Лицо Дуань Чэнчжана подернулось скорбью, смешанной с легким замешательством, но взгляд Дуань Сюя, направленный на него, был слишком спокоен и чист. Отец подумал, что сын еще молод, и для его лет, ввиду отсутствия жизненного опыта, подобное любопытство естественно. Он тяжело вздохнул:
— Все это случилось так много лет назад, что я уже не в силах отчетливо вспомнить.
В его памяти сохранился лишь смутный, изящный силуэт. Он помнил, как втыкал цветок персика в волосы той девушки, но не мог воскресить в уме ее слова или то, как именно она улыбалась.
— Вам было грустно, когда она ушла? Вы часто тоскуете по ней?
— В молодости сердце простодушно, порой оно может печалиться, но со временем ты отпускаешь это. В подлунном мире есть много вещей, что весомее любви. После ухода кого-то жизнь каждого продолжается; в этом мире нет никого, кто был бы для другого незаменим. Ты поймешь это позже, — Дуань Чэнчжан на мгновение смолк, а затем спросил: — Тебе уже кто-то пришелся по сердцу?
— М-м, — Дуань Сюй опустил ресницы.
— Простолюдинка?
— Да.
— В будущем ты сможешь взять ее в наложницы.
Дуань Сюй вдруг негромко рассмеялся. Он качнул годовой:
— Тогда почему та, кого любил отец, не стала моей матушкой?
Всегда найдутся те, кто не готов идти на уступку. А если человек и впрямь дорог сердцу, разве можно позволить ему так унизиться?
Дуань Сюй не стал продолжать, вернув разговор к делам государственным. После этого признания Дуань Чэнчжан, словно вспомнив о чем-то неприятном, нахмурился:
— Помни: с твоим возвращением в столицу на тебя нацелены бесчисленные взгляды. Будь осторожен в словах и поступках, особенно когда дело касается Фан Сянье… Этот человек нынче — ведущая фигура среди книжников Южной столицы. Даже те советники из цензората, кому вечно сложно угодить, расхваливают его стихи. Тебе следует избегать его внимания.
Дуань Сюй кивнул. Заметив тень на лице отца, он спросил:
— Отец, разве у Фан Сянье есть какие-то счеты к нашей семье?
Дуань Чэнчжан отвел взгляд:
— Просто делай, как я велю, и не задавай лишних вопросов.
Дуань Сюй послушно умолк. После короткой беседы Дуань Чэнчжан велел ему идти отдыхать. Дуань Сюй вышел из кабинета и, едва приоткрыв дверь, обнаружил, что Дуань Цзинъюань едва ли не приникла к ней всем телом. Он закрыл дверь, скрестил руки на груди и с полуулыбкой спросил:
— Снова припадаешь ухом к дверям, слушая наши разговоры?
Дуань Цзинъюань огляделась, затем потянула брата за рукав в сторону и зашептала:
— Фан Сянье — это ведь тот тип, что донес на тебя и отправил в пограничный лагерь? Он всегда ищет повод уколоть тебя. Неужели он и впрямь затаил глубокую обиду на нашу семью?
Дуань Сюй помолчал, а затем беспечно отозвался:
— Разве иметь обиды — это не обычное дело? Кто в нынешние времена не таит друг на друга зла? Даже между нами с тобой оно есть.
Дуань Цзинъюань широко распахнула глаза:
— Какие еще обиды могут быть между нами?!
— В детстве ты втайне съела все османтусовые пирожные, а вину свалила на меня. И ты без конца жалуешься, что я уже не так хорош, как в те времена, когда жил в Дайчжоу.
Дуань Цзинъюань на мгновение лишилась слов. Она вскричала в негодовании:
— Ты действительно запомнил это?! Сколько лет прошло!
— То есть ты сама признаешь, что тебе было всего восемь и ты пробыла в Дайчжоу лишь три месяца, однако по сей день попрекаешь меня этим? — быстро парировал Дуань Сюй.
