К тому времени, когда я вышла из леса, солнце уже село, а мои колени дрожали. Руки, затекшие от того, что я часами сжимала ноги оленя, окончательно онемели еще несколько миль назад. Даже тепло туши не могло защитить от сгущающегося холода.
Мир окрасился в глубокие синие тона, прорезаемые лишь полосками маслянисто-желтого света, пробивавшегося сквозь закрытые ставни нашей ветхой лачуги. Казалось, я иду сквозь живую картину — мимолетное мгновение тишины перед тем, как синева окончательно сменится глухой чернотой.
Пока я тащилась по тропе, подгоняемая лишь головокружительным чувством голода, голоса сестер долетели мне навстречу. Мне не нужно было разбирать слова, чтобы понять: скорее всего, они болтали о каком-нибудь молодом человеке или о лентах, присмотренных в деревне в то время, когда им следовало бы колоть дрова. Но я все равно невольно улыбнулась.
Я оббила сапоги о каменный порог, стряхивая снег. Кусочки льда отлетели от серых камней, обнажив стершиеся обережные знаки, вырезанные вокруг входа. Когда-то мой отец убедил заезжего шарлатана вырезать эти символы против зла фейри в обмен на одну из своих деревянных работ. Отец так мало мог для нас сделать, что у меня не хватило духу сказать ему: эти письмена бесполезны… и, несомненно, фальшивы.
Смертные не владели магией, не обладали превосходящей силой или скоростью фейри или Высших Фэ. Тот человек, заявлявший, будто в его жилах течет толика крови Высших Фэ, просто вырезал завитки и руны вокруг двери и окон, пробормотал несколько бессмысленных слов и отправился восвояси.
Я дернула деревянную дверь; промерзшая железная ручка ужалила кожу, точно гадюка. Тепло и свет ослепили меня.
— Фейра! — тихий возглас Элейн коснулся моих ушей.
Я заморгала, привыкая к яркому огню, и увидела перед собой среднюю сестру. Хотя она куталась в поношенное одеяло, ее золотисто-каштановые волосы — такие были у нас троих — были идеально уложены. Восемь лет нищеты не лишили ее желания выглядеть прелестно.
— Где ты это взяла? — скрытый голод превратил ее слова в острую сталь, что в последние недели стало слишком привычным.
Ни слова о крови на мне. Я давно оставила надежду, что они заметят, вернулась ли я вообще из леса. По крайней мере, пока они снова не проголодаются. Впрочем, мать не заставляла их давать никаких клятв у своего смертного одра.
Я сделала успокаивающий вдох и сбросила олениху с плеч. Она с глухим стуком упала на деревянный стол, заставив подпрыгнуть керамическую кружку на другом конце.
— А как ты думаешь, где? — мой голос охрип, каждое слово обжигало горло.
Отец и Неста все еще молча грели руки у очага; старшая сестра, как обычно, игнорировала его. Я стянула волчью шкуру с туши оленя и, сняв сапоги и пристроив их у двери, повернулась к Элейн. Ее карие глаза — глаза моего отца — были прикованы к добыче.
— Тебе долго ее разделывать?
Мне. Ни ей, ни остальным. Я ни разу не видела их рук в липкой крови или шерсти. Я научилась свежевать и готовить добычу только благодаря наставлениям других людей. Элейн прижала руку к животу, который, вероятно, был таким же пустым и ноющим, как мой собственный. Не то чтобы Элейн была жестокой. Она не походила на Несту, которая, казалось, родилась с презрительной миной на лице. Просто Элейн порой… не понимала очевидных вещей. Не по злобе она не предлагала помощь; ей просто в голову не приходило, что она способна запачкать руки. Я так и не смогла решить: то ли она действительно не понимает, что мы нищие, то ли просто отказывается это принимать. И все же это не мешало мне покупать ей семена для цветочного сада, за которым она ухаживала в теплое время года, — всякий раз, когда я могла себе это позволить.
И это не помешало ей купить мне три маленькие жестянки с краской — красной, желтой и синей — тем самым летом, когда мне хватило денег на рябиновую стрелу. Это был единственный подарок, который она когда-либо мне сделала, и наш дом до сих пор хранил его следы, пусть даже краска теперь поблекла и осыпалась: крошечные лозы и цветы вдоль окон и порогов, маленькие язычки пламени на камнях очага. Каждую свободную минуту того урожайного лета я тратила на то, чтобы украсить наш дом цветом, порой пряча рисунки внутри ящиков, за истертыми занавесками, под стульями и столом.
С тех пор у нас не было ни одного такого легкого лета.
