по сторонам и понизил голос до шепота, в котором зазвенела сталь:
— Неужели? А как же тот императорский указ, что покоился под вашей кроватью? Тот самый, что карает изменников и возвышает праведников?
Фан Сянье застыл, сверля его взглядом. Челюсти его сжались:
— Это… это был ты? — Что «был я»? — Линь Цзюнь сделал вид, что крайне удивлен. — Теперь я вас не понимаю, господин Фан. Вы ведь сами доверили мне этот указ, чтобы я доставил его Его Величеству и исполнил последнюю волю покойного Государя, не так ли? Разве мог бы такой преданный слуга Империи, как Фан Сянье, умышленно скрывать столь важный документ и тайно удерживать его в своем доме? Это же было бы… государственным преступлением.
Добавить комментарий