Цзинъюань фыркнула:
— Кто бы мог подумать, что третий брат, столь благонравный и вежливый в детстве, вырастет в человека с таким ядовитым языком? Я все равно скажу это, и могу повторить еще сотню раз: третий брат, каким же ты стал дурным!
Дуань Сюй лишь улыбнулся, не издав ни звука.
Возможно, дело было в том, что в их поколении они остались единственными братом и сестрой, но они с Цзинъюань были по-настоящему близки. Она была совсем крохой, когда Дуань Сюй покинул Южную столицу, и в ее памяти почти не осталось его образа. Позже она поехала в Дайчжоу навестить бабушку, а вернувшись, без умолку твердила о своем третьем брате. Говорила, что он лучший юноша в поднебесной, и если она когда-нибудь выйдет замуж, то лишь за такого, как он.
Вернувшись в Южную столицу, Дуань Сюй приложил немало усилий, чтобы сокрушить эти прекрасные фантазии. В итоге ее слова «Я хотела бы мужа, подобного ему» превратились в «Третий брат — великий плут». И хотя она препиралась с ним ежедневно, перед чужими людьми она защищала его с яростью и не позволяла никому сказать о нем дурного слова.
Дуань Цзинъюань взглянула на свитки в его руках:
— Третий брат, ты и впрямь намерен жениться?
Взгляд Дуань Сюя скользнул по свиткам:
— Возможно.
— И то верно, ты во всем слушаешься отца. Когда он велел тебе сдать императорский экзамен — ты сдал; когда устроил тебя цензором — ты пошел; теперь он приказал тебе оставить армию — и ты согласился. Но что до женитьбы… ты ведь не свяжешь жизнь с кем попало? Это ведь на все отмеренные годы! — Цзинъюань болтала без остановки, глядя на далекий конек крыши. — В таком деле тебе бы помогла матушка, однако…
Прошло несколько часов с тех пор, как Дуань Сюй переступил порог дома, но матушка так и не показалась. Цзинъюань поняла, что сболтнула лишнего, и поспешила оправдаться:
— Матушка привыкла к постной пище и не выносит запаха мяса, потому и не пришла к обеду. Ты ведь должен был прибыть лишь к вечеру, так что она еще с утра закрылась для молитв, а в такие часы ее лучше не тревожить…
Выражение лица Дуань Сюя осталось неизменным. Он негромко спросил:
— Цзинъюань, чего ты боишься?
Цзинъюань подумала: «Чего я боюсь? Того, что вы с матушкой никогда не были близки, и между вами снова возникнет холод».
Дуань Сюй, казалось, прочел ее тревогу и спокойно произнес:
— Я как раз собирался в молитвенный зал, чтобы навестить матушку. Тебе не о чем беспокоиться.
Он передал свитки сестре, попросив ее помочь с выбором. Затем позвал Чэньина и велел следовать за ним в молитвенный зал на заднем дворе.
Ранее он уже представил названого брата семье, объявив, что отныне Чэньин будет жить в поместье. Поскольку прежде Дуань Сюй не любил, чтобы за ним кто-то следовал, и не держал личного слуги, домочадцы немало удивились его желанию оставить Чэньина при себе.
Старшая невестка радовалась больше всех: она говорила, что семья их мала, и Ици одиноко учиться одному, так что появление Чэньина — благо. Ици, однако, бурно протестовал: «Раз младший дядя принял Чэньина как брата, то не должен ли и я звать его дядей?» Но Чэньин был на несколько лет младше Ици, и тот, разумеется, не желал с этим мириться. После долгих споров они сошлись на том, что Ици может называть его просто по имени.
Цзинъюань долго разглядывала Чэньина, а после прямо заявила брату:
— Братец, твой названый брат выглядит слишком уж простоватым. — Помолчав, она уверенно добавила: — Оставь его мне, и через год я взращу из него благородного молодого господина Южной столицы.
Дуань Сюй лишь отмахнулся:
— В будущем он пойдет со мной на поле боя. Не делай из него подобие этих столичных пижонов.