— Фейра, — раздался густой голос отца от огня. Его темная борода была аккуратно подстрижена, лицо — безупречно чистым, как и у моих сестер. — Какая удача сегодня… принести нам такой пир.
Сидевшая рядом с ним Неста фыркнула. Ничего удивительного. Любая похвала в чьей-либо адрес — мой, Элейн или других жителей деревни — обычно вызывала у нее лишь пренебрежение. И любое слово отца обычно заканчивалось ее насмешкой.
Я выпрямилась, едва стоя на ногах от усталости, но оперлась рукой о стол рядом с оленихой и бросила на Несту сердитый взгляд. Из нас троих Неста тяжелее всех перенесла потерю состояния. Она затаила тихую злобу на отца с того самого момента, как мы бежали из нашего поместья, даже после того ужасного дня, когда один из кредиторов явился, чтобы показать, насколько он недоволен потерей своих вложений. Но, по крайней мере, Неста не забивала нам головы бесполезными разговорами о возвращении богатства, как отец. Нет, она просто тратила любые деньги, которые мне не удавалось от нее спрятать, и редко соизволяла замечать ковыляющее присутствие отца. В иные дни я не могла понять, кто из нас троих самый несчастный и озлобленный.
— Половину мяса мы съедим на этой неделе, — сказала я, переводя взгляд на олениху. Олень занимал весь шаткий стол, который служил нам обеденной зоной, рабочим местом и кухней. — Вторую половину засушим, — продолжила я, зная, что как бы вежливо я это ни сформулировала, основную часть работы все равно буду делать я. — А завтра я пойду на рынок, посмотрю, сколько смогу выручить за шкуры, — закончила я, скорее для себя, чем для них. Все равно никто не удосужился подтвердить, что меня услышали.
Покалеченная нога отца была вытянута перед ним, как можно ближе к жару огня. Холод, дождь или смена погоды всегда бередили глубокие, изуродованные раны на колене. Его простая резная трость была прислонена к креслу — трость, которую он сделал себе сам… и которую Неста порой нарочно оставляла вне пределов его досягаемости.
— Он мог бы найти работу, если бы не был так полон стыда, — заявляла Неста всякий раз, когда я шипела на нее из-за этого.
Она ненавидела его и за увечье — за то, что он не дал отпор, когда тот кредитор со своими громилами ворвался в хижину и раз за разом дробил ему колено. Неста и Элейн убежали в спальню, забаррикадировав дверь. Я осталась, умоляя и рыдая под каждый крик отца, под каждый хруст костей. Я обмочилась от ужаса — а потом меня вырвало прямо на камни перед очагом. Только тогда люди ушли. Мы их больше никогда не видели.
Огромную часть наших оставшихся денег мы отдали целителю. Отцу потребовалось полгода, чтобы просто начать ходить, и год, прежде чем он смог одолеть милю.
Медяков, которые он приносил, когда кто-то из жалости покупал его резьбу по дереву, не хватало на еду. Пять лет назад, когда деньги окончательно закончились, а отец все еще не мог — или не хотел — особо двигаться, он не стал спорить, когда я объявила, что иду на охоту.
Он даже не попытался встать со своего места у огня, не потрудился поднять глаз от деревяшки. Он просто позволил мне уйти в те смертоносные, жуткие леса, которых опасались даже самые опытные охотники. Сейчас он стал чуть более внимательным иногда проявлял признаки благодарности, иногда доковыливал до города, чтобы продать свои работы, — но не более того.
— Я бы очень хотела новый плащ, — наконец со вздохом произнесла Элейн, и в тот же миг Неста встала и заявила:
— А мне нужна новая пара сапог.
Я промолчала, зная, что лучше не встревать в их споры, но взглянула на все еще блестящую пару Несты у двери. Рядом с ними мои сапоги, ставшие мне малы, разваливались по швам и держались лишь на растрепанных шнурках.
— Но я просто замерзаю в своем старом рванье, — взмолилась Элейн. — Я же окоченею до смерти. — Она уставила на меня свои широко распахнутые глаза: — Пожалуйста, Фейра.
Она растянула два слога моего имени в самое невыносимое нытье, которое мне когда-либо приходилось терпеть. Неста громко цокнула языком и велела ей заткнуться. Я перестала их слушать, пока они начали препираться о том, кому достанутся деньги за завтрашнюю шкуру. Отец теперь стоял у стола, опираясь на него рукой, чтобы удержать равновесие, и осматривал оленя. Его внимание переключилось на огромную волчью шкуру. Его пальцы, все еще гладкие и холеные, как у джентльмена, перевернули мех и провели по кровавой изнанке. Я напряглась.
