На следующее утро Ли Чжунцянь, как и ожидалось, был мертвецки пьян.
Однако он все же не забыл купить Ли Яоин ее цянь-cэн-су от бабушки Чжан.
Яоин взяла печенье и поднесла ему чашу с отрезвляющим соком из сахарного тростника.
— А-сюн, я послала за Учителем Дхармы Мэндатипо. Он уже прибыл во дворец и как раз прощупывает пуль А-нян.
Ли Чжунцянь невнятно хмыкнул, запрокинул голову, залпом осушил сок и, откинувшись назад, рухнул на войлочную циновку и захрапел.
Яоин не знала, смеяться ей или сердиться. Она опустилась на колени рядом с ним и несколько раз его потрясла.
Он не проснулся.
— И так каждый раз! Обещает ведь, а все равно пьет, как бык…
Яоин тихо пробормотала что-то себе под нос, намочила горячее полотенце и принялась обтирать пьяному Ли Чжунцяню лицо и руки.
Ли Чжунцянь обычно не расставался со своими золотыми молотами, и его руки были покрыты грубыми мозолями. По обеим ладоням его тянулись шрамы.
Столько лет прошло, а смотреть на них все равно было страшно.
Яоин держала широкую, сильную ладонь Ли Чжунцяня, ее пальцы невесомо скользили по жуткому шраму.
Когда-то эта рука держала кисть и учила ее писать. Тогда это была худая рука, с тонкими, длинными пальцами.
В те времена Ли Чжунцянь был тихим и мягким, воспитанным и утонченным. Каждый день он занимался с великим конфуцианцем, читая эти толстые свитки. Он умел писать округлой и в то же время изящной «малой печатью»[1] и рисовал тушью горные пейзажи.
В округе Вэй был мягкий климат. Весной повсюду цвели цветы. Во дворе сливы стояли, словно в снегу, а персики и абрикосы нежно розовели. Ветер пролетал, и ступени покрывались ковром из опавших лепестков.
Ли Чжунцянь писал или читал, а Яоин ползала рядом с ним по циновке.
Она то смотрела на кружащиеся в галерее лепестки, то поворачивалась, наваливалась на стол и с любопытством следила, как Ли Чжунцянь водит кистью.
Ли Чжунцянь брал Яоин на руки, сажал к себе на колени, ловил ее пухлую ручонку и учил ее держать кисть.
Он учил ее писать ее имя. Учил ее рисовать изящные, скромные орхидеи.
В тот год, когда Яоин исполнилось пять лет, стоял конец весны. Ли Чжунцянь, указывая на пестрый ковер опавших лепестков перед галереей, слово за словом учил ее декламировать:
— «Гости покинули высокий терем, в опустевшем саду цветы в беспорядке летят…»[2]
На следующий день после того, как он выучил с ней это стихотворение, Ли Чжунцянь уехал в Цзиннань навестить могилы предков. Яоин же отправили к Ли Дэ.
…
Когда брат с сестрой увиделись вновь, была уже осень.
Ли Чжунцянь, неся за спиной пару золотых молотов весом в сто цзиней[3], в одиночку прошел тысячу ли, пробился через горы трупов и моря крови на поле боя и нашел едва живую Яоин.
Он был весь в ранах, покрыт кровью. Он крепко-крепко обнял сестру.
— Сяо Ци, не бойся. А-сюн пришел за тобой.
Шрамы на ладонях Ли Чжунцяня остались именно с того времени.
С того самого дня он больше никогда не прикасался ни к свиткам, ни к кистям.
Он целыми днями упражнялся с молотами, и, как и предсказывал Се Улян, его «жестокая аура» становилась все сильнее, а нрав — все более мрачным и буйным.
Тело же его день ото дня становилось крепче и сильнее. Та пара рук, что когда-то целыми днями держала свитки и кисти, постепенно утратила утонченное изящество, свойственное молодому господину из аристократического клана, и стала такой, как сейчас.
Даже у Се Цина руки были красивее, чем у Ли Чжунцяня.
Яоин сидела, на мгновение погрузившись в свои мысли.
Она знала, что о нем говорят люди.
