В начале зимы восемнадцатого года правления императора Цзина Великой Чу северные варварские племена вторглись в пограничные земли. Император Чу, Мо Цзинци, мобилизовал трехсоттысячную армию, чтобы изгнать вражеских захватчиков, но потерпел сокрушительное поражение. От трехсот тысяч отборных солдат осталось лишь семьдесят или восемьдесят тысяч, которые в панике бежали с поля боя. В течение одного месяца генералы, охранявшие границы Великой Чу, сдали несколько городов подряд. Армия северян преследовала их вплоть до заставы Цзыцзин на севере страны, и теперь враг находился всего в четырехстах ли от столицы Чу.
В двенадцатом месяце Мо Цзинци назначил генерала Чжэньбэя Лэн Хуая великим генералом по усмирению захватчиков, а старшего сына Лэн Хуая, Лэн Цинъюя, сделал его заместителем, приказав возглавить четырехсоттысячное войско для противостояния врагу. Однако варварские племена севера от природы были свирепы и воинственны, а годы постоянных сражений сделали их чрезвычайно опасными противниками. Даже такой опытный ветеран, прошедший через множество битв, как Лэн Хуай, мог лишь с трудом удерживать оборону. О том, чтобы вернуть потерянные ранее земли, не могло быть и речи. Две армии долгое время противостояли друг другу у заставы Цзыцзин, не уступая ни пяди, и жители Великой Чу пребывали в постоянном страхе и тревоге, проживая дни в ужасе перед будущим.
Многие придворные уже начали намекать на необходимость переноса столицы на юг, в Гуанлин. Мо Цзинци, естественно, ни за что не согласился бы на переезд. Нынешний Юг фактически стал владениями Мо Цзинли. Даже находясь в столице, этот младший брат уже проявлял скрытое неуважение к императору, а если они переберутся на юг, Мо Цзинли, скорее всего, осмелится открыто узурпировать трон.
Но даже при таком решении жизнь Мо Цзинци была несладкой. Одних лишь военных сводок, ежедневно доставляемых к императорскому столу, было достаточно, чтобы вызвать у него мучительную головную боль, не говоря уже о беженцах, бежавших в столицу от войны. Огромные толпы простого люда хлынули в город, но места в столице было мало, и принять столько беженцев было невозможно. Однако, если позволить этим людям умирать от голода, болезней и холода, то народный бунт вспыхнет еще до того, как подоспеют сильные войска северян.
Глядя на гору сложенных перед ним докладов, Мо Цзинци чувствовал, как голова раскалывается от боли. Только в этот момент он был вынужден признать в глубине души, что по способностям он действительно уступает Мо Сюяо. Мо Сюяо мог бы переломить ситуацию в столь отчаянном положении, он же сейчас мог лишь в бешенстве метать громы и молнии, глядя на груду беспорядочных бумаг.
В глубине императорского дворца Лю-гуйфэй сидела у окна, молча глядя на белоснежный снег снаружи. В накидке из меха белой снежной лисы ее холодное лицо казалось высеченным из льда, пробирая до костей своим морозным отчуждением.
Позади нее на мягкой кушетке сидел Тань Цзичжи. Держа в руках теплую грелку и с комфортом устроившись, он вздохнул: — Разве Ваша Светлость Гуйфэй не боится холода? Что интересного в этой белой пелене за окном?
Лю-гуйфэй оглянулась и окинула его холодным взглядом: — Почему вы здесь?
Тань Цзичжи улыбнулся: — Разумеется, чтобы помочь Вашей Светлости.
Лю-гуйфэй холодно усмехнулась, с презрением произнеся: — Помочь мне? Вы всего лишь побитая собака, которую разыскивают в Наньчжао. Какой толк от ваших с Шу Маньлинь планов, пусть даже самых детальных? Стоило Дин-вану и Сюй Цинчэню пошевелить пальцем, как вам осталось лишь поджать хвост и сбежать. Какой козырь у вас остался теперь, без Шу Маньлинь?
Лицо Тань Цзичжи слегка изменилось, в глазах мелькнули гнев и злоба, но он быстро снова улыбнулся: — Неужели Ваша Светлость полагает, что моим единственным козырем была Шу Маньлинь?
Лю-гуйфэй спокойно посмотрела на него: — А разве у вас есть что-то еще? Хотите сказать, что вы потомок императорского рода прошлой династии? Если говорить о потомках, то тот господин Линь Юань действует куда достойнее вас. Столько лет плести интриги и ничего не добиться, и вы еще смеете без стыда заявлять, что хотите помочь мне?