Его темные глаза метнулись к моим.
— Фейра, — пробормотал он, и его рот сжался в тонкую линию. — Где ты это взяла?
— Там же, где и оленя, — ответила я так же тихо, холодно и резко.
Его взгляд прошелся по луку и колчану за моей спиной, по охотничьему ножу с деревянной рукоятью у меня на поясе. Глаза его увлажнились.
— Фейра… такой риск…
Я вздернула подбородок, не в силах сдержать резкость в голосе:
— У меня не было выбора.
На самом деле мне хотелось сказать: «Ты даже не пытаешься выйти из дома в большинство дней. Если бы не я, мы бы голодали. Если бы не я, мы были бы мертвы».
— Фейра, — повторил он и закрыл глаза.
Сестры затихли, и я подняла взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Неста брезгливо сморщила нос. Она тронула мой плащ кончиками пальцев.
— От тебя воняет, как от свиньи в собственном навозе. Неужели ты не можешь хотя бы попытаться сделать вид, что ты не невежественная деревенщина?
Я не позволила боли и обиде проступить на лице. Я была слишком мала, чтобы научиться чему-то большему, чем азы этикета, чтения и письма, когда наша семья разорилась, и она никогда не давала мне об этом забыть.
Неста отступила назад, поправляя пальцем заплетенные косы своих золотисто-каштановых волос.
— Сними эту отвратительную одежду.
Я не спешила, сглатывая слова, которые хотела выкрикнуть ей в ответ. Будучи старше меня на три года, она почему-то выглядела моложе: ее золотистые щеки всегда пылали нежным, живым румянцем.
— Ты можешь согреть котелок воды и подбросить дров в огонь? — спросила я, но тут же заметила поленницу. Осталось всего пять поленьев. — Я думала, ты сегодня собиралась наколоть дров.
Неста принялась разглядывать свои длинные, аккуратные ногти.
— Терпеть не могу колоть дрова. Вечно насажаю заноз. — Она взглянула на меня из-под темных ресниц. Из нас всех Неста больше всего походила на мать — особенно когда ей что-то было нужно. — К тому же, Фейра, — добавила она с надутыми губами, — у тебя это получается гораздо лучше! Ты справляешься вдвое быстрее меня. Твои руки созданы для этого — они и так уже такие грубые.
Моя челюсть сжалась.
— Пожалуйста, — сказала я, выравнивая дыхание и зная, что ссора — это последнее, что мне сейчас нужно. — Пожалуйста, встань на рассвете и наколи дров. — Я расстегнула верхнюю пуговицу туники. — Иначе завтрак будет холодным.
Она нахмурилась:
— И не подумаю!
Но я уже шла в маленькую вторую комнату, где спали мы с сестрами. Элейн что-то тихо пролепетала Несте, на что та лишь огрызнулась. Я оглянулась на отца и указала на оленя:
— Готовь ножи, — сказала я, не заботясь о вежливости. — Я сейчас выйду.
Не дожидаясь ответа, я закрыла за собой дверь.
Комната была как раз такого размера, чтобы в ней поместились расшатанный комод и огромная кровать из железного дерева, на которой мы спали. Единственный остаток нашего былого богатства — она была заказана отцом в качестве свадебного подарка для матери. На этой кровати мы родились, на ней же мать и умерла. За все те годы, что я расписывала наш дом красками, я ни разу не прикоснулась к ней.
Я сбросила верхнюю одежду на просевший комод, хмуро глядя на фиалки и розы, которые я нарисовала вокруг ручек ящика Элейн, на трещащие языки пламени вокруг ящика Несты и на ночное небо — с завитками желтых звезд вместо белых — вокруг своего. Я сделала это, чтобы хоть как-то оживить темную комнату. Они ни разу не упомянули об этом. Не знаю, почему я вообще этого ждала.
Стон сорвался с моих губ; стоило огромных усилий не рухнуть на кровать прямо сейчас.
В тот вечер мы ужинали жареной олениной. Хотя я понимала, что это неразумно, я не стала возражать, когда каждый взял по маленькой второй порции, пока я не объявила, что мясо под запретом. Завтра я потрачу день на разделку оставшихся частей, а затем уделю несколько часов выделке обеих шкур перед тем, как отнести их на рынок. Я знала пару торговцев, которых могла заинтересовать такая покупка — хотя вряд ли кто-то из них даст мне достойную цену. Но деньги были деньгами, а у меня не было ни времени, ни средств, чтобы ехать в ближайший крупный город за лучшим предложением.