Они говорили, что он беспощаден, жесток и безжалостен, что он вырезал один город за другим.
Яоин пыталась с ним говорить.
На поле боя, когда стоишь перед врагом, — либо ты, либо тебя. Разумеется, здесь не место для неуместной мягкости. Но вырезать целый город — это все же слишком бесчеловечно.
Ли Чжунцянь лишь усмехнулся и взъерошил Яоин волосы.
Яоин подумала, что он внял ее словам, но на следующий день обнаружила, что всех ее слуг сменили.
— Госпожа, второго принца горячо любит простой народ! — докладывал один.
— Госпожа, успокойтесь, в народе никто не ругает второго принца, — вторил другой.
Яоин так и ахнула от возмущения. «Ну и способ самообмана! И как только Ли Чжунцянь до такого додумался!»
Крепко спавший Ли Чжунцянь вдруг перевернулся, его рука метнулась и крепко схватила Яоин за запястье.
Яоин качнулась от его хватки. Опомнившись, она разжала пальцы Ли Чжунцяня и тихо выругалась:
— Ну да, некоторым позволено творить что вздумается, а другим и глотка вина нельзя!
Газовый полог слегка колыхнулся, и снаружи донесся голос Чуньжу:
— Знатная госпожа, Учитель Дхармы вышел.
Яоин оставила служанку присматривать за Ли Чжунцянем, а сама поднялась и пошла в западный флигель.
Мэндатипо сегодня был одет в темную рясу, популярную среди монахов северных равнин. Его облик был строгим, а вид величественным. Он вышел из внутреннего зала и, сложив ладони, произнес:
— Принцесса, Благородная супруга действительно принимала Бра́хманское снадобье.
Стоявший рядом лекарь опустил голову, покрываясь холодным потом.
Лицо Яоин потемнело.
Она знала, что безумие Благородной супруги Се неизлечимо. Она пригласила Мэндатипо во дворец не для того, чтобы вылечить ее, а, чтобы выяснить причину болезни.
Болезнь Благородной супруги Се была очень странной. Когда Яоин родилась, ее мать уже была «не в себе». В то время госпожа Тан была уже мертва, клан Се все еще был в расцвете сил, и не было ни малейшего намека на его гибель.
Несколько месяцев назад один даосский монах прощупал пуль Благородной супруги Се и высказал свое предположение: Гуйфэй, возможно, принимала Бра́хманское снадобье[4], отчего и помутился ее разум.
Дворцовые лекари мало что знали о брахманских снадобьях, а Яоин боялась раньше времени спугнуть змею в траве и не стала поднимать шум.
Она пригласила Мэндатипо во дворец именно для того, чтобы подтвердить или опровергнуть догадку даоса.
Мэндатипо, казалось, совершенно не заметил мгновенно сгустившейся атмосферы. Он неторопливо произнес:
— То брахманское снадобье, что принимала Гуйфэй, должно быть, является одним из «снадобий бессмертия», описанных в «Рецептах Брахманских Бессмертных». Бедный монах видел людей, которые долгое время принимали это снадобье. Они не могут спать по ночам, не знают покоя днем, их сознание путается, а воспоминания переворачиваются. Симптомы те же, что и у Гуйфэй.
— Учитель Дхармы, есть ли способ излечения? — спокойно спросила Яоин.
Мэндатипо покачал головой. Его взгляд был полон сострадания:
— Яд этого снадобья бессмертия невозможно извлечь. Более того, болезнь Гуйфэй куда серьезнее, чем у тех, кого бедный монах видел ранее. Ее душевную болезнь не излечить.
Яоин и сама это понимала.
Благородная супруга Се не могла принять тот факт, что Се Улян мертв. Брахманское снадобье было причиной болезни, а страшная весть о гибели клана Се окончательно свела ее с ума.
Пока она оставалась безумной, Се Улян для нее продолжал жить.
Яоин закрыла глаза, приводя в порядок мысли.
Дворцовые слуги по ее приказу приготовили золото и серебро, шелка, лекарственные травы и несколько лошадей в качестве благодарности Мэндатипо.
Се Цин съездил в Канцелярию[5] и привез разрешение на проезд, подписанное несколькими канцлерами.
