В марте, пока король и двор находились в Пхетчабури, Анна и Луи провели отпуск в Сингапуре. Луи писал Эвис после возвращения, что ему «очень понравилось, не нужно было учить уроки, и мы вернулись в Сиам, где нас все очень любят». Эвис, наконец, пошла в школу. Кораблю «Рану» потребовалось шесть месяцев вместо трех, чтобы достичь Англии, так что она пропустила весь осенний семестр. Для Анны было облегчением получить письмо от сестер Кинг, в котором говорилось, что её маленькая дочь прибыла в их школу вскоре после начала года. К концу апреля Анна вернулась в Бангкок и снова приступила к своим двойным обязанностям учительницы и секретаря.
2 мая 1863 года стал днем, который она не забудет никогда. Она могла разделить свою жизнь на множество отрезков: старое время в Уэльсе, похожее на сон; пестрое зрелище Индии; краткий промежуток в Англии; годы в Сингапуре и жизнь в Сиаме. Но отныне сиамская жизнь в её памяти всегда будет расколота надвое тем майским утром.
Как обычно, она отправилась в свой храмовый класс, когда часы на башне пробили девять. Луи в тот день с ней не пошел — у него был небольшой жар. Храм «Матерей Свободных» был пуст. Ученицы ушли на церемонию в Маха Прасат на другой стороне Дворца, и Анне передали, что ей тоже надлежит там быть. Это был Висакха Буча — праздник Рождения, Просветления и Смерти Будды. Король Монгкут возродил это древнее празднование и сделал его одним из важнейших религиозных событий года.
Анна немедленно отправилась в путь. Она старалась посещать каждую церемонию, на которую её приглашали, стремясь глубже понять чуждую жизнь вокруг. Каждый раз, когда она с удовлетворением думала, что разобралась в тонкостях физического и духовного мира женщин и детей, которые были её учениками, случалось что-то, доказывавшее: Внутренний город по-прежнему непознаваем и запутан. В длинных галереях и коридорах её чувства блуждали в сумерках, где внезапные лучи ослепительного солнца сменялись стигийской тьмой.
Улыбка младенца; сестра, беззвучно и без слез сносящая побои, предназначенные брату; мать, поющая своему «священному дитяти»; рабыня, рыдающая ниц перед бесстрастным Буддой; наложница с изъязвленной плетьми спиной, за которой ухаживают безмолвные, пугливые рабыни, — эти картины наполняли её глубокой жалостью. Она до боли остро ощущала абсолютное одиночество человеческого духа в горе и боли; безнадежность тех, кто лишен прав и, следовательно, защиты.
Всякий раз, проходя через массивные ворота гарема, она чувствовала давящее ощущение, что это — тюрьма, в которой женщины и дети, не совершившие преступлений, заключены пожизненно. Казалось невозможным, что за стенами Дворца зеленеют поля и цветут цветы, или что дети бедняков играют там нагие и заброшенные, но богатые свободой земли и воздуха. В тесных и мрачных переулках этого «города в городе» тихо проходили прекрасные женщины, семенили маленькие дети, а рабов обременяли младенцы королевской крови. Анне казалось, что все они движутся под невидимым облаком, бесконечно, печально и безнадежно бьются крыльями о прутья своей клетки.
Иногда она пыталась утешить себя, чтобы избавиться от удушающего чувства долга, вызванного этим попранием человеческих ценностей. Она убеждала себя, что, поскольку немногие из них знали жизнь получше, они не могут быть несчастны, и что она просто приписывает им собственную страстную любовь к свободе. Но потом она заговаривала с какой-нибудь тихой женщиной, ловила случайное слово или взгляд — и её сердце снова сжималось от жалости. Она была вынуждена признать: любовь к свободе рождается в человеческом сердце, а не является продуктом окружения.