Я обсасывала зубцы вилки, наслаждаясь остатками жира. Вилка была из пошарпанного набора, который отец вытащил из комнат прислуги, пока кредиторы грабили наше поместье. У нас не было ни одного одинакового прибора, но это было лучше, чем есть руками. Столовое серебро из приданого матери было давно продано. Моя мать. Властная и холодная с детьми, сияющая и ослепительная среди знати, посещавшей наше поместье, обожающая отца — единственного человека, которого она искренне любила и уважала. Но еще она искренне любила приемы — настолько, что у нее не было времени заниматься мной, кроме как размышлять о том, как мои просыпающиеся способности к рисованию могут помочь заполучить будущего мужа.
Проживи она достаточно долго, чтобы увидеть крах нашего богатства, она была бы раздавлена этим — куда сильнее, чем отец. Возможно, это было милосердием, что она умерла.
Как минимум, нам доставалось больше еды.
В хижине от нее не осталось ничего, кроме кровати из железного дерева — и клятвы, которую я дала.
Каждый раз, когда я смотрела на горизонт или думала о том, не уйти ли мне просто прочь, не оглядываясь, я слышала то обещание, данное одиннадцать лет назад, когда она угасала на смертном одре. «Держитесь вместе и приглядывай за ними». Я согласилась, будучи слишком юной, чтобы спросить, почему она не умоляла об этом старших сестер или отца. Но я поклялась ей, а потом она умерла, и в нашем жалком человеческом мире — защищенном лишь договором, заключенным Высшими Фэ пять веков назад, — в нашем мире, где мы забыли имена своих богов, обещание было законом. Обещание было валютой. Обещание было твоими узами.
Бывали времена, когда я ненавидела ее за то, что она потребовала от меня эту клятву. Возможно, в бреду от лихорадки она даже не понимала, о чем просит. А может, приближающаяся смерть дала ей ясность относительно истинной природы ее детей и мужа.
Я отложила вилку и стала смотреть, как пламя нашего скудного костра пляшет на оставшихся поленьях, вытянув под столом ноющие ноги.
Я повернулась к сестрам. Как обычно, Неста жаловалась на жителей деревни: у них нет манер, нет светского изящества, они понятия не имеют, насколько дешевая ткань на их одежде, хотя и притворяются, будто это шелк или шифон. С тех пор как мы потеряли состояние, бывшие друзья старательно игнорировали их, поэтому сестры вели себя так, будто молодняк из простолюдинов составлял некое второсортное светское общество.
Я отхлебнула из кружки горячую воду — мы не могли позволить себе даже чай, — пока Неста продолжала свой рассказ для Элейн.
— Ну, я и сказала ему: «Если вы думаете, что можете просто так, мимоходом, просить меня об этом, сэр, то я вынуждена отказать!» И знаешь, что сказал Томас?
Элейн, опершись руками о стол и широко раскрыв глаза, покачала головой.
— Томас Мандрэй? — вмешалась я. — Второй сын дровосека?
Серо-голубые глаза Несты сузились.
— Да, — бросила она и снова повернулась к Элейн.
— Чего он хочет? — я взглянула на отца.
Никакой реакции — ни намека на тревогу или признак того, что он вообще слушает. Потерянный в тумане каких-то воспоминаний, он мягко улыбался своей любимице Элейн, единственной из нас, кто утруждал себя разговорами с ним.
— Он хочет на ней жениться, — мечтательно произнесла Элейн.
Я моргнула.
Неста склонила голову набок. Я видела такие движения у хищников. Иногда я задавалась вопросом: помогла бы ее непреклонная сталь нам лучше выжить — и даже процветать, — если бы она не была так зациклена на нашем утраченном статусе?
— У тебя какие-то проблемы, Фейра? — Она бросила мое имя как оскорбление, и у меня заныла челюсть от того, как сильно я ее сжала.
Отец зашевелился на своем месте, моргая, и хотя я знала, что глупо поддаваться на ее провокации, я сказала:
— Ты не можешь наколоть нам дров, но хочешь выйти замуж за сына дровосека?
Неста расправила плечи.
— Я думала, ты только и хочешь, чтобы мы убрались из дома — выдать замуж меня и Элейн, чтобы у тебя было время рисовать свои «великие шедевры».
Она с презрением взглянула на ветку наперстянки, которую я нарисовала на краю стола. Цвет получился слишком темным и синим, без белых пятнышек внутри колокольчиков, но я обходилась тем, что было, даже если отсутствие белой краски меня убивало.
Я подавила желание прикрыть рисунок рукой. Может, завтра я просто соскоблю его со стола совсем.
— Поверь мне, — сказала я ей, — в тот день, когда ты захочешь выйти замуж за кого-то достойного, я сама дотащу тебя до его дома и сдам с рук на руки. Но ты не выйдешь за Томаса.
