Вечер. Офис Главного командования. Военные дела на передовой не терпят отлагательств. Юй Чансюань обработал несколько срочных донесений и приказал секретарю отправить важные приказы. Адъютант внес ужин. Но Юй Чансюань, проработавший весь день, не испытывал аппетита. Он махнул рукой, отправляя секретарей и советников поесть, а сам обратился к адъютанту У Цзосяо: — Пусть войдет Начальник Гу.
У Цзосяо вышел и вскоре вернулся с Гу Жуйтуном, после чего плотно закрыл дверь кабинета, оставив их наедине. Юй Чансюань сидел за столом и спросил прямо: — Пожар в доме Е — это поджог или несчастный случай?
Гу Жуйтун ответил уклончиво: — Я сказал барышне Е, что это был несчастный случай.
Юй Чансюань пристально посмотрел на него: — Кто это сделал?
Гу Жуйтун молчал. На его лице отразилось затруднение. Видя его реакцию, Чансюань холодно хмыкнул: — Неужели какая-то «большая шишка» решила усложнить жизнь простой девушке? Семья Му? Семья Чу? Или семья Тао? Или, может, банда «Драконий филин» с острова Синьпин решила пошалить в Цзиньлине?
Его голос стал угрожающим: — Неважно, кто это. Я хочу, чтобы он сдох без…
— Командир! — резко перебил его Гу Жуйтун.
Юй Чансюань поднял глаза. Под черными как смоль волосами его взгляд был острым и пронзительным, как лезвие. Его красивое лицо стало холодным, на нем проступила жесткость и суровость, которых раньше не было. Он сидел неподвижно, сверля взглядом колеблющегося Гу Жуйтуна. Чеканя каждое слово, он спросил: — Говори ясно. Кто это сделал?
…
Е Пинцзюнь снова проснулась. Она была в полудреме, но заметила, что за окном уже стемнело. Она повернула голову на подушке. У кровати дежурили несколько медсестер в белых халатах. Заметив, что она открыла глаза, одна из медсестер с улыбкой наклонилась: — Барышня Е, как вы себя чувствуете? Ничего не болит?
Пинцзюнь покачала головой. Медсестра потрогала её лоб и сказала коллеге: — Жар еще есть. Измерьте температуру и давление, я позову доктора Дая. Медсестры засуетились вокруг неё, как фонарики на карусели. Пока ей мерили температуру, Пинцзюнь тихо спросила: — Где я?
Медсестра улыбнулась: — Вы в Главном штабе армии.
Пинцзюнь тихонько вздохнула. На лбу выступила испарина. Она хотела задать еще вопрос, но промолчала. Медсестра, которая днем видела, как Командир на руках вносил эту женщину с выражением невероятной заботы на лице, прекрасно понимала, кто лежит перед ней. Поэтому она добавила с улыбкой: — Это комната Генерала Юй.
Услышав это, сердце Пинцзюнь мгновенно расслабилось. Тревога ушла. Она почувствовала себя в полной безопасности. Уголки её губ медленно поползли вверх, превращаясь в слабую улыбку. Она закрыла глаза, откидываясь на подушки.
— Барышня Е, вам что-нибудь нужно? — спросила медсестра.
Пинцзюнь медленно покачала головой. Влажные от пота волосы прилипли к вискам. Жар еще не спал, но напряжение, в котором она жила последние дни, наконец отпустило её.
— Ничего, — прошептала она устало. — Я просто очень устала. Хочу еще поспать.
Когда Юй Чансюань вошел, она еще не проснулась.
В комнате горела лишь одна маленькая настольная лампа, свет был тусклым. Медсестры, увидев вошедшего, поспешно встали, собираясь поприветствовать его по уставу. Но Юй Чансюань жестом приказал им соблюдать тишину. Медсестры были сообразительными: видя, что Командир подошел к постели больной, они тихо вышли из комнаты.
Юй Чансюань наклонился над спящей Пинцзюнь. Она спала очень спокойно. Он хорошо знал её привычки во сне: она все так же лежала немного на боку, правая рука покоилась на подушке, пальцы слегка сжаты в кулак, словно пытаясь что-то удержать. Он накрыл её руку своей ладонью. Её рука была мягкой, теплой и нежной, словно без костей. Тонкие пальцы казались такими хрупкими, что могли сломаться от одного прикосновения. Он поднес её ладонь к своему лицу. Тепло её ладони коснулось его кожи — это было самое нежное прикосновение, подобное прикосновению младенца. Тихим, едва слышным голосом он позвал: — Пинцзюнь.
Она спала глубоко, в забытьи, и лишь пробормотала во сне: «Мгм…». Веки её были тяжелыми, она не могла их открыть. Он медленно опустил голову, уткнувшись лицом в изгиб её шеи и щеки, и начал нежно целовать её. Желтый свет лампы озарял комнату, отбрасывая пятнистые тени на старинную мебель из фиолетового сандала, на черные деревянные решетки окон и белые стены. Он низко склонил голову, и его лицо утонуло в тени, скрывая выражение его глаз.