Яоин знала, что Мэндатипо не терпится отправиться в Западный край. Она не стала его задерживать, вручила ему документы и проводила из дворца.
Мэндатипо застыл.
По правде говоря, он совсем не хотел идти во дворец, чтобы осматривать Благородную супругу Се.
В землях Шу Мэндатипо часто имел дело с сановниками и знатью. Большинство из них были безупречно вежливы и изысканны в манерах, называли себя «мирянами-практиками» и с большим рвением обсуждали сутры. Но в делах они были деспотичными, эгоистичными и жестокими, и им не было ровным счетом никакого дела до жизни простого народа.
Когда Мэндатипо покидал земли Шу, те самые вельможи, что раньше принимали его как почетного гостя, тут же показали свое истинное лицо. Они силой задержали его и его учеников, и даже убили его слугу, чтобы запугать.
Он бежал из земель Шу, и его решимость отправиться в Западный край стала еще сильнее. Но управляющий монастыря Да-Цы-энь сказал ему, что без разрешения на проезд он погибнет в Цзиньчэне.
Ради этого разрешения Мэндатипо и пошел во дворец, рискуя тем, что седьмая принцесса задержит его.
Когда седьмая принцесса спросила его, излечима ли болезнь Благородной супруги Се, он на мгновение заколебался, но все же сказал правду.
Болезнь Благородной супруги Се действительно была неизлечима.
На сердце у Мэндатипо было неспокойно.
Но, вопреки его ожиданиям, седьмая принцесса оказалась не похожа на ту знать, что он встречал раньше. Она не пришла в ярость, не выместила на нем свой гнев и не стала силой принуждать его лечить ее мать.
Она, как и обещала, с готовностью отпустила его, да еще и приготовила щедрые дары.
Камень, лежавший на сердце Мэндатипо, наконец упал с души.
Он вздохнул с облегчением, но в то же время почувствовал сожаление.
У седьмой принцессы было благородное лицо и ясный взгляд. Когда ее глаза двигались, казалось, будто солнце взошло, рассеялись тучи, и вниз хлынул ослепительный, чистый свет.
У нее была связь с Вратами Будды.
К сожалению, принцесса не была верующей.
Мэндатипо утешил Яоин:
— Принцесса, все предрешено судьбой. То, что случилось с Гуйфэй, — возможно, и не к худу. Добро и зло — причины и следствия друг друга. Мирские дела непостоянны, нужно просто следовать ходу причин и следствий.
Яоин улыбнулась.
Она не поняла дзэнского смысла в словах Учителя, но одно она знала точно: она непременно выяснит, кто был отравителем.
…
Выйдя за дворцовые ворота, Мэндатипо торжественно попрощался с Яоин.
Яоин, сложив ладони, как он, сказала:
— Путь на Запад труден и опасен. Желаю Учителю Дхармы мира в пути и во всех делах.
Мэндатипо ответил:
— Благодарю вас, принцесса.
Яоин кое-что вспомнила:
— Учитель Дхармы, тот Фоцзы[6], которого вы хотите видеть, — это монарх Королевского Двора Западного края, Таньмолоцзя?
Мэндатипо был удивлен. Он кивнул:
— Именно он.
…
Королевский Двор Западного края не походил на Центральные равнины. Там божественная власть стояла выше королевской. Таньмолоцзя был одновременно и глубоко почитаемым Фоцзы, и светским монархом. Он был богом в сердцах людей Западного края.
Он взошел на трон в юности, и поначалу был лишь марионеточным императором, контролируемым аристократическими кланами. Министры заключили его в буддийский монастырь, чтобы он изучал Дхарму.
Когда Таньмолоцзя было тринадцать лет, каган[7] Бэйжун во главе тридцатитысячной армии внезапно атаковал столицу.
Армия, ведомая кланами, не могла тягаться с Бэйжун. Они, побросав шлемы и доспехи, в панике бежали.
Таньмолоцзя был в заточении в монастыре. Когда до него дошли вести, монастырь уже был плотно окружен.
Монахи убеждали Таньмолоцзя сдаться. Он был Фоцзы. Каган Бэйжун атаковал столицу именно для того, чтобы захватить его живым и от его имени править Западным краем.