От этих слов Цзинъюань лишь закатила глаза. Вероятно, именно фраза о «поле боя» заставила отца настоять на разговоре, чтобы убедить сына навсегда оставить мысли о границе.
Голос Чэньина вырвал Дуань Сюя из раздумий. Мальчик бежал ему навстречу и, запыхавшись, спросил:
— Третий брат, ты звал меня?
Теперь он все чаще называл его так, точь-в-точь как раньше целыми днями звал сестрицу Сяосяо.
Дуань Сюй едва заметно улыбнулся, коснулся макушки ребенка и сказал:
— Пойдем со мной, навестим мою мать. Она любит тишину, так что не будь многословен рядом с ней.
Чэньин усердно закивал.
Он взял ребенка за руку. Они прошли по крытой галерее внутреннего двора и оказались у молитвенного зала, подле которого замер тихий пруд с белыми лотосами. Изнутри доносились едва различимые звуки песнопений. Дуань Сюй глубоко вздохнул, подошел к дверям и распахнул их. Женщина, сидевшая внутри, недовольно обернулась:
— Кто посмел…
Увидев его, она вздрогнула, медленно поднялась с футона и прошептала:
— Сюй-эр…
Ей было около сорока лет. У ее висков и в уголках глаз уже закрались «ветер и иней». На ней было простое платье темного шелка, в волосах — черная деревянная шпилька, но даже столь скромный наряд не мог скрыть ее прекрасного лика и того изящного, благородного нрава, что был впитан ею с рождения.
Она была дочерью старшей принцессы, младшей двоюродной сестрой нынешнего императора, принцессой Сихэ великой династии Лян — истинной «золотой ветвью с яшмовыми листьями». И еще она была законной женой его отца и его матерью.
Дуань Сюй лучезарно улыбнулся, словно дитя, вернувшееся к родительскому порогу после долгого странствия, и ласково позвал:
— Матушка, я вернулся. Мне сказали, вы желали закончить сутру прежде, чем выйти, и никто не смел тревожить вас. Но я так сильно тосковал, что пришел сам.
Женщина, казалось, чувствовала себя не в своей тарелке. Она пробормотала:
— Я слышала, ты прибудешь не раньше вечера, потому я… Скорее, присаживайся.
Не возражая, Дуань Сюй сел на стул подле нее. Мать оставила свой футон, курильницу и статуэтку Будды, присев по другую сторону стола.
Ее взгляд упал на Чэньина. Дуань Сюй пояснил:
— Это мой названый брат, Сюэ Чэньин. Мы встретились на границе. Его родители рано покинули этот мир, а его сестра внесла великий вклад в дело войны и поручила мне заботу о нем. Чэньин, поприветствуй матушку.
Чэньин вежливо опустился на колени и совершил поклон:
— Приветствую, госпожа Дуань.
Госпожа Дуань тут же подалась вперед, поддерживая его, и мягко произнесла:
— Нет нужды в таких церемониях. Раз ты вошел в семью Дуань, значит, такова воля судеб. Будда милостив, отныне это и твой дом тоже.
Глаза Чэньина заблестели от влаги. Он нескладно поблагодарил и поднялся. В душе он подумал, что госпожа Дуань кажется удивительно мягкой, доброй — по-настоящему хорошим человеком. Госпожа Дуань промокнула глаза ребенка платком, а затем, обернувшись к сыну, заметила, что его взгляд был прикован к ее руке с платком. Как только их глаза встретились, он снова улыбнулся.
Госпожа Дуань внимательно посмотрела на Дуань Сюя и спросила:
— Там, на полях сражений… ты был ранен?
— Лишь несколько незначительных царапин. Вероятно, благодаря тому, что матушка ежедневно молилась о благословении Небес, мне в итоге удалось избежать гибели и обратить несчастье в удачу.
Госпожа Дуань кивнула. Она все еще сжимала ладонь Чэньина в своей руке, бессознательно поглаживая ее, словно ей требовалось прикосновение к этому незнакомому ребенку, чтобы унять дрожь в собственном сердце. Солнечный свет бесшумно просачивался сквозь окно, падая на стол между ними. Струйки белого дыма поднимались от благовоний, и на миг в зале воцарилась полная тишина.