— Заткнись! — Тань Цзичжи пришел в ярость, его лицо исказилось свирепой гримасой. — Кто такой этот Жэнь Цинин? Всего лишь самозванец!
Настоящим сиротой императорского рода прошлой династии был он, он и есть настоящий Линь Юань! А Жэнь Цинин — просто фальшивка, невесть откуда взявшаяся!
Лю-гуйфэй тихо фыркнула и замолчала, но презрение в ее глазах было очевидным. Неужели он думает, что так называемый титул сироты прошлой династии чего-то стоит? Сирота императорского рода, который сгинул почти двести лет назад — причем сгинул из-за того, что народу жилось невыносимо, — попросту не сможет завоевать поддержку и любовь простых людей. Тот Жэнь Цинин, называющий себя Линь Юанем, вероятно, ясно осознал это, поэтому и решил начать с Северных границ. Как только он по-настоящему захватит Поднебесную и объявит о своем происхождении, сопротивление его восхождению на трон будет куда меньше. По сравнению с иноземцами, захватившими Центральную равнину, простой народ и знать, естественно, охотнее примут потомка прошлой династии с благородной кровью.
Заметив презрение Лю-гуйфэй, Тань Цзичжи тяжело задышал, скрывая мрачную злобу во взгляде, но в конце концов все же рассмеялся: — Неужели вам действительно не нужна помощь? Возможно, я мог бы сообщить Лю-гуйфэй одну очень важную новость. Впрочем, если Вашей Светлости это не интересно, тогда забудьте.
Лю-гуйфэй слегка нахмурилась, с неприязнью глядя на Тань Цзичжи, словно раздумывая, стоит ли его новость того, чтобы ее выслушать. Тань Цзичжи, откинувшись на спинку кушетки, усмехнулся: — Вашей Светлости не стоит беспокоиться. Это дело… для вас не обязательно будет плохой новостью.
Лю-гуйфэй прищурилась. «Не обязательно плохая» — значит, вполне может оказаться и плохой. — Говорите.
Тань Цзичжи вскинул бровь и произнес: — Ле-ван купил некое чудесное снадобье в Священных землях Наньцзяна.
Лю-гуйфэй встретила это заявление холодным взглядом, даже не моргнув. Ее безразличное выражение лица словно говорило: «А мне-то какое до этого дело?»
Тань Цзичжи громко рассмеялся, глядя на Лю-гуйфэй: — Мне так нравится этот ваш характер, Ваша Светлость. Ваша холодность и безжалостность просто покоряют сердце.
«Вот почему Дин-ван и не посмотрел на такую женщину», — подумал он. Красива, но холодна, как ледяная статуя, а сердце настолько черствое, что любой мужчина лишь покорится страху, но не любви. То ли дело супруга Дин-вана, которую тот взял в жены: в покое она изящна и нежна, в действии — ослепительна. У нее доброе сердце, но она может быть и жесткой; она может быть мягкой, но и сильной. Выдающиеся способности, преданный муж, высокий статус — и при этом ни капли высокомерия. Вот о такой женщине мечтает каждый мужчина. А кичливая красота и таланты Лю-гуйфэй в глазах мужчины с истинным вкусом ничего не стоят.
Разумеется, вслух он никогда не скажет этого этой гордой женщине. Лю-гуйфэй нахмурилась, глядя на Тань Цзичжи. Ей почему-то показалось, что в его словах скрывалась не только похвала. Но это было неважно: она никогда не воспринимала Тань Цзичжи всерьез, поэтому ее не волновало его мнение о ней.
— Неужели Вашей Светлости правда не интересно, что купил Ле-ван? Или… может быть, вы не хотите знать, для кого предназначено это приобретение? — усмехнулся Тань Цзичжи.
Сердце Лю-гуйфэй дрогнуло, но она продолжала спокойно смотреть на собеседника.
Тань Цзичжи прекрасно знал ее и понимал, что уже разжег ее любопытство. Не став больше таиться, он улыбнулся: — Верно, все именно так, как вы подумали. Это для того, кто сидит в Императорском кабинете. Более того, смею предположить, что снадобье применяют уже около месяца.
Лю-гуйфэй нахмурилась: — Император не жалуется на здоровье.
— Разумеется, не жалуется, — рассмеялся Тань Цзичжи. — Напротив, он чувствует себя превосходно. Но стоит только прекратить прием лекарства или принимать его слишком долго, как Его Величеству придется хлебнуть горя. Запасов там изначально было немало, но после того как принцесса Аньси взошла на трон, Священные земли подняли мятеж, и, уж не знаю как, но пожар превратил все их владения в выжженную пустошь. Снадобья, естественно, тоже больше нет… Того, что осталось в руках у Мо Цзинли, хватит от силы на полгода.
