Когда в тот день уроки закончились, Анна отправилась искать лавку Найкоды Ибрагима. Это не составило труда, так как лавка находилась в квартале индийских торговцев тканями, называемом Мусульманской площадью. Это было процветающее заведение, полное дорогих шелков, благовоний, алтарных свечей и ароматических факелов. Сам Найкода оказался высоким индийцем с добрыми глазами. Анна попросила о частном разговоре, и её провели в помещение за лавкой. Когда она сказала, что пришла от его жены и ребенка из Дворца, он сначала был вне себя от радости, узнав, что и жена, и сын (о существовании которого он даже не подозревал) живы, а затем до слез был тронут их бедственным положением.
В ту же ночь к Анне явилась депутация мусульман во главе с муллой Хаджи Бабой. Вместе они составили петицию на имя короля, которую Анна согласилась доставить на следующее утро. Та же невидимая сила, что привела её к Л’Оре, казалось, продолжала действовать, ибо её вызвали к королю спозаранку. С собой она взяла петицию и подарок — небольшую книгу под названием «Диковинки науки».
Король был очень доволен книгой и весьма милостив, когда она вручила ему прошение. Он внимательно прочитал его и вернул ей со словами: «Мною будет проведено расследование по этому делу».
На следующий день она получила от него записку:
ЛЕДИ ЛЕОНУЭНС! Я имею намерение провести дознание по жалобе, выслушав принцессу Пхра Онг Бутри, дочь Чао Чом Манда Унг, коя ныне отсутствует. Принцесса заявила, что ей ничего не известно о жене Найкоды, но некие дети были присланы ей от деда по материнской линии, что они суть потомство его служанки и посему должны находиться у неё на службе. Таким образом, мне надлежит увидеть Чао Чом Манда Унг и расспросить её лично.
С. С. П. П. МАХА МОНГКУТ, КОРОЛЬ.
Его Величество сдержал слово. Как только Чао Чом Манда Унг вернулась, он приказал главе дворцовых судей-женщин, её светлой милости Кхун Тао Ап, провести расследование. Такой поворот дела обрадовал Анну, так как она считала судью своим другом и знала её как человека безукоризненно справедливого.
По приказу короля Анна отнесла Кхун Тао Ап петицию, подписанную мусульманами. Она застала её в открытой зале (сала), которая служила одной из сторон тюрьмы и одновременно залом суда. Когда Анна вошла, судья подняла глаза от свитка Закона, который изучала.
— А, это вы, Мэм, — сказала она, снимая очки. — Я как раз хотела поговорить с вами.
— А я со своей стороны, — произнесла Анна с большей смелостью, чем чувствовала на самом деле (ибо она трепетала перед этой суровой женщиной почти так же сильно, как и обитательницы гарема), — хотела бы кое-что представить вашему вниманию.
— Да, я знаю. У вас есть сообщение, которое уже было представлено Его Величеству. Что ж, ваша петиция удовлетворена.
— Удовлетворена! Как? — в изумлении спросила Анна. — Неужели Л’Оре уже может покинуть Дворец?
— О нет! Но письмо Его Величества дает нам право начать разбирательство против Чао Чом Манда Унг.
— Но я думала, ваша власть распространяется на всех женщин во Дворце.
— Да, в некотором роде так и есть. Считается, что мы имеем право заставить любую женщину явиться к нам, но эти великие дамы не приходят лично, если только их не вызовут королевским письмом, подобным этому, — пояснила она. — Они обычно присылают пустые отговорки и не являются.
Видя, что Анна всё еще в недоумении, она объяснила то, о чем Л’Оре уже упоминала: Чао Чом Манда Унг (Мать королевского дитяти Унг) происходила из знатнейшей семьи Бангкока, вдобавок будучи вдовой покойного короля. Влияние её семьи при дворе и её собственное положение были таковы, что на практике она была неподсудна никому, кроме личных приказов короля, которые, разумеется, были законом для всех. Более того, её единственная дочь, принцесса Бутри, была наложницей короля и, как считалось, пользовалась его особым расположением. Она была наставницей покойной королевы, матери принца Чулалонгкорна. Таким образом, она была лицом привилегированным, к тому же её глубоко уважали как знатока дворцового этикета и прекрасную поэтессу.
Анна мимолетно улыбнулась при последних словах. Значит, она была права: манера речи Л’Оре не была случайностью, а была плодом её воспитания.