Таньмолоцзя не пожелал становиться пленником Бэйжун. Сохраняя хладнокровие, он приказал верным ему монахам-воинам бежать из столицы. Затем он собрал рассеянные остатки королевской армии и развернулся, чтобы атаковать великую армию Бэйжун.
Когда две армии сошлись, Фоцзы Таньмолоцзя в темно-красной монашеской рясе, один, на одном коне, выехал перед строем. Его одеяния развевались на ветру — зрелище, полное суровой и величественной красоты. Словно на землю сошло божество.
Монахи-воины и солдаты, воодушевленные этим, явили поразительную боевую мощь. Не ведая страха смерти, они бросились вперед.
Горстка из двух с небольшим тысяч человек умудрилась выбить грозную армию Бэйжун из столицы.
Непобедимый каган Бэйжун не ожидал, что потерпит поражение от рук какого-то юнца. Он вспомнил все те странные легенды, что ходили о рождении Фоцзы, и его охватил страх. Он развернулся на восток, чтобы продолжить поглощать другие племена степи, и не осмеливался больше так просто бросать вызов Королевскому Двору.
Тринадцатилетний Таньмолоцзя, одержав победу малым числом над превосходящим противником, разгромил непобедимых Бэйжун. Его авторитет взлетел до небес. Воспользовавшись моментом, он одним ударом вернул себе королевскую власть и утвердил свое правление над Королевским Двором.
С тех пор на Северном пути Западного края на десять лет воцарился мир.
…
Несколько лет назад один монах из Западного края волею судеб оказался в землях Шу. Мэндатипо какое-то время общался с ним и слышал от него подробные описания этого буддийского царства посреди желтых песков, а потому и знал историю жизни Таньмолоцзя.
Из-за многолетних войн Центральные равнины и Западный край были отрезаны друг от друга на несколько десятков лет. Сейчас страны Западного края полагали, что на Центральных равнинах по-прежнему правит единая династия.
Центральные равнины знали о Западном крае еще меньше.
Мэндатипо не ожидал, что Ли Яоин, оказывается, тоже слышала имя Таньмолоцзя.
На самом же деле, Яоин не просто знала Таньмолоцзя. Она знала, что этому монаху осталось жить всего несколько лет.
Вероятно, это было подтверждением старой истины: «великая мудрость ранит». Таньмолоцзя с детства был слаб здоровьем. В юности он мог лично явиться на поле боя и вести за собой монахов-воинов, но очень скоро слег, прикованный к постели, не в силах ходить или сидеть на коне.
Он был благочестивым монахом и по-прежнему жил в монастыре. Используя свой статус Фоцзы, он подавлял амбициозные аристократические кланы, уравновешивал силы и держал в страхе Бэйжун.
Каган Бэйжун боялся Таньмолоцзя. Спустя несколько лет Ли Сюаньчжэнь тоже будет его бояться.
Они оба хотели одним ударом захватить Северный путь Западного края. Первый был так напуган Таньмолоцзя, что десять лет не осмеливался атаковать Королевский Двор. Второй, Ли Сюаньчжэнь, также раз за разом терпел поражения.
Словно в легендах, Таньмолоцзя был Фоцзы, его защищали боги и будды, и он был непобедим.
И Бэйжун, и династия Вэй ничего не могли поделать. Им оставалось лишь ждать того дня, когда Таньмолоцзя умрет от болезни.
Таньмолоцзя знал: пока он жив, Королевский Двор будет в безопасности. Но стоит ему умереть, и народ Западного края падет под железной пятой Бэйжун. Взрослые мужчины будут вырезаны, а старики, женщины и дети — обращены в рабство.
Он терпел мучительную боль и своим больным, слабым телом поддерживал этот трещавший по швам Королевский Двор. Но в конце концов он, к несчастью, умер. Говорят, что к моменту смерти болезнь так измучила его, что он потерял человеческий облик.
Спустя месяц Королевский Двор пал.
Яоин немного сочувствовала Таньмолоцзя.
Они оба были слабы и болезненны. Но о ней с такой заботой пекся ее брат, и она