Лю-гуйфэй нахмурилась, погрузившись в раздумья, и спустя мгновение спросила: — Чего вы хотите?
Тань Цзичжи едва заметно улыбнулся: — Того, чего я хочу… боюсь, сейчас Ваша Светлость дать мне не в силах. Почему бы не отложить этот разговор до тех пор, пока вы не сможете расплатиться?
Гуйфэй опустила глаза, скрывая промелькнувший в них суровый блеск и намерение убить, и равнодушно произнесла: — Хорошо. Если это будет в моих силах, я соглашусь. Но что вы можете сделать для меня сейчас?
Тань Цзичжи усмехнулся: — Как-никак, я провел подле Мо Цзинци больше десяти лет. Никто в этом мире лучше меня не знает, что и когда он предпримет. Разве… этого недостаточно? Неужели Лю-гуйфэй не хочет узнать, кто является его настоящими доверенными лицами? И еще… я могу помочь вам справиться с Ле-ваном.
Взгляд Лю-гуйфэй дрогнул, и, выждав немного, она кивнула: — Договорились. Надеюсь, вы меня не разочаруете.
— Вашей Светлости остается лишь наблюдать, — улыбнулся Тань Цзичжи.
Девятнадцатый год правления императора Цзина определенно можно было назвать худшим годом за все столетие с момента основания Великой Чу. Еще не закончились новогодние праздники, как с границы пришли вести о сокрушительном поражении Лэн Хуая и просьба о подмоге. Стоит помнить, что застава Цзыцзин находится менее чем в четырехстах ли от столицы. На быстром скакуне это расстояние можно преодолеть за один день. Если поражения продолжатся, враг окажется у стен столицы в мгновение ока. К тому же, едва получив письмо с просьбой о помощи от Лэн Хуая, Мо Цзинци слёг с болезнью.
Хотя он через силу продолжал выходить к двору, любой зрячий, взглянув на его восково-желтое лицо и увядший дух, мог понять, что Император тяжело болен. Наложение этих двух бед друг на друга заставляло людей чувствовать полную безнадежность, словно дни Великой Чу были сочтены. С огромным трудом Мо Цзинци отдал приказы о сборе подкрепления и провианта для Лэн Хуая, после чего окончательно слёг в постель и больше не вставал.
В опочивальне появились Вдовствующая императрица, которая уже давно постилась, молилась Будде и не вмешивалась в мирские дела, и Императрица, что всё это время болела за закрытыми дверями. Также в комнате ожидали Ле-ван, Лю-гуйфэй, канцлер Лю и несколько князей из императорского рода.
Когда лекарь закончил щупать пульс, Вдовствующая императрица тревожно спросила: — Лекарь, что же все-таки происходит со здоровьем Императора?
Лекарь, проводивший диагностику, нахмурился и почтительно ответил: — Кажется, Император принимал некие вредные для организма препараты… В сочетании с ежедневным переутомлением это привело к тому, что его здоровье рухнуло в одночасье.
Вдовствующая императрица резко поднялась: — Что значит вредные препараты?! Кто-то отравил Императора?
Лекарь поспешно затряс головой: — Молю о прощении, Вдовствующая императрица, вы неправильно поняли. Ваш покорный слуга имел в виду… что Император, похоже, принимал некие запрещенные вещества. Именно поэтому… поэтому и навредил своему здоровью.
Выражения лиц присутствующих в опочивальне тут же изменились, став какими-то странными. Под «запрещенными веществами» лекарь, скорее всего, подразумевал порошок «Пяти камней» или какие-то сильные средства для поднятия тонуса. В истории действительно были династии, где употребление порошка «Пяти камней» входило в моду, но начиная с прошлой династии и вплоть до Великой Чу он был внесен в список запрещенных средств. Если слухи просочатся наружу, Император и императорская семья полностью потеряют лицо.
— Император! Ты совсем выжил из ума! — Вдовствующая императрица с ненавистью уставилась на сына, лежащего на кровати.
Хотя она любила этого сына меньше, чем младшего, она вовсе не желала ему смерти. Видя его сейчас таким больным и беспомощным, она чувствовала лишь досаду от того, что он не оправдал ожиданий.
Мо Цзинци открыл рот и, сдерживая мучительную боль, словно тысячи муравьев грызли его изнутри, нахмурился: — Я не…
Он знал, что никто ему не поверит, потому что его нынешние симптомы действительно напоминали зависимость от порошка «Пяти камней». Но он знал, какой эффект дает этот порошок, и мог с уверенностью сказать, что никогда не принимал подобных запрещенных средств.