Кхун Тао Ап обратилась к одной из надзирательниц и послала её за Чао Чом Манда Унг, принцессой Бутри и рабыней Л’Оре. Прошло почти два часа, прежде чем вдовствующая супруга и принцесса соизволили явиться. Их сопровождала огромная свита рабынь, несших роскошные принадлежности для удобства их королевских милостей во время суда: веера и подушки, наборы для бетеля и подносы с угощениями. Надзирательница, низко кланяясь, следовала за процессией на почтительном расстоянии.
Великие дамы заняли свои места на расшитых бархатных подушках, подобострастно подложенных рабами. Анна с любопытством разглядывала их. Обе были маленькими, с тонкими костями, очень похожие друг на друга, если не считать разницы в возрасте. У них были необычно правильной формы носы для сиамок, надменно изогнутые; тяжелые веки и тонкие, плотно сжатые губы. От них веяло властью и сдержанной дерзостью по отношению к судье.
Но на Кхун Тао Ап это не произвело впечатления. Мягкие глаза на её тяжелом лице сохраняли отстраненное выражение. Лишь грациозные руки поправили очки, словно чтобы лучше видеть стоящих перед ней женщин. Она мгновение смотрела на великих дам, а затем спросила:
— Где рабыня Л’Оре?
Вдовствующая супруга бросила на судью злобный взгляд, но не ответила. Она была занята тем, что закладывала щепотку табака под нижнюю губу, прежде чем начать жевать свежий бетель, который на коленях протягивала ей рабыня. В тишине суда её безмолвный вызов звучал громче всяких слов.
Вокруг открытой залы собралась толпа рабынь и детей; они сидели на корточках в самых разных позах, одетые в отрепья. Анна, глядя на эти стриженые головы, была глубоко тронута выражением их лиц. Одна из них, такая же смиренная, бросила вызов великим дамам Дворца, и они едва смели верить, что ей удастся обрести свободу. Все они знали её историю.
Они видели высокомерие и презрение на лицах вдовствующей королевы и её дочери. Они переводили взгляд с них на суровое лицо судьи с тревожным напряжением, явно пораженные её смелостью и пытаясь разгадать её загадочное выражение. Вдовствующая королева открыто бросила судье вызов. Неужели Кхун Тао Ап действительно посмеет?.. В немигающих глазах горела надежда. Ибо каждая из этих бедных, полураздетых женщин знала, что в сердце темной, суровой женщины перед ними живет такое же уважение к правам последнего бедняка, как и к правам самой королевы.
Размеренно и четко судья прочитала вслух письмо, полученное от короля. Когда чтение закончилось, вдова и её дочь приветствовали письмо, трижды пав ниц перед ним.
Затем судья спросила дам:
— Можете ли вы привести какую-либо причину, по которой рабыня Л’Оре не должна получить вольную, если она предложила выплатить полную цену своего выкупа?
Все взгляды толпы, припавшей к земле снаружи павильона, переместились с лица судьи на лицо вдовствующей королевы. Та заговорила с трудом, пытаясь сдержать сотрясавшую её ярость. Всем своим видом она выражала насмешку над судьей:
— Рабыня Л’Оре рождена в неволе. Мы не желаем освобождать Это, так как Оно полезно нашей дочери.
Лицо Кхун Тао Ап стало еще суровее и бесстрастнее. Проигнорировав намеренную грубость, она произнесла медленным, размеренным голосом:
— Законы и обычаи этой страны гласят, что зависимые слуги имеют право на самовыкуп. — И, достав из шкатулки темный свиток Закона, она прочитала:
«В год от Будды тысяча пятьсот пятьдесят седьмой (1013 г. н. э.), в шестой лунный месяц, в пору растущей луны, в день воскресный, Его Величество Барома Бапит, восседая на троне, повелел четырем своим главным министрам составить Приложение к Закону о рабстве. Шестой пункт сего Приложения гласит: «Зависимый слуга, коий не желает более оставаться у своего господина и коий собрал цену своего искупления, настоящим уполномочен предложить сии деньги своему господину с целью самовыкупа. Любой отказ со стороны господина принять деньги и тем самым освободить слугу является противным закону и карается штрафом»».
Вдовствующая королева выкрикнула звонким голосом:
— А что, если каждая рабыня на моей службе принесет мне цену своего выкупа?
Все глаза снова обратились к судье, спокойно сидящей на узкой циновке. Все уши напряглись, чтобы поймать ответ.
