Она стояла, выпрямившись и замерев. Ей безумно хотелось обнять его в ответ, но она страшилась, что тогда все прежние усилия пойдут прахом. И всё же их близость была столь сладостна, что у неё не хватало духу оттолкнуть его.
— Управитель… — голос её дрогнул, в горле встал ком. — У нас нет будущего.
— Есть. Позволь мне придумать, как быть, — он прижался щекой к её лицу. От неё исходил теплый, нежный аромат — та сладость, что принадлежала лишь ему одному. Он чуть отстранился, пытаясь отыскать её губы, но она уперлась ладонью ему в грудь и поспешно высвободилась из объятий.
Его руки опустели, и сердце невольно сжалось от тоски. — Что такое? Ты не желаешь меня слушать?
Опустив голову, она медленно отошла в сторону и присела на кушетку. — Мы и прежде терзались этим, всё высчитывали да гадали, а в итоге я всё равно оказалась во дворце! Даже на воле у нас не было выхода, а теперь, когда мне пожаловали высокий титул, надежда и вовсе призрачна, — она подняла на него взгляд. — Сядьте. Сядьте, так будет удобнее говорить.
Он опустился в кресло с изогнутой спинкой, стоящее поодаль, и нахмурил брови: — Ты помнишь то собственноручное предписание государя, что доставил Юй Цзунь?
Она кивнула: — «Пусть и при смерти, а вернуться обязана». Я тогда всё гадала, откуда у Императора такая непреклонность, почему он требовал моего немедленного возвращения в столицу. Позже я подумала, что у этого должен быть какой-то умысел! Вам удалось что-то разузнать?
Он откинулся на спинку кресла и повернул голову. Тонкая кисея на окнах не могла сдержать солнечных лучей, и тысячи золотых пылинок осыпали его фигуру. Лицо его было безмятежным, а тон — равнодушным, словно речь шла о сущих пустяках: — Это происки Императрицы Жунъань. Забавно… Оказывается, даже в моей резиденции есть её люди. Император послушал её наущений и потому так спешил вернуть тебя во дворец. О наших отношениях, похоже, проведали в Запретном городе.
Бу Иньлоу застыла в изумлении: — Как же так?! Но почему же я до сих пор жива и невредима?
— Потому что Императору всё ещё нужно, чтобы я рисковал ради него жизнью, — он усмехнулся, сплел пальцы и прислонил их к переносице, медленно проговорив: — Твое присутствие во дворце — лучшая узда для меня. Погляди сама: теперь ты лакомый кусочек, и каждый норовит использовать тебя в своих расчетах.
Сердце у неё заколотилось, словно боевой барабан. Ничего хорошего в этом не было. Вспоминая теперь «заботу» Императора, она ощутила, как по спине пробежал мороз, вызывая дрожь ужаса. Она крепко сжала край юбки и глубоко вздохнула: — Раз Вы всё знаете, то тем более должны держаться от меня подальше. Разве Вы не боитесь, что Император поймает Вас с поличным?
Сяо Дуо умолк, поджав губы; в глазах его постепенно сгустилась печаль. Император знал подоплеку, но не давал воли гневу, а, напротив, осыпал её милостями — всё ради того, чтобы успокоить его. Это как с резвым скакуном: сколь бы хорош он ни был, его нужно кормить отборным зерном. У государя нет таланта к управлению страной, зато в искусстве манипулировать людьми он преуспел. Огромное наследие предков оказалось в его руках — как передать его потомкам? Полагаться лишь на свои силы, пытаясь навести порядок в перерывах между утехами, — затея заведомо невыполнимая. Потому он и нацелился на него. Иньлоу стала приманкой: она на виду, но недосягаема. Чтобы сохранить её, Сяо Дуо остается лишь покорно склонить голову и усердно трудиться.
Женщины для Императора — дело и важное, и пустячное, всё зависит от настроения. Поначалу он был одержим ею, но, заполучив, понял, что ничего особенного в ней нет. Владея четырьмя морями, он имеет бессчетное множество женщин, сменяющих одна другую. Глупая девчонка, к которой он толком и не прикипел сердцем… Когда интерес угаснет, её просто отложат в сторону. В любом случае, это ему ничего не стоит.
— В записях Палаты усердия за начало прошлого месяца черным по белому написано, что Государь ночевал во дворце Хуэйлуань. Почему же ты до сих пор сохранила целомудрие? — Вот что заботило его превыше всего. — Ты должна ответить мне честно, это крайне важно.