Однажды она заметила отсутствие симпатичной девушки, которая иногда посещала её занятия. У девушки было двое детей, и когда Анна увидела, как они осаждают тетку вопросом «Когда вернется мама?» и не получают ответа, она сама спросила одну из учениц. Женщина посмотрела на неё, не говоря ни слова. Затем она многозначительно приложила указательный палец к губам и медленно провела им по горлу, давая понять, что мать детей казнена. Анну вновь охватило отвращение от сознания того, что женщины вокруг неё распоряжаются своей жизнью не больше, чем полевые звери. Многие входили во Дворец против воли, зная, что не выйдут оттуда живыми. И всё же были те, кто принимал свою участь с таким спокойствием, которое красноречивее недовольных лиц говорило о том, насколько мертвы сердца под этой неподвижной оболочкой. Она мятежно писала Фрэнсису Коббу в Сингапур:
«Всего двадцать минут отделяют рабство от свободы — такой свободы, какую только можно найти в Сиаме! Всего двадцать минут между этими мрачными, ненавистными кельями и прекрасными полями под лучезарным небом! Всего двадцать минут между теснотой, удушьем и страхом — и полным, глубоким, славным вдохом свободы и безопасности!
Я не видела истинного горя, пока не оказалась здесь; я не знала тошнотворного уродства рабства, пока не столкнулась с ним здесь лицом к лицу; и, прежде всего, я не постигала совершенства жизни, света, блаженства и красоты, всепрощающей полноты любви Божьей во Христе, пока не почувствовала контраст здесь: боль, уродство, тьма, смерть и вечная пустота — тьма, у которой нет ни начала, ни конца, жизнь, которая не принадлежит ни этому миру, ни следующему. Нужда, от которой замирает пульс в обычных прогулках по великим городам Европы, едва ли так печальна, как безымянное, насмешливое несчастье этих женщин, для которых нищета была бы роскошью, а бездомность — глотком чистого, вольного воздуха».
Однако в то майское утро Внутренний город казался вымершим. Анна отправилась на поиски Маха Прасат с некоторым сомнением, не зная точно, по какой улице идти. После бесцельных блужданий она встретила цветочницу, которая указала ей путь. Следуя советам, она вошла в длинный темный переулок, миновала другой, затем третий. Минут через десять переулки вывели её на мрачную улицу. Солнечный свет не проникал сквозь глухие стены домов, тянувшихся вдоль неё. Дальний конец улицы тонул в тумане и тени.
Вдоль дороги через равные промежутки стояли каменные скамьи, почерневшие от мха и грибка, а тропу устилала какая-то бесцветная ночная трава. Анна пошла медленнее, уверенная, что заблудилась. Она искала глазами поворот, но его не было. На всём протяжении пути она не встретила ни души. Было в этом месте что-то тревожное, внушавшее мысль, что улица не предназначена для общего пользования. Внезапно она уперлась в высокую кирпичную стену.
Она остановилась и огляделась. Позади тянулась тусклая безлюдная дорога. Перед ней в стене была дверь из полированной латуни. Над дверью возвышался гротескный фасад, отбрасывавший на пустынную улицу тень, подобную черному савану. Шум и суета дворцовой жизни были всего в пятнадцати минутах ходьбы, но здесь царила странная, призрачная тишина. Её беззвучность пугала. Пока Анна стояла в нерешительности, ветер зашуршал сухой травой на гребне стены — низким, заунывным стоном. По рукам поползли мурашки. «Ну же! Не глупи!» — прикрикнула она на себя и, устыдившись паники, решила пойти страху навстречу.
Она навалилась на тяжелую дверь и толкнула её. Легко, словно смазанная маслом, дверь распахнулась — медленно и бесшумно. Анна переступила через высокий порог в мощеный двор. Справа был сад, слева — здание. Стена окружала и то, и другое. Дорожки в саду были обсажены маленькими китайскими деревцами, выстроенными в прямые ряды. Половина дорожек заросла травой, остальные — мхом. Фасад особняка выглядел еще более обветшалым и мрачным, чем внешняя стена. Англичанке, которая всё еще придерживала дверь, боясь, что она вторглась на запретную территорию, дом показался зловещим. Окна были закрыты, а на верхнем этаже висели тяжелые ставни, как в тюрьме.
Слабое движение отвлекло её взгляд от дома к живой фигуре, которую она сначала не заметила. В центре сада, у небольшого пруда, на земле сидела женщина. Она кормила грудью голого ребенка лет четырех. В этот момент она тоже увидела Анну и судорожно вскинула голову. Она прижала ребенка голыми руками и уставилась на Анну неподвижным, свирепым взглядом. Женщина была крупной, крепко сложенной и смуглой. Она больше походила на горгулью, высеченную из темного камня и поставленную здесь пугать незваных гостей, чем на человека. Лицо было изможденным, вокруг плеч висели длинные спутанные волосы.