Дуань Сюй помолчал немного, а затем негромко рассмеялся. Он спросил с детским простодушием:
— Отчего матушка так скованна при каждой нашей встрече? Цзинъюань уже начинает подозревать, что между нами что-то не так.
Госпожа Дуань застыла. Она в смятении опустила взор, но затем снова подняла его, нерешительно произнеся:
— Я просто… чувствую вину за то, что ничем не могла помочь тебе все эти годы. В конце концов… меня не было рядом, когда ты более всего во мне нуждался.
Она явно намекала на что-то сокрытое — на те семь лет, что исчезли из его жизни.
— Матушка, вы слишком много думаете об этом. Я не таю на вас зла.
— Именно потому, что в твоем сердце нет гнева, мне еще тяжелее. Мне стыдно перед тобой, — вздохнула госпожа Дуань. Она на мгновение задумалась: — Через несколько дней я отправлюсь в храм Цзиньань за чертой города, чтобы испросить благословения Небес. Хочешь пойти со мной?
Дуань Сюй ответил сдержанно:
— Матушка ведь знает, что мне не по нутру такие места. Мое сердце не искренне в молитве, так что мне лучше не осквернять своим присутствием чистые буддийские земли. Позвольте Цзинъюань сопровождать вас, как и всегда. Вам ведь нравится ее общество, верно?
Хотя Дуань Сюй отклонил предложение, госпожа Дуань, казалось, испытала облегчение. Ей было нечего добавить, кроме:
— Цзинъюань столь жизнерадостна, но она умеет усмирить свое сердце, дабы поклониться Будде. Быть может, ей и впрямь это суждено.
Дуань Сюй невольно усмехнулся, вызвав на лице матери озадаченное выражение. Он пояснил:
— Сестренке это не суждено. Просто она очень любит вас, жаждет вашего внимания. Вы годами не выходили из молитвенного зала, и она без конца бегала сюда, чтобы просто побыть рядом. Ей потребовались огромные усилия, чтобы за все это время шаг за шагом сблизиться с вами.
Госпожа Дуань смутилась, а Дуань Сюй продолжил, словно в шутку:
— В детстве я был слишком непослушным и никогда не заходил в молитвенный зал. Я все ждал, что однажды вы выйдете оттуда и будете со мной. Кто же знал, что я уйду из дома прежде, чем вы успеете меня заметить.
— Сюй-эр… я… я просто…
— Моя мать, само собой, молилась о благоденствии всей семьи. Ребенком я не понимал этого, но теперь — понимаю.
Дуань Сюй не стал ждать объяснений, он сам, с безупречной вежливостью, подготовил для нее оправдание. Госпожа Дуань замерла, судорожно сжимая в руке четки, и лицо ее стало еще мрачнее.
Дуань Сюй вывел Чэньина из молитвенного зала и остановился лишь за углом. Ребенок сжал его ладонь, с тревогой вглядываясь в лицо названого брата. На лице Дуань Сюя все еще лежал след недавней болезни, но выражение его было безмятежным. Одетый в иссиня-черные одежды, он казался непостижимым и холодным.
Дуань Сюй внезапно обернулся, ущипнул мальчика за щеку и улыбнулся:
— Когда я был маленьким, я очень надеялся, что она сможет утереть мои слезы — так же, как только что утерла твои. Но если поразмыслить, я никогда не плакал при ней. А если подумать еще глубже и оглянуться на прожитую жизнь… я уже не могу вспомнить то время, когда нуждался в них больше всего.
Чэньин растерялся. Он легонько потряс руку Дуань Сюя:
— Они что, плохо к тебе относятся? Ты их ненавидишь?
Дуань Сюй покачал головой. Он посмотрел на ребенка:
— Я не питаю к ним ненависти. Напротив, я слишком хорошо их понимаю и, быть может… все еще люблю. Просто сегодня он больше не нуждался в них. Больше не полагался.
Добавить комментарий