Иньлоу замялась, что-то пробормотала, но, взвесив всё, вынуждена была признаться: — В ту ночь меня подменила Тунъюнь. Император был пьян, разум его помутился, и он ничего не ведал. Тунъюнь, чтобы спасти меня, пошла на этот шаг и вошла в опочивальню под моим именем.
От этих слов его глаза опасно сузились: — Ну и дерзость у вас! Как вы только осмелились провернуть такую подмену прямо у него под носом? Неужели Император ничего не заметил?
Вопрос заставил Иньлоу усомниться. Она ответила уклончиво: — Позже, когда мы виделись… он вел себя совсем не так, как прежде. Не чурался близости, всё норовил распустить руки…
Висок Сяо Дуо нервно дернулся, лицо помрачнело. Он долго молчал, взвешивая услышанное. Похоже, Император принял всё за чистую монету. Мужун Гаогун — человек непостоянный. Если он знает, что женщина принадлежит ему, но не обладает достаточными чарами, удержать монаршую милость будет трудно. Ситуацию ещё можно повернуть в свою пользу.
Поразмыслив, он произнес: — Тунъюнь нужно как можно скорее выслать из дворца. Оставлять её рядом — скрытая угроза. Нет ничего ненадежнее человеческого сердца: сегодня она готова ради тебя жизнь отдать, а завтра вонзит нож в спину. Она слишком много знает. Если однажды её подкупят или у неё самой появится желание взлететь повыше, избавляться от неё будет уже поздно.
Иньлоу, разумеется, воспротивилась: — Она предана мне всей душой! Если я прогоню её сразу, как миновала беда, кем я буду после этого? Я должна найти способ повысить её в ранге. В конце концов, она прислуживала Императору в постели. Если выдать её замуж за кого попало, против её воли, разве это не сломает ей жизнь?
Но он возразил: — Мы можем компенсировать это иначе. Найдем ей мужа с приличным чином, поспособствовать его повышению — дело плёвое. Со временем она получит титул «гаомин» — титулованной дамы. Это будет достойной платой за её службу тебе.
Замысел был хорош, но требовалось согласие самой служанки. Иньлоу опустила голову: — Я понимаю, к чему Вы клоните. Не то чтобы я совсем не знала жизни, но она мне как родная, и я не могу поступить с ней подло. Даже если бы я захотела спросить её об этом, у меня язык не повернется.
Он на мгновение задумался: — Тогда я сам поговорю с ней, когда выкрою время. Если она согласится выйти замуж, я подготовлю для неё богатое приданое, в обиде не оставлю.
Иньлоу поспешно запротестовала: — Нет, не нужно!
С его-то властностью любой разговор будет звучать как приказ. Разве у Тунъюнь хватит духу возразить? Она героически заслонила собой хозяйку от беды, а в итоге окажется под его давлением — как бы не пожалела о содеянном. Иньлоу скривила уголки губ: — Не вмешивайтесь. При случае я сама с ней поговорю. Она замолчала, украдкой взглянула на него и, поколебавшись, всё же решилась: — Я хочу попросить Вас об одной услуге.
Он кивнул: — Говори, о чём?
Она начала нервно теребить платок, медля с ответом, и постепенно залилась краской. Встала, отошла на пару шагов и, стоя к нему спиной, тихо прошептала: — Сафлор [1]во дворце — средство запрещенное, просто так его не достать. Выберите момент и велите Цао Чуньангу принести немного. На всякий случай.
Он опешил, и лишь спустя мгновение до него дошло: она боится, что понесла? Как же меняются мысли, когда девушка становится женщиной… Она стыдливо прятала взгляд, а его сердце в груди гулко застучало. Раньше, когда они были вместе, она часто болтала всякую ерунду, и он лишь смеялся, зная, что это невозможно, и не принимал всерьез. Теперь же, дойдя до этой черты, он словно очнулся от сна. Между ними возникла связь — настоящая, плотская. И разговор о возможном зачатии смешивал в душе невыразимую горечь со сладостью.
Он подошел и взял её за руку: — Вчера я спрашивал Фан Цзитуна. Он сказал, что лекарство, которое я принимал в прошлом, обладает сильной «холодной» природой. Если не прекратить прием, женщине от меня забеременеть крайне сложно.
Ей стало ещё неловче, она пробормотала: — Ну и хорошо… А то я всю ночь переживала.
Он немного помолчал, а затем добавил: — И всё же, я велю прислать сверток позже. За нас с тобой я не тревожусь, а вот за Тунъюнь боязно. В прошлый раз, когда Государь осчастливил её своим визитом, вы приняли какие-то меры?