Анна отпустила дверь. Та захлопнулась с зловещим стуком. Анна стояла, слегка дрожа, и смотрела на черную, вызывающую женщину. Она уже решила попросить помощи в поисках храма и не собиралась выведывать секреты заброшенного дома, были ли они невинными или кровавыми, как в сказке о Синей Бороде.
Но стоило Анне подойти ближе к женщине и ребенку, как страх сменился удушающим приливом жалости. Женщина была раздета до пояса и прикована одной ногой к вбитому в землю столбу под палящим небом, без малейшего укрытия. Цепь была из литого железа, тяжелая, в семь длинных двойных звеньев, прикрепленная к кольцу, которое было плотно приковано к столбу заклепкой. Под женщиной лежал оборванный кусок циновки, поодаль — обрубок дерева вместо подушки и несколько сломанных китайских зонтиков.
Женщина не издавала ни звука, лишь настороженно следила за белой чужестранкой. Анна опустилась на край пруда и беспомощно посмотрела на неё. Перед ней снова было проявление апатии и жестокосердия гаремной жизни. Даже опасного преступника нельзя оставлять беззащитным под яростным тропическим солнцем. А здесь сидела эта рабыня, почти без одежды, с грязными волосами, висящими клочьями вокруг лица. Циновка, подушка, сломанные зонтики — всё говорило о том, что она здесь давно. Вокруг неё пульсировал беспощадный зной. Наверняка её секли дожди. Её опустили до уровня, где от нее нельзя было ждать и тени достоинства, и всё же в её заботе о ребенке было нечто возвышенное. Что за человек был повинен в этом злодеянии, в этой садистской жестокости?
В голове Анны вскипали возмущенные вопросы. Она готова была разрыдаться от гнева, клокотавшего в груди. Но несколько минут она молчала, не в силах совладать с голосом. Наконец она спросила женщину, как её зовут.
— Пай сиа! (Уходи!) — последовал дикий ответ.
Не смутившись, Анна попробовала снова:
— Почему тебя здесь приковали? Расскажи мне. Тебе не нужно меня бояться.
— Пай! Пай! Пай! — закричала женщина, нетерпеливо вырывая грудь изо рта сосущего ребенка и отворачиваясь от Анны. Ребенок поднял крик, эхом отразившийся от стен. Женщина повернулась и взяла его на руки, и он мгновенно умолк. Это был крепкий малыш, чумазый, но здоровый. Она качала его из стороны в сторону, прижимаясь лицом к его неумытой щеке. Анна присмотрелась повнимательнее и, заметив четкие линии костей под грубой кожей, подумала: «А ведь когда-то она, должно быть, была очень красивой!»
Легкое дуновение ветра шевельнуло раскаленный воздух. Кокос, подгрызенный белкой, с громким стуком упал в дальнем углу сада. Анна поднялась с края пруда и почтительно села на раскаленную мостовую рядом с женщиной и ребенком. Очень мягко она спросила, сколько лет ребенку.
Рабыня посмотрела на неё с недоверием, но не отодвинулась.
— Ему четыре, — коротко ответила она.
Анна продолжала:
— А как его зовут?
— Его зовут Тук (Горе), — нехотя ответила рабыня, отвернувшись.
— Почему ты дала ему такое имя?
Женщина снова посмотрела на Анну. В её глазах что-то вспыхнуло и погасло прежде, чем Анна успела это понять.
— Тебе-то что до этого, женщина?
После этого она впала в мрачное молчание, пристально глядя в пустоту. Так они просидели втроем несколько минут, но Анна не желала признавать поражение. У рабыни были все основания опасаться чужих мотивов. И всё же к запертой двери её сердца должен был найтись ключ. Англичанка перебирала один подход за другим. Прежде чем она приняла решение, она услышала сдавленный всхлип, вырвавшийся из горла женщины. Суровое лицо дрогнуло. Рабыня медленно провела голыми руками по глазам, из которых хлынули слезы. Это послужило сигналом для мальчика — он громко закричал. Женщина успокоила его и затем, к великому удивлению Анны, заговорила сама.
— Вы пришли в этот сад за мной, милостивая госпожа? Вас послал за мной Найкода, мой муж? Скажите, он здоров? Вы пришли купить меня? — С резким движением она пала ниц перед Анной. — О милостивая госпожа, милосердная госпожа, купите меня! Купите меня! Помогите мне получить прощение!