Когда Пинцзюнь проснулась снова, было уже утро следующего дня. Жар полностью спал, лишь на лбу выступила тонкая испарина. Ей было тепло и уютно. Только сейчас она обнаружила, что лежит в чьих-то объятиях. Она подняла глаза. Он все еще спал. Между его мужественными бровями залегла тень глубокой усталости. Он даже не снял верхнюю одежду — на нем все еще был военный китель. Яркие петлицы на воротнике слепили глаза, а жесткие пуговицы на рукаве давили ей на плечо.
Эта встреча казалась чем-то нереальным, словно прошла целая жизнь.
Она слегка пошевелилась. Он, с детства привыкший к армейской жизни, спал чутко и проснулся мгновенно. Увидев, что она лежит с открытыми глазами и молча смотрит на него, он улыбнулся: — Надо же, я проснулся позже тебя.
Она продолжала молчать, просто глядя на него. Он выдержал этот долгий взгляд и усмехнулся: — Что такое? Ты не узнаешь меня?
Пинцзюнь медленно протянула руку. Она коснулась кончиками пальцев его густых бровей. Медленно провела по изгибу брови, затем скользнула вниз по высокой прямой переносице.
— Я узнаю тебя.
Едва она произнесла это, её глаза покраснели.
— Что случилось? — встревоженно спросил он.
Ресницы Пинцзюнь дрогнули, и слезы беззвучно покатились по щекам. Она всхлипнула: — У меня больше нет мамы.
Взгляд Юй Чансюаня замер. Он протянул руку и крепко прижал её к своей груди. Низким голосом он произнес: — Теперь у тебя есть я. Я буду заботиться о тебе всю жизнь.
Его голос был полон глубокой нежности. Они двое прошли через столько испытаний, через столько изгибов судьбы… И теперь, когда они наконец могут вот так спокойно быть вместе, все прошлые обиды кажутся неважными по сравнению с теплом этого момента.
Пинцзюнь посмотрела на него сквозь слезы и тихо спросила: — Ты сейчас… больше не винишь меня?
Он знал, о чем она спрашивает. Но он лишь слабо улыбнулся, наклонился к её уху и прошептал: — Я так скучал по тебе. Дай мне тебя обнять.
Он протянул руки и заключил её в объятия. Глаза Пинцзюнь снова увлажнились от нахлынувшего тепла. Она беззвучно всхлипнула. Но тут он вдруг произнес полушутя-полусерьезно: — Ну-ну, «пока стоят зеленые горы, дрова найдутся». Ты должна родить мне еще одного, чтобы возместить убытки.
Пинцзюнь мгновенно вспыхнула. Она с силой оттолкнула его. Юй Чансюань, воспользовавшись моментом, положил ладонь ей на лоб, проверяя температуру.
— Наконец-то жар спал, — улыбнулся он. — Мне скоро нужно идти заниматься военными делами. А ты сегодня лежи и не двигайся. Здесь не Цзиньлинь, климат суровый. Вчера выпал снег, снаружи очень холодно.
Она кивнула и указала пальцем на окно: — Снег идет.
Юй Чансюань посмотрел туда, куда она указывала, и рассмеялся: — Это не снег. Это цветы груши во дворе. Она присмотрелась: и правда, ветер гнал к окну несколько белоснежных лепестков.
Юй Чансюань заметил, что она засмотрелась. Маленькая лампа у кровати горела всю ночь, но теперь, при дневном свете, её сияние померкло. В спальне было тихо. Глядя на эту картину, он вдруг тихо продекламировал: — Вспомнилась мне строчка, которую я учил в детстве: «Едва затеплил лампу я, как дождь забарабанил по грушам, и наглухо закрыты двери».
Она удивленно обернулась: — Ты помнишь стихи, которые учил в детстве?
Юй Чансюань усмехнулся: — Вообще-то я не помнил. Кому нужна эта нудная писанина? Но отец всыпал мне за неё тридцать ударов линейкой по ладоням, вот я и запомнил намертво. Он предался воспоминаниям и рассмеялся: — Мой дед тогда был еще жив. Видя, как отец меня бьет, он жалел меня. Он стучал тростью по полу и ругал отца: «Нам, семье Юй, достаточно помнить десять слов: «Обернуть труп лошадиной шкурой, размазать печень и мозги по земле». Зачем ему эти груши и закрытые двери? Он что, на имперский экзамен собрался?!»
От этих жестоких слов сердце Пинцзюнь замерло от страха. Она поспешно прикрыла ему рот ладонью: — Амитабха! Хватит, хватит! Лучше уж помни про «дождь, бьющий по цветам груши».
Он рассмеялся. Подавшись вперед, он поцеловал её ладонь, которой она закрывала ему рот. Она покраснела. Он снова подался вперед, пытаясь поцеловать её в шею. Пинцзюнь залилась краской и юркнула под одеяло, прячась: — Не балуйся! У тебя же военные дела, иди скорее.