В то время они во дворце были словно слепые котята, а он находился далеко, в Нанкине — просить помощи было не у кого. Что случилось, то случилось. Как сказала Тунъюнь: «Будем решать проблемы по мере поступления». Кто бы осмелился просить у лекарей отвар, предотвращающий беременность? Иньлоу покачала головой: — Нет. Я всё думала… раз это было всего единожды, беды случиться не должно.
— Раз у нас это было лишь единожды, к чему такая спешка с сафлором? — Он улыбнулся двусмысленно, поглаживая тыльную сторону её ладони, и пальцы его медленно поползли вверх, к локтю. — Вы что же, и об этом шептались? Собрались два неумехи, чтобы просветить друг друга?
Иньлоу смутилась до крайности. Разве можно говорить о таком вслух! К тому же, в первый раз всё было… хуже смерти, никто и объяснить толком не мог, почему так вышло. Она отмахнулась от его руки и взглянула на небо за окном: — Во дворце скоро подадут ужин. Вы здесь уже так долго, не боитесь, что кто-то заметит? Уходите скорее. Раз Император имеет на меня виды, он наверняка приставил шпионов. Здесь столько евнухов и служанок, и далеко не про всех известно, кто чем дышит. Осторожность лишней не бывает.
Но он, напротив, стал лишь настойчивее, льня к ней: — Успокойся, эти люди не посмеют распускать языки. Снаружи я поставил только доверенных лиц. Я так редко выбираюсь к тебе, ничего страшного, если задержусь подольше. — Он склонился ниже, прижимаясь к ней всем телом. — То, что случилось прошлой ночью… Я счастлив. И не боюсь, что ты станешь смеяться надо мной: на самом деле я ничего в этом не смыслил. С моим статусом… мне никогда не доводилось познать это. Я заставил тебя вытерпеть столько боли, и теперь, вспоминая об этом, я раскаиваюсь так, что нутро сводит. Ты всё еще винишь меня?
Раз уж всё было сказано напрямик, и он узнал правду, скрываться больше не имело смысла. Они молодые мужчина и женщина, влюбленные друг в друга — кто смог бы устоять перед зовом сердца? Она поколебалась мгновение, но всё же протянула руки и обняла его за талию, уткнувшись лицом в вышитого питона на его груди. На душе стало спокойно, словно осела дорожная пыль.
Когда человек устал, у него нет сил сопротивляться. Она пробурчала глухо: — Разве я винила Вас? Это Вы винили меня. А я ради Вас жизнью готова пожертвовать. Да что там жизнь в затворничестве — скажите мне уйти в монастырь и стать монахиней, я и глазом не моргну. В день смотра флота Юйвэнь Лянши встретился со мной и заговорил о Вашем положении. Он дурной человек, и я поначалу не хотела его слушать, но, поразмыслив… Пусть у него в каждом слове свой умысел, нельзя не признать: он говорил дело. Раньше я рассуждала как дитя: хотела только быть с Вами, ни на что не оглядываясь. Но так нельзя, это погубило бы Вас. К тому же он сказал, что если я оступлюсь, Вы потеряете доверие Императора, и тогда Вас свергнут, чтобы возвысить Юй Цзуня. Юй Цзунь любит лишь деньги, а алчными людьми легко управлять… Я боялась, что он донесет на Вас. Не говоря уже об остальном — Ваше тело, этот секрет невозможно скрывать вечно, что тогда делать? Я долго думала. Я — никто, песчинка, но Вы на своем посту не имеете права на ошибку. Для меня худшее — это войти в гарем, а для Вас один неверный шаг означает смерть. Стоит ли гадать, что важнее?
Он тяжело выдохнул: — Так я и знал, что ты слишком доверчива. Я ведь не всерьез винил тебя. Просто порой тоска становилась такой невыносимой, что приходилось разбавлять её ненавистью, иначе как выжить? Днем я притворяюсь, что мне всё равно, но ночи мучительны. Я думал разорвать всё раз и навсегда, но потратил столько сил, а в итоге потерпел сокрушительное поражение.
Говоря это, он ласково провел рукой по её гладкому лбу: — Зачесала челку наверх?
В родных краях Иньлоу был обычай: незамужние девицы носят челку, но, выйдя замуж, обязаны соблюдать правила. Неважно, сколь горек был вчерашний день, девичеству пришел конец. Сегодня утром она села перед зеркалом, набрала на гребень масла османтуса и тщательно зачесала волосы назад. Смотрела то так, то эдак — непривычно. Столько лет она пряталась за челкой, словно за ширмой, а теперь, убрав её, чувствовала себя так, будто стоит обнаженной средь бела дня.