Анна откинула каштановые кудри с разгоряченных щек и попыталась уловить смысл в бессвязном наборе слов. Запинаясь, она спросила:
— Почему тебя здесь приковали? Какое преступление ты совершила?
Этот вопрос показался женщине ужасным. Её лицо превратилось в маску муки. Черные губы шевелились, но звука не было. Судорожным движением она вскинула руки над головой и зарыдала. Её тело раскачивалось в такт страстным рыданиям, а Анна смотрела на это с тревогой и беспомощностью. Через некоторое время женщина успокоилась и, повернув лицо к Анне, горько сказала:
— Вы хотите знать моё преступление? Оно в том, что я любила мужа.
Анна была озадачена еще больше:
— Но почему же тогда ты оставила его и стала рабыней?
— Милостивая госпожа, я родилась рабыней. На то была воля Аллаха.
Слово «Аллах» дало Анне зацепку:
— Ты мусульманка?
— Мои родители были мусульманами, рабами отца моей госпожи, Чао Чом Манда Унг. Когда мы были совсем маленькими, меня и брата отправили в рабство к её дочери, принцессе Бутри.
— Если ты сможешь доказать, что твои родители были мусульманами, я думаю, я смогу тебе помочь. Все мусульмане здесь находятся под британским покровительством, а подданный Британии не может быть рабом.
— Но, милостивая госпожа, мои родители сами продали себя деду моей госпожи!
— Это был их долг, который они многократно выплатили своей верной службой. Ты можешь настоять, чтобы твоя госпожа приняла выкуп.
— Настоять! — Глаза рабыни вспыхнули яростью. — Вы знаете, кто моя госпожа? Вы знаете, что она — Чао Чом Манда Унг? Вы понимаете, что она — дочь Чао Пья Никон Бадинтона, министра Севера и самого могущественного человека в королевстве после Кралахома? Мне настоять? — Она презрительно рассмеялась. — Знаете ли вы, что она была супругой короля Пхра Нанг Клао? И что сам Повелитель Жизни — её зять? И знаете ли вы, что её дочь, принцесса Бутри, долгое время была его любимицей и до сих пор пользуется его милостью? Настоять? Мне, рожденной рабыней! — Огонь в её глазах погас. — Нет, мой единственный шанс на свободу — это прощение от самой госпожи, а она его никогда не даст.
— Но как же твои друзья за стенами дворца? — предположила Анна. — Может, они могли бы что-то сделать? Ты передавала им весть о своем заточении?
— Нет. Меня схватили слишком внезапно. Наверное, они думают, что я мертва. У меня нет возможности ни с кем здесь поговорить, даже с рабыней, которая приносит мне еду. А её жизнь и так настолько тяжела, что она никогда не рискнет передать весточку наружу. Мое исчезновение остается тайной уже четыре года. Сюда никто не заходит, кроме Чао Чом Манда Унг, да и она бывает здесь лишь изредка с самыми доверенными рабами. Теперь, когда она стара, король позволяет ей входить во Дворец и выходить из него когда ей вздумается. Раз в несколько недель приходят её рабы подстригать деревья в саду или прибирать дом, но они не имеют ко мне никакого отношения, разве что высмеивают. Если бы кто-то из них проявил ко мне интерес, другие тут же донесли бы госпоже. — В её голосе звучало отчаяние. — Мне некому помочь. Я буду прикована здесь до самой смерти. Никому больше нет дела, кроме моего мужа — если он жив. А он не знает, где я.
Одиннадцатичасовой колокол прогудел в тишине. Анна забыла о празднике, на который должна была пойти. Женщина легла рядом со спящим мальчиком, видимо, вконец измотанная эмоциональным усилием рассказа. Она не стала просить о помощи второй раз, принимая как нечто само собой разумеющееся бессилие чужестранки перед столь могущественной и наделенной привилегиями особой, как её госпожа. Анна раскрыла свой маленький зонтик над головой рабыни так, чтобы защитить её глаза и глаза ребенка от солнца. Этот простой акт доброты так тронул рабыню, что она внезапно вскочила и, прежде чем Анна успела помешать, поцеловала испачканные пылью туфли белой женщины. Глаза Анны наполнились слезами.
— Сестренка, — сказала она с внезапной решимостью, используя ласковое сиамское обращение, — расскажи мне всю свою историю от начала до конца, и я изложу её королю.