— Тогда, госпожа, — произнесла она с резким акцентом, — вы будете обязаны освободить каждую из них. Таков закон.
— И самой прислуживать себе?! — завизжала вдова, больше не контролируя гнев.
Голос судьи был прохладен, как озерная вода:
— Именно так, моя августейшая госпожа, — ответила она с низким поклоном.
Вздох вырвался у толпы, сидевшей за пределами павильона. Чао Чом Манда Унг сильно побледнела и мелко задрожала.
Кхун Тао Ап продолжала всё тем же размеренным тоном, не обращая внимания ни на растущее возбуждение толпы, ни на пылающий гнев королевских дам:
— Зависимая слуга Л’Оре желает стать свободной. Таково желание Кру Яй (Великой Учительницы) — выкупить её, и воля Его Величества — дабы сие было исполнено согласно Закону о рабстве. Посему я объявляю и постановляю, что Л’Оре более не является рабыней Чао Чом Манда Унг, но становится собственностью Кру Яй. Далее я постановляю, что цена её выкупа назначается в сорок тикалей.
Вдовствующая дама злобно посмотрела на Анну:
— Пусть деньги за неё будут выплачены сейчас же, и она навсегда свободна от службы мне.
Анна расстроилась — у неё не было с собой такой суммы. Но судья обратилась прямо к ней, словно мелочность вдовы не заслуживала внимания:
— Отныне вы — хозяйка Л’Оре. Я прикажу подготовить бумаги — дика. Принесите деньги завтра, и всё будет устроено.
— Спасибо! Огромное вам спасибо, — тихо сказала Анна. Она поднялась с пола, колени её одеревенели и подрагивали. Она холодно поклонилась знатным дамам, но те её проигнорировали. Это нисколько не расстроило Анну — её сердце было переполнено радостью, и она вернулась домой по-настоящему счастливой.
На следующий день она снова явилась в суд. Присутствовали только трое судей и несколько надзирательниц — пакумов. Кхун Тао Ап вручила ей дика, дарующую свободу Л’Оре, и приказала одной из надзирательниц пойти с Анной, чтобы проследить за выплатой денег и освобождением рабыни.
И снова Анна прошла через извилистые переулки и вышла на таинственную улицу, упирающуюся в латунную дверь. Её сердце часто билось, когда она толкнула её и вошла внутрь. Рабыня была там, прикованная по-прежнему. Но веранда заброшенного дома была полна людей. Сердце Анны забилось в триумфе: принцесса Бутри и Чао Чом Манда Унг сидели там в окружении сочувствующих им женщин. Они делали вид, что не замечают Анну, но не посмели отсутствовать, чего она так боялась.
Надзирательница была робкой и нерешительной; она так явно опасалась последствий для себя даже при исполнении служебного долга, что Анна в конце концов выступила вперед одна. Она открыла сумочку и достала сорок серебряных монет. Едва она положила их перед вдовой, как разгневанная женщина с презрением отшвырнула их ногой. Монеты покатились по мостовой в разные стороны. Анна не обратила внимания на это ребячество, не сводя глаз с лица женщины. Нехотя вдова отдала приказ отпустить Л’Оре и позволить ей уйти.
Женщина-кузнец, смуглая и грузная, подошла к рабыне и распилила заклепку. Л’Оре была наконец свободна! К изумлению Анны, та не шелохнулась. Когда цепи упали, она просто опустилась на мостовую и лежала неподвижно, сложив руки в мольбе перед своими королевскими мучительницами. Анна шагнула к ней и заговорила, но та не издала ни звука. Казалось, цепи упали с её ног, но не с её разума, оставив её такой же беспомощной, как и прежде.
Еще во время первого разговора с рабыней у Анны мелькнула мысль, что долгое испытание могло помутить рассудок женщины, и даже физическая свобода её не исцелит. Она не могла увести Л’Оре силой, но оставить её там значило бы подвергнуть её ужасному унижению, признать поражение справедливости и убить надежду в сердцах многих. Она прошептала надзирательнице: «В чем дело? Что пошло не так?» Но робкий пакум лишь опустил глаза и не ответил.
Анна была глубоко встревожена. Вокруг неё сталкивались невидимые течения, смысл которых ускользал от неё. Она чувствовала, как часто бывало в гареме, что идет по коварным зыбучим пескам. Королевские особы на веранде оживленно болтали, не глядя ни на простертую рабыню, ни на Анну. Л’Оре лежала как мертвая. Её коричневая спина была выжжена солнцем почти до черноты. Спутанные волосы упали на вытянутые руки. Пока Анна стояла, решив не отступать и не давать себя перехитрить, женщина с ребенком на руках прошла позади неё и едва слышно произнесла:
— Они забрали её ребенка.