Юй Чансюань видел, что цвет её лица стал намного лучше, чем вчера. Он знал, как тяжело ей было все эти месяцы, сколько горя накопилось в её душе. Видя, что она наконец-то улыбается, он, изголодавшийся по ней за время разлуки, не хотел её отпускать. Он со смехом начал стягивать с неё одеяло: — Снаружи так холодно… Я полежу еще немного.
Пинцзюнь пыталась вытолкать его из кровати. Юй Чансюань рассмеялся: — Я вспомнил еще одну строчку! Вот эта мне нравится, отец за неё не бил, я её с одного взгляда запомнил.
— Какую? — с любопытством спросила Пинцзюнь.
Он хитро улыбнулся: — «Коротка весенняя ночь, солнце встало высоко; с той поры Император забыл об утренних делах»[1].
Пинцзюнь вспыхнула до корней волос и прошептала: — Тьфу на тебя! Ты… ты правда «не можешь выплюнуть слоновую кость»
Едва она это сказала, он бросился вперед и сгреб красную от смущения Пинцзюнь в охапку вместе с одеялом. Пока они смеялись и возились, в дверь постучали. Голос адъютанта У Цзосяо прервал идиллию: — Командир! Прибыл командир дивизии Ян. Он ждет в оперативном зале.
Юй Чансюань был в полном унынии. Он бессильно плюхнулся обратно на кровать, уставился в потолок и долго молчал, изображая вселенскую скорбь. Пинцзюнь, видя этот спектакль, не выдержала: — Вставай же скорее.
Юй Чансюань с надеждой спросил: — Как думаешь, если я не буду подавать голоса, он уйдет?
Пинцзюнь не сдержала смеха. Она начала толкать его изо всех сил: — Иди, иди уже! Хватит тут валять дурака.
Снаружи снова постучали — Тук-тук-тук! Юй Чансюань рявкнул на дверь: — Слышу я! Чего долбишься?!
Голос У Цзосяо из-за двери прозвучал на редкость уверенно и нагло: — Так я боялся, что Командир притворится глухим! Не в первый раз же такое вытворяете!
Пинцзюнь опустила голову, пряча улыбку. Юй Чансюаню ничего не оставалось, кроме как с неохотой встать с кровати. Он ушел в ванную умыться, а вскоре вышел уже собранный. Видя, что Пинцзюнь сидит, прислонившись к изголовью, он сказал: — Ну, я пошел. Вечером вернусь к тебе. Снаружи дежурят ординарцы, если что-то понадобится — просто крикни.
Пинцзюнь кивнула. Он вышел из комнаты. Едва дверь закрылась, она услышала его голос, удаляющийся по коридору. Тон был явно ворчливый: — «Стучу-стучу»… Смотри у меня, я тебе потом пальцы отрублю за этот стук! У Цзосяо что-то со смехом ответил, но слов было уже не разобрать.
Пинцзюнь осталась одна. Она откинулась на подушки, слушая, как стихают его шаги. Повернув голову к окну, она увидела несколько грушевых деревьев во дворе. Ветки гнулись под тяжестью пышного цветения, а сверху лежала тонкая шапка снега. Белая парча аромата, драгоценные цветы в снегу.
Пинцзюнь завороженно смотрела на это дерево в цвету. Спустя долгое время на её губах появилась легкая, спокойная улыбка.
…
Начало июня. Случилось невероятное. Северный военачальник Сяо Бэйчэнь и Южный генерал Юй Чансюань, которые еще недавно готовы были глотки друг другу перегрызть, теперь пили вино и веселились, называя друг друга «Третий брат» и «Пятый брат». Они одним смехом стерли старую вражду. Общественность и иностранная пресса были в шоке. Но для простых людей это было великое счастье — наступил мир.
После заключения мирного договора армия Сяо отступила к заставе Хуянгуань. Армия Юй оставила основные силы в ущелье Сянпинкоу. Юй Чансюань был повышен до Командующего 9-м военным округом и получил звание Генерал-лейтенанта.
Он занял стратегически важный город Сянпинкоу. На Севере он сдерживал клан Сяо, создавая паритет сил. На Юге он держал в кулаке военную мощь, наводя ужас на правительство в Цзиньлине. Благодаря этому семьи Му и Тао, хоть и расправили крылья в столице, теперь не смели действовать опрометчиво против семьи Юй! После перемирия хаос междоусобных войн утих. Милитаристы Сяо и правительство Цзиньлиня вступили в редкий период мира. По сути, это была ситуация «Два тигра на одной горе», но поскольку ни один не мог уничтожить другого, им пришлось сосуществовать. Солдаты в Сянпинкоу и на заставе Хуян начали отдыхать и восстанавливать силы. Ходили даже слухи, что на передовой солдаты двух армий, сидя в своих окопах, перекрикивались друг с другом, обмениваясь шутками и руганью, но уже без злобы.
[1] Стих про Императора (Бо Цзюйи): Это из «Песни о вечной скорби» про Императора Сюань-цзуна и красавицу Ян Гуйфэй. Император так любил наложницу, что перестал править страной.
Добавить комментарий