Женщина быстро села и поправила зонтик над спящим ребенком. Её глаза загорелись, когда она начала:
— Мое имя, милостивая госпожа, — Л’Оре. Я и мой брат родились рабами. Мы оба были так преданы, что стали любимцами Чао Чом Манда Унг. Моего брата поставили во главе одной из её рисовых плантаций в Аютии, а я стала главной помощницей принцессы Бутри.
Однажды Чао Чом доверила мне сумку с деньгами и послала купить бомбейский шелк у Найкоды Ибрагима. Это был первый раз за много лет, когда я оказалась за стенами Дворца. Мне казалось, что я заново родилась на свет, а прошлая жизнь была лишь тревожным сном. Мне казалось, что река плещется и шумит чудеснее, чем когда-либо. Она была шире и прекраснее, чем я помнила. Листья и почки на деревьях распустились, словно приветствуя меня. Какая зеленая была трава! И как чисто и радостно пели птицы в кустах и на деревьях — специально для меня, а с далекой равнины за рекой доносилось благоухание раскрывшихся цветов, наполняя меня невыразимым восторгом! Я молчала, охваченная чувством беспредельного счастья! В тот день на востоке взошел новый свет — свет, которому суждено было озарить и омрачить всю мою дальнейшую жизнь.
Она замолчала на мгновение, полуулыбаясь. Анна была поражена тем, как рабыня выражала свои мысли. У нее была редкая способность, высоко ценимая женщинами Дворца, импровизировать стихами. Её рассказ естественным образом перетекал в поэзию. Изящные слова странно звучали из уст этой женщины с диким лицом и спутанными волосами. Анна вспомнила, что сиамские принцессы считали делом чести обучать детей, рожденных в их домах. Такие рабыни часто оказывались среди самых образованных женщин королевства. Несомненно, либо Чао Чом Манда Унг, либо принцесса Бутри выучили Л’Оре как сказительницу. Анна видела её такой, какой она, должно быть, была когда-то: сидящей на полу с лютней, пока госпожи отдыхали на низких кушетках. Другие рабыни стояли бы перед великими дамами, лениво помахивая веерами, а Л’Оре пела бы жалобную историю какой-нибудь давно ушедшей любви.
Рабыня заговорила снова:
— Мы пришвартовали лодку у берега и направились в лавку Найкоды. Мои спутницы вошли внутрь, а я села снаружи на ступеньках. Они не могли договориться с торговцем, и тогда я вошла, надеясь, что, увидев деньги, он продаст ткань за предложенную цену. Но вместо этого я была ослеплена. Я плотнее обернула вокруг себя свой поношенный шарф и присела. Мои подруги продолжали торговаться, а я гадала: где я видела его раньше и почему он так на меня подействовал?
После долгих споров о шелке мы ушли ни с чем, но на следующий день вернулись и купили его по цене торговца. Я удивилась, заметив, что, когда я расплатилась, он оставил в моих руках лишних пять тикалей. «Это наш камрай (доход)», — сказали другие женщины, выхватывая деньги. Раз за разом Чао Чом посылала нас в ту же лавку. Торговец всегда вел себя со мной уважительно. Он неизменно оставлял нам пять тикалей, но я отказывалась участвовать в таком деле.
Торговец начал пристально наблюдать за мной, и однажды, после того как мы купили коробки с ароматными свечами и восковыми факелами и я заплатила полную цену, он оставил на полу рядом со мной двадцать тикалей. Спутницы указали на деньги, но я к ним не прикоснулась. Видя моё нежелание, торговец поднял пятнадцать тикалей, оставив пять, как обычно.
Мы возвращались по реке. Каждое мгновение свободы было нам сладко, и мы гребли очень медленно. Мне не хотелось возвращаться во Дворец. Я даже была искушена броситься в воду и сбежать, но ответственность за деньги заставляла меня медлить. Всё же почти неосознанно во мне зародилась надежда на обретение свободы. Я не знала ни как, ни когда это случится.