Она смущенно повела плечом: — Очень уродливо?
— Нет, — ответил он, касаясь пальцем родинки у неё на переносице. — Так даже красивее.
Она смутилась, взгляд её заметался, но всё же снова остановился на его лице. Они так давно не смотрели друг на друга вблизи, что казалось, будто между ними пролегла пропасть отчуждения. Вглядевшись, она заметила в уголке его глаза крошечную черную точку, размером с игольное ушко, которой раньше не было. Она тихо ахнула: — Это недавно появилось?
Он лукаво усмехнулся: — Да. Это слезная родинка, наплакал.
Она слегка удивилась; губы её улыбались, но на ресницах уже дрожали слезы: — Разве ты плакал?
Он чуть запрокинул голову; веки его покраснели, но он твердо стал отпираться: — Я же не барышня, чтобы чуть что — распускать нюни! С чего бы это?
— Правда? Никогда не плакал? — Она прильнула к его груди, и слезы у неё самой полились ручьем. — А я вот нет, я часто плачу. Порой даже не грустно, а они сами текут. Я говорила Тунъюнь, что плотину в моем Море Слез прорвало, надо бы придумать, как заткнуть брешь.
Он опустил голову, глядя на неё с горькой усмешкой, и поцеловал её в глаза: — Давай я попробую. Я хоть и не из Министерства работ, но кое-что о борьбе с паводками знаю.
Словно дождь прошел и небо прояснилось. Она жадно искала его губы, вкладывая в поцелуй все накопившиеся обиды и горести. Она знала, ему пора уходить. Если он задержится, и слуги принесут ужин, лишние глаза могут заметить неладное. Но она тут же сама себя утешила: он — Великий управитель печати, его присутствие в любом уголке Запретного города законно. Случайный визит не вызовет подозрений, это лишь её собственная совесть нечиста, вот она и боится чужих взглядов.
В их поцелуе слышались сдавленные рыдания, это был самый мучительный поцелуй в их жизни. Она взяла его лицо в ладони, и на этот раз настал её черед ставить условия: — Не ходи часто во дворец Хуэйлуань, не гневи Императора. Ты же знаешь, у всего есть предел. Он считает тебя евнухом, потому и закрывает глаза на многое. Давай держаться в границах его терпения, тихо и незаметно. Мне достаточно знать, что ты думаешь обо мне.
Его руки крепко сжали её в объятиях: — Иньлоу, мне так горько.
Она улыбнулась сквозь слезы: — Не горько. Всё сложилось даже лучше, чем я могла вообразить. То, что он теперь увлекся Иньгэ, для меня лишь благо. Но вот Юйвэнь Лянши замышляет дурное против принцессы, я боюсь, как бы Ваньвань не пала жертвой его обмана. О чем именно вы договорились с Юйвэнь Лянши? Ты собираешься помогать ему?
Он ответил: — То, что я не вставляю палки в колеса — уже величайшая помощь для него. Что касается Принцессы… если представится случай, попроси её трижды подумать, но пусть всё идет своим чередом. У каждого своя судьба. Погляди на нас самих: если бы сейчас кто-то пришел уговаривать нас повернуть назад, был бы в этом толк?
Сказать-то легко, но смотреть, как Принцесса сама идет в расставленные сети, было невыносимо больно. Она хотела обсудить это еще, но на дорожке послышался перестук шагов, дошедший до самой веранды, и голос через окно доложил: — Докладываю Вашей Светлости, прибыла Старшая госпожа Чжао из дворца Цзефэн. «Старшая госпожа Чжао» — так называли Императрицу Жунъань. Поскольку в гареме теперь было две вдовствующие императрицы, евнухи, чтобы различать их, сами придумали это странное прозвание. Она никогда не приходит без причины. Или же она прознала, что Сяо Дуо здесь, и намеренно явилась, чтобы встретиться с ним! Двое в комнате разжали руки. Сяо Дуо опустился в кресло, Иньлоу встала и расправила складки на юбке, спокойно произнеся: — К чему эти доклады? Скорее просите войти!
[1] Сафлор (红花 — Хунхуа): В китайской медицине (и особенно в литературе/сериалах) цветы сафлора считаются средством, вызывающим выкидыш или предотвращающим беременность.
Добавить комментарий