Взгляд Мо Цзинци упал на стоящего в стороне Мо Цзинли. Внезапно о чем-то вспомнив, он вперил в брата свирепый взгляд.
Разве мог Мо Цзинли не заметить этого взгляда? Он шагнул вперед, и на его всегда суровом лице проступила едва уловимая улыбка: — Императорский брат, у тебя будут какие-то распоряжения?
— Ты… это ты… — В глазах Мо Цзинци эта полуулыбка выглядела как провокация и торжество. Указывая на Мо Цзинли пальцем, он с трудом выдавил эти слова, задыхаясь.
Однако Мо Цзинли ничуть не испугался того, что его заговор раскрыт, и по-прежнему почтительно произнес: — О чем говорит императорский брат? Твой подданный брат не понимает.
Канцлер Лю, стоявший в стороне, уже давно готовился к атаке и не собирался упускать такой шанс. Он шагнул вперед и заявил: — Ваше Высочество Ле-ван, смысл слов Императора ясен: это вы подсунули Его Величеству запрещенное зелье!
Мо Цзинци взглянул на канцлера Лю и кивнул, явно соглашаясь с его словами. Канцлер Лю, почувствовав прилив уверенности, указал на Мо Цзинли и грозно крикнул: — Ле-ван, какая дерзость!
— Попридержи язык! — резко оборвала его Вдовствующая императрица. Она окинула канцлера Лю ледяным взглядом. — Ле-ван и Император — родные братья. Разве стал бы он вредить Его Величеству? Сейчас, когда враг у ворот, ты, будучи канцлером, вместо того чтобы всецело помогать государю, сеешь раздор между братьями. Знаешь ли ты, какой кары заслуживаешь?
Канцлер Лю нахмурился: — Докладываю Вдовствующей императрице: такова воля самого Императора. Пусть прямых доказательств пока нет, но покушение на жизнь государя — тяжкое преступление. Разве не следует сначала взять Ле-вана под стражу, а уж потом проводить расследование?
Со слезами на глазах Вдовствующая императрица посмотрела на Мо Цзинци: — Император, ты и вправду так считаешь? Ты думаешь, что Ли-эр хотел погубить тебя? Без единого доказательства ты подозреваешь родного брата. Может, ты хочешь и меня, свою мать, бросить в темницу?
Мо Цзинли шагнул вперед: — Императорский брат, будь проницателен. У твоего подданного брата никогда не было злого умысла против тебя. Если императорский брат не верит мне, то просто прикажи казнить меня.
Мо Цзинци с ненавистью смотрел на Мо Цзинли. Его взгляд говорил о том, что он готов изрезать брата на тысячи кусков, но сейчас он не мог вымолвить ни слова. Казалось, что его кости и плоть грызут бесчисленные муравьи. Если бы он не дорожил так сильно своим достоинством, то уже катался бы по кровати, воя от боли.
Его губы задрожали, и Мо Цзинци выдавил несколько слов: — Вон! Пошли все вон!
Все остолбенели. Канцлер Лю с тревогой посмотрел на Императора. Сейчас был самый подходящий момент, чтобы развить успех и схватить Ле-вана.
Но Император уже отдал приказ, и остальные, естественно, не могли оставаться. Вдовствующая императрица встала: — Что ж, поправляйся, Император. Я возвращаюсь к себе.
Она вышла первой, и остальным пришлось последовать ее примеру. Мо Цзинли шел последним. Оглянувшись на лежащего в постели брата*, он скривил губы в жутковатой улыбке.
Вернувшись во дворец Чжандэ, Мо Цзинли почтительно обратился к Вдовствующей императрице: — Матушка, сын благодарит вас…
— Пак!
Он не успел договорить, как звонкая и жестокая пощечина обожгла его лицо. Мо Цзинли умолк и поднял глаза на мать. Взгляд Вдовствующей императрицы был холоден, но полон скорби и разочарования.
— Ли-эр! Как ты посмел?! Как у тебя хватило наглости дать Ци-эру такое страшное снадобье? Он твой родной брат! У тебя есть хоть капля человечности?
Мо Цзинли попытался объясниться: — Матушка, ваш сын…
Вдовствующая императрица холодно махнула рукой: — Не нужно оправданий! Я еще не выжила из ума от старости!