Она снова замолчала. Анна подалась вперед, слушая. Через мгновение музыкальный голос продолжил рассказ, но уже с какой-то тоскливой печалью:
— Милостивая госпожа, мы все любим Аллаха, и Он любит нас. И всё же Он сделал одних господами, а других — рабами. Как ни странно вам покажется, чем невозможнее была моя надежда на свободу, тем сильнее я её жаждала. И вот однажды к моей госпоже пришла рабыня с новыми товарами от Найкоды. Увидев меня, она попросила воды. Когда я подала ей ковш, она прошептала: «Ты мусульманка. Освободись от рабства у этого неверного племени! Возьми цену своего искупления у моего господина! Выйди из Най Ванга (Внутреннего дворца) и вернись к истинному Божьему народу!»
Я слушала в изумлении, боясь вопросом разрушить чары её слов. Она внезапно ушла, словно боясь сказать лишнее или вызвать подозрение госпожи. Я была в таком смятении, какого прежде не знала. Мои мысли метались, как птицы в бурю, бесшумно и отчаянно бьющиеся крыльями о закрытые и запертые ворота своей тюрьмы. Утешение я находила лишь в уповании на Великое Сердце в вышине и, повинуясь инстинкту всех страждущих, обратилась к Нему.
Увидев ту женщину во второй раз, я спросила: «Где я возьму деньги на выкуп? Скажи скорее! Неужели твой господин не сделает меня своей рабыней?» Она ответила: «Он даст тебе деньги и никогда не раскается в том, что освободил мусульманку и дочь правоверного из рабства». Я обняла её, дрожа от радости, но она быстро высвободилась и, достав деньги из своего шарфа, переложила их в мой. После чего ушла, не сказав ни слова. Я была в ужасе от мысли, что меня схватят с деньгами, поэтому в ту же ночь пришла сюда и спрятала их под той самой плитой, на которой мы сидим.
Через несколько недель нас снова послали к Найкоде купить сандаловые факелы и цветы для кремации юной принцессы Адунг. Никогда прежде я так остро не ощущала убожества своей одежды, как в тот день. Мы совершили покупки и заплатили. Когда я встала, чтобы уйти, моя подруга-рабыня, которую звали Дамни, кивнула мне. Её господин последовал за нами во внутреннюю комнату и сказал — я помню каждое слово: «Л’Оре, ты так простодушна и так прекрасна, что вызвала во мне жалость. Смотри! Вот деньги, которые ты мне только что заплатила — двойная цена твоей свободы. Возьми их и не забывай своего избавителя!»
«Да пребудет с тобой милость Аллаха!» — с благоговением прошептала Дамни. Но я не могла вымолвить ни слова. Я только разрыдалась. Торговец улыбнулся, словно всё понял, и вернулся в лавку, а Дамни нашла платок и вытерла мне слезы. С того времени я жила день за днем, ожидая и надеясь. Физическая свобода была почти в моих руках, но в сердце появилось новое рабство. «Я раба больше, чем когда-либо, — думала я, — ибо кто выкупит меня из этого сладкого лихорадочного служения любви? Я навеки рабыня доброго торговца».
Я выжидала момент, как мать, ждущая возвращения единственного сына. Я знала, что не смогу убедить Чао Чом даровать мне свободу, если она не будет в добром расположении духа, ведь она горда и высокомерна, а я была ей полезна. Я ждала долго и тревожно, каждый день молясь Богу — называя Его Буддой! Отцом! Благостью! Состраданием! Страстно молясь лишь о свободе.
Однажды Чао Чом была так добра ко мне, что я решила: мой час настал. Я бросилась к её ногам и сказала: «Милостивая госпожа, будь милосердна к своему дитяти и выслушай её молитву. Подобно тому как жаждущий путник видит вдали неиссякаемые источники воды, или как умирающий предвкушает вечность, так и ваша раба Л’Оре вкусила свободу благодаря вашей доброте и желает испить из этой чаши сполна. Это единственное желание её сердца, мечта её рабской жизни. Вот цена моей свободы, милостивая госпожа. Будьте милосердны! Отпустите меня!»
Я не смела взглянуть на её лицо, но по голосу поняла, что она в ярости. Она осыпала меня упреками в неблагодарности за желание покинуть её. Она перечислила все свои милости ко мне, всю заботу и обучение, которые на меня были потрачены, и обвинила в эгоизме. Я молила, заклинала и плакала. «Ты родилась моей рабыней, — холодно сказала она, — и я не возьму за тебя денег. Ты для меня гораздо ценнее денег».
Но я только сильнее умоляла. Трижды, как велит обычай, я клала перед ней деньги и просила принять их. «Возьмите вдвое, глубокоуважаемая и милостивая госпожа, только отпустите меня!»