Так вот в чем дело! Она не предвидела этого маневра. Королевские дамы спланировали всё умно и злонамеренно. Рабыню они обязаны были отпустить, раз так велел король. Но о ребенке не было сказано ни слова. На лицах толпы, которая росла с каждой минутой, отражались сочувствие и печаль — словно чудо освобождения Л’Оре всё-таки оказалось невозможным. Люди переглядывались. Анна ловила едва слышные вздохи. Затем та же женщина шепнула ей на ухо:
— Вернитесь! Требуйте выкупа для ребенка!
Ничего другого не оставалось. Она пошла обратно, одинокая и печальная, больше чем наполовину уверенная, что дело проиграно. Л’Оре не оставит сына, а Анна не знала, есть ли для него надежда в законе.
Кхун Тао Ап всё еще сидела на своей циновке в суде, когда Анна добралась до неё и изложила суть дела. Судья ничего не сказала, но открыла шкатулку, достала свиток и направилась к дому с латунной дверью. Когда они достигли особняка, сцена была точь-в-точь такой, какой её оставила Анна. Королевские дамы сидели, держа маленькие драгоценные зеркальца и смазывая губы кремом с видом полнейшего безразличия. Л’Оре всё так же лежала перед ними, уткнувшись лицом в камни. При появлении Анны и судьи толпа женщин тревожно подалась вперед; все глаза были прикованы к судье.
Она вежливо поклонилась дамам и развернула темный свиток, чтобы прочитать закон:
— «Если у какой женщины рождаются дети во время её неволи, они также пребудут в рабстве, и она обязана заплатить за их свободу так же, как за свою собственную. Цена младенца на руках — один тикаль, и за каждый год его жизни должно быть выплачено по одному тикалю».
Точные условия этого заявления произвели сильное впечатление на толпу, но ни малейшего — на королевских особ. Множество коробочек для бетеля тут же открылось, и Анне начали совать деньги на выкуп ребенка. Она взяла первые предложенные монеты и положила четыре тикаля перед женщинами на веранде. Те лишь еще усерднее принялись прихорашиваться перед зеркалами. Судья, видя, что они не намерены возвращать ребенка матери, послала одну из надзирательниц за мальчиком.
Через полчаса он уже был в объятиях матери. Она не вскрикнула от удивления или радости, но обратила к небу лицо, которое само было воплощением радости. И мать, и дитя церемонно поклонились великим дамам, которые не удостоили их вниманием. Затем Л’Оре попыталась встать и пойти, и, когда это не сразу получилось, рассмеялась над собственной неловкостью. Заботливые руки помогли ей подняться, и она, прихрамывая и спотыкаясь, пошла прочь, подгоняемая ликующей толпой, во главе которой шествовала судья. Её слабость и трудности при ходьбе не умаляли её сияния. Прижимаясь лицом к лицу сына, она шептала себе и ему:
— Как мы будем счастливы! У нас тоже есть маленький сад в доме твоего отца. Мой Тук будет играть в саду. Он будет ловить бабочек в траве, а я буду смотреть на него весь день напролет.
Стражники у ворот протягивали мальчику цветы, когда Л’Оре и Анна проходили мимо, приговаривая: «Пхутхо ди чай нак на! ди чай нак на!» (Милосердный Будда, мы очень рады! Очень, очень рады!)
Каким-то таинственным образом весть распространилась за пределы Дворца. Не успели Анна, Л’Оре и Тук выйти из ворот по направлению к реке, как их окружила толпа малайцев, индийцев, сиамцев и нескольких китайцев, которые размотали свои кушаки и превратили их в знамена.
Так, под целой армией разноцветных флагов, под крики бегущих по берегам Чаупхраи мужчин, женщин и детей, под взглядами зрителей, толпившихся на палубах своих плавучих домов, Л’Оре и её сын были усажены в лодку, которая повезла их вниз по реке, домой.
На следующий день Найкода Ибрагим зашел к Анне, чтобы вернуть деньги, выплаченные за жену и ребенка, и сказать ей, что имя его сына Тук («Горе») было изменено на «Фри» (Свободный).
Добавить комментарий