Мо Цзинли опустил руку, которой прикрывал щеку. Пощечина была отнюдь не символической: на его лице мгновенно вздулись красные следы от пальцев. Перестав юлить, он холодно произнес: — Матушка права. Это я его отравил, и что с того? Матушка, как и тот старик по фамилии Лю, тоже хочет запереть меня в темницу?
Хотя Вдовствующая императрица уже знала, что это дело рук Мо Цзинли, услышав признание из его собственных уст, она не смогла сдержать эмоций, и старые слезы ручьем полились по ее щекам. Ее лицо, за которым она всегда так тщательно ухаживала, в одно мгновение постарело более чем на десять лет. Сидя на роскошном троне с фениксами, она не могла остановить рыдания: — Какой грех! Как я могла родить двух таких негодяев?! Как мне смотреть в глаза покойному Императору? Как мне оправдаться перед предками рода Мо?
Мо Цзинли холодно наблюдал за рыдающей матерью, не испытывая ни капли вины. Ведь тем, кто изначально пробудил в нем амбиции, был не кто иной, как сама плачущая перед ним Вдовствующая императрица. Лишь потому, что она была недовольна тем, что брат-Император постепенно выходил из-под ее контроля, она захотела свергнуть его и посадить на трон младшего сына. Борьба за трон испокон веков сопровождалась кровавыми дождями и горами костей, так почему теперь она винит его в жестокости? Жаль лишь, что выпущенную стрелу уже не вернуть: с того момента, как зародились его амбиции, им с Мо Цзинци было суждено сойтись в смертельной схватке.
— Ли-эр… Ци-эр — твой родной брат. Дай ему противоядие. Я защищу тебя, — наконец, устав плакать, хриплым голосом произнесла Вдовствующая императрица.
Губы Мо Цзинли скривились в саркастической усмешке: — Матушка, просидев больше десяти лет в статусе Вдовствующей императрицы, вы стали еще наивнее, чем раньше.
Вдовствующая императрица замерла, холодно глядя на сына, который был так знаком, но в то же время так чужд ей, словно она его вовсе не знала.
Мо Цзинли равнодушно продолжил: — Не говоря уже о том, что у меня нет противоядия, даже если бы оно было… я бы его не дал. Матушка всерьез полагает, что если Мо Цзинци поправится, он пощадит меня?
Вдовствующую императрицу затрясло от его бессердечных слов. Она указала на Мо Цзинли пальцем и в гневе выкрикнула: — Ты… ты животное! Ты… Всю жизнь она боролась за власть и выгоду, но теперь, когда ей перевалило за шестьдесят, она по-настоящему устала. Она надеялась лишь на то, что оба сына будут жить в мире и безопасности. Но почему на закате лет она вынуждена смотреть, как они убивают друг друга? Неужели это… карма?
Мо Цзинли безразлично усмехнулся: — Раз так, почему же матушка ранее не пошла на поводу у старика по фамилии Лю и не приказала схватить меня? Разве в глазах матушки нет вещей поважнее собственного сына?
Вдовствующая императрица молча указывала на него пальцем, не находя слов. Верно… в ее сердце всегда было нечто важнее сына — власть. Если Ци-эр уже не жилец, то с Ли-эром ничего не должно случиться. Иначе, если с Ци-эром случится беда, на трон взойдет один из двух сыновей, рожденных Лю-гуйфэй. Вдовствующая императрица всегда враждовала с Лю-гуйфэй и семьей Лю. Если сын Лю-гуйфэй станет императором, что хорошего это ей принесет? Хоть статус Великой вдовствующей императрицы и почётен, бабушке далеко до родной матери, тем более что сыновья Лю-гуйфэй с ней не близки. Но даже при всем этом, это не значило, что она хотела позволить младшему сыну убить старшего.
— Ты… — глядя на мрачное лицо сына, она поняла, что не знает, что сказать.
Мо Цзинли вскинул бровь: — Матушка, можете быть спокойны, я не убью его. В конце концов, он все же мой императорский брат, не так ли?
Конечно, он не убьет Мо Цзинци. Он хочет, чтобы тот лежал в кровати, не в силах пошевелиться, и смотрел, как сам Мо Цзинли держит в руках огромную власть и даже правит Поднебесной.
И что еще важнее… он не мог позволить Мо Цзинци умереть слишком внезапно. Хотя Мо Сюяо и заявил о разрыве отношений с Великой Чу, Мо Цзинли не был уверен, что в случае смерти Мо Цзинци тот не использует это как предлог для вторжения. С самого начала и до конца Мо Цзинли никогда не верил, что у Мо Сюяо нет амбиций. Ему просто не хватало повода для их осуществления!
Добавить комментарий