«Никогда! — закричала она страшным голосом. — Сейчас же замолчи! Я никогда не дам тебе вольную!» И затем, словно угадав половину моих мыслей, внезапно спросила: «Ты хочешь замуж? В этом дело? Что ж, я найду тебе хорошего мужа, и ты будешь рожать мне детей, как твоя мать до тебя. Забирай деньги и уходи, или я прикажу тебя высечь!»
Всё было напрасно. Я собрала свое серебро и вернулась к жизни рабыни, потерпев безнадежное поражение. Впрочем, я скоро оправилась от удара, потому что решила бежать. Чао Чом подозревала меня больше года. Подруги видели, что я в немилости, и жалели меня, но я не обращала на них внимания и не отвечала на вопросы. Я изо всех сил старалась казаться послушной и веселой. Через два года Чао Чом постепенно снова стала доверять мне, хотя никогда не выпускала из Дворца. Наконец она устроила мой брак с Най Тимом, одним из её любимых рабов-мужчин. Я не возражала. Я даже притворилась счастливой от возможности проводить шесть месяцев каждого года с мужем.
За день до свадьбы меня послали к матери Най Тима с небольшим подарком от госпожи. Меня сопровождали две сильные женщины. Я спрятала деньги за выкуп в свой панунг. Как только мы вошли в дом будущей свекрови, я попросила разрешения поговорить с ней наедине. Она подумала, что у меня какое-то поручение от Чао Чом, и отвела меня в заднюю часть дома. Я присела на край бамбукового плота, на котором держался её плавучий дом. Не давая ей времени задать вопрос, я рассказала всю свою историю. Затем я достала деньги из панунга и вложила ей в руки. И прежде чем она успела отказаться, я прыгнула в реку. Я услышала испуганный крик над собой, прежде чем скрылась под водой.
Я хорошо плаваю и плыла отчаянно, спасая жизнь. Течение быстро несло меня вниз. Время от времени я выныривала за воздухом и снова уходила под воду. Дом старушки был далеко ниже Дворца, и там не было столько лодок, сколько здесь, в центре города. Чувствуя, что силы на исходе, я направилась к противоположному берегу и взобралась по его крутому склону. Я высушила одежду на ветру, который обдувал меня так, словно его выпустили с небес. Домов поблизости не было, и я была уверена, что никто не видел меня с того момента, как я скрылась под водой. Старуха подумает, что я утопилась, и рабыни вернутся к Чао Чом с этим рассказом. Она тоже сочтет меня мертвой. Я совершила то, что было началом и концом всех моих мыслей в течение двух лет. Сначала мне показалось, что это сон. Но я поняла, что это явь, и радость моя была так велика, что я громко расхохоталась, начала танцевать и петь.
День за днем моя душа медленно увядала. Теперь она расцвела вновь, словно никогда не знала горя. Ко мне вернулся смех, и истинно говорю вам, милостивая госпожа: никогда больше я не буду так радоваться и петь в пустынных местах моего сердца или в уединенных уголках моей родины, как в тот день. В избытке чувств я забыла, что наступит ночь. Я не могла делать ничего, кроме как ликовать. Не знаю, сколько часов я там просидела, но они пролетели как минуты. Внезапно солнце село. Спустилась ночь. Тьма укрыла землю, как плащом. Ветер начал дуть порывами. Я слышала странные звуки, которые, казалось, доносились не с земли, а из какого-то ужасного запредельного царства. Но я знала, что есть ангелы, слышащие крики о помощи. Я молила их прийти и парить рядом со мной, и пока я молилась, на меня напал глубокий сон.
Когда я проснулась, в небе были звезды, но странные шумы так тревожили меня, что я пала на колени и вскричала: «О Боже! Где Ты? Принеси, о, принеси день! Приди со своей быстрой колесницей и принеси свет! Приди и помоги своей недостойной рабе!» «Верить, — говорит Пророк, — значит видеть мир обновленным каждый день». И в ответ на мою молитву явился ангел Джибраил и сорвал темный плащ Пхра Кхама, бога ночи, и стремительно явился Пхра Атхит, бог дня, разгоняя призраков мира тьмы и наполняя моё сердце хвалой, так же как он наполнил светом мои радостные глаза.
Она снова замолчала, задумавшись.