Ноздри Несты изящно раздулись.
— Ты ничего не сможешь сделать. Клэр Беддор сказала мне сегодня днем, что Томас собирается сделать мне предложение со дня на день. И тогда мне больше никогда не придется доедать эти объедки. — Она добавила с легкой улыбкой: — По крайней мере, мне не приходится валяться в сене с Исааком Хейлом, как животному.
Отец смущенно кашлянул, глядя на свою лежанку у огня. Он никогда не говорил ни слова против Несты — то ли из страха, то ли из чувства вины, и, очевидно, не собирался начинать сейчас, даже если впервые слышал об Исааке.
Я положила ладони на стол, не сводя с нее взгляда. Элейн убрала руку подальше, словно грязь и кровь под моими ногтями могли каким-то образом перепрыгнуть на ее фарфоровую кожу.
— Семья Томаса едва ли богаче нашей, — сказала я, стараясь не зарычать. — Ты будешь просто лишним ртом. Если он этого не понимает, то его родители уж точно знают.
Но Томас знал — мы и раньше сталкивались в лесу. Я видела блеск отчаянного голода в его глазах, когда он замечал у меня пару подстреленных кроликов. Я никогда не убивала людей, но в тот день охотничий нож на моем поясе казался особенно тяжелым. С тех пор я старалась не попадаться ему на пути.
— Мы не можем позволить себе приданое, — продолжила я, и хотя тон мой был твердым, голос стал тише. — Ни для одной из вас.
Если Неста хочет уйти — ладно. Хорошо. Я буду на шаг ближе к тому самому мирному будущему, к тихому дому, достатку еды и времени для живописи. Но у нас не было ничего — абсолютно ничего, — чем можно было бы завлечь жениха или сбыть моих сестер с рук.
— Мы любим друг друга, — заявила Неста, и Элейн согласно кивнула.
Я едва не рассмеялась: когда это они успели перейти от мечтаний об аристократах к телячьим нежностям с крестьянами?
— Любовь не накормит голодный желудок, — возразила я, стараясь сохранять взгляд максимально твердым.
Словно я ударила ее, Неста вскочила со скамьи.
— Ты просто завидуешь! Я слышала, люди говорят, что Исаак собирается жениться на какой-то девчонке из Гринфилда ради солидного приданого.
Я тоже это слышала; Исаак разглагольствовал об этом при нашей последней встрече.
— Завидую? — медленно произнесла я, зарывая ярость поглубже. — Нам нечего им предложить — ни приданого, ни даже скотины. И хотя Томас, может, и хочет на тебе жениться… ты — обуза.
— Что ты понимаешь? — прошептала Неста. — Ты просто полудикий зверь, у которого хватает наглости выкрикивать приказы в любое время дня и ночи. Продолжай в том же духе, и когда-нибудь — когда-нибудь, Фейра, у тебя не останется никого, кто бы помнил тебя или кому было бы дело до того, что ты вообще жила на свете.
Она вылетела из комнаты, а Элейн бросилась за ней, что-то сочувственно воркуя. Они захлопнули дверь в спальню так сильно, что зазвенела посуда. Я слышала эти слова и раньше — и знала, что она повторяет их только потому, что я вздрогнула в первый раз, когда она ими плюнула. Но они все равно обжигали.
Я сделала долгий глоток из надбитой кружки. Деревянная скамья под отцом скрипнула, когда он пошевелился. Я отхлебнула еще раз и сказала:
— Тебе следовало бы вразумить ее.
Он рассматривал след от ожога на столе.
— Что я могу сказать? Если это любовь…
— Это не может быть любовью, по крайней мере, с его стороны. Не с его паршивой семейкой. Я видела, как он ведет себя в деревне — ему нужно от нее только одно, и это вовсе не ее рука в…
— Нам нужна надежда так же сильно, как хлеб и мясо, — перебил он меня, и его глаза на редкий миг стали ясными. — Нам нужна надежда, иначе мы не выдержим. Так что пусть она хранит эту надежду, Фейра. Пусть представляет себе лучшую жизнь. Лучший мир.
Я встала из-за стола, сжимая пальцы в кулаки, но в нашей двухкомнатной лачуге бежать было некуда. Я посмотрела на поблекший рисунок наперстянки на краю стола. Края колокольчиков уже облупились, нижняя часть стебля стерлась совсем. Через несколько лет он исчезнет — не оставив ни следа о том, что он здесь был. Что я здесь была.
Когда я посмотрела на отца, мой взгляд был жестким.
— Такого мира не существует.
Добавить комментарий