— Я была ослеплена мыслью о свободе. Но теперь передо мной встал вопрос: куда мне идти? Кто наймет меня? Во всём этом огромном городе мне не к кому было обратиться, кроме торговца и его рабыни. Был вечер, когда я вошла в хижину Дамни, израненная и измученная. Дамни была вне себя от радости. Она дала мне еду, приют и свою лучшую одежду.
Спустя несколько дней меня навестил торговец. Я смутно чувствовала, что моё сердце окончательно ожесточится, если я отвергну его доброту, и всё же я не могла поверить, что богатый купец женится на такой отверженной рабе, как я. Но однажды утром в своей скромной хижине я нашла белое сари. Когда Дамни одела меня в него, она отвела меня в комнату, где ждали мулла, торговец и несколько его друзей.
Мулла отложил кальян и встал. Он прикрыл лицо руками и произнес краткую молитву. После этого он взял конец моего сари и крепко привязал его к концу одежды купца — его анграки, подал нам воду, в которую были опущены цветы мирта и жасмина, и надел мне на палец золотое кольцо. Затем он благословил нас и ушел. Это и была наша свадебная церемония.
В последующие дни я была словно пьяна молодым вином. Я благодарила Аллаха за солнце, за прекрасные летние дни, за сияющее желтое небо. Я благодарила Его за свежесть рассвета и за вечернюю росу. Слава Господня осенила меня и наполнила мою душу несказанным восторгом. Она расцвела, как сад цветов, по совершенному лекалу счастья.
Однажды, месяца через три-четыре после свадьбы, когда я сидела на крыльце своего дома, мне показалось, что я слышу чей-то голос у самого уха. Я едва успела обернуться, как меня схватили, заткнули рот, связали по рукам и ногам и привезли обратно сюда. Когда меня привели к госпоже, она приказала приковать меня к этому столбу. Здесь я была в цепях, пока не пришел мой срок и не родился ребенок. Через месяц после его рождения меня снова приковали здесь, и мне приносили ребенка на кормление. Так продолжалось, пока он не смог приходить ко мне сам. Но они не злые. Когда слишком сыро, рабыня берет его спать в свою маленькую хижину.
Голос Л’Оре стал слабым и почти невнятным.
— Я могла бы освободиться от этих цепей, если бы пообещала никогда не покидать Дворец. Этого я не сделаю никогда, — прошептала она в изнеможении. Её голова поникла на грудь. Затем она упала вперед на камни, сцепив руки и уткнувшись лицом в пыль. Анна быстро опустилась перед ней на колени, но это не был обморок. Она впала в некое подобие забытья.
Анна снова присела на каменный бортик пруда, чтобы размять затекшие ноги и подумать. Она смотрела на женщину, неподвижно лежащую на мостовой, и поражалась. Грубость её облика, иссушенная солнцем кожа, нечесаные волосы! Но четыре года непрекращающейся жестокости, пребывания под палящим солнцем, ветром и дождем не погасили её мужества и не сломили дух. Наверняка тело рабыни не вынесет большего, как не вынесет и её разум. Анну охватило благоговейное чувство: она сама была ответом на страстные молитвы Л’Оре. Иначе как бы она оказалась у латунной двери? В лабиринте Дворца её казавшиеся бесцельными блуждания имели четкое направление.
Анна наклонилась и мягко коснулась плеча Л’Оре. Рабыня подняла изможденное лицо и спросила, не приснилось ли ей всё это. Её разум был так затуманен, что иногда она воображала свою жизнь лишь кошмаром, который пройдет, а не реальностью. Анна, заглянув в это опустошенное лицо, оставила попытки утешить Л’Оре словами обещаний. Помочь могло только действие, но пока было невозможно сказать, что именно удастся сделать. Она оставила рабыню лежать лицом вниз на раскаленной мостовой и вышла в безмолвную дверь. Ветер всё так же завывал в траве, забившейся в щели старой стены, но теней больше не было. Длинная темная улица была пуста, как и прежде. Анна бесшумно пошла по бледной траве, устилавшей её.
Через двадцать минут блужданий по улочкам гарема она нашла знакомую дорогу. Когда она добралась до школы, было двенадцать часов, и ученицы сидели на своих местах, ожидая её. В упорядоченной суете храма та странная сцена в дальнем углу Внутреннего города казалась совершенно нереальной.
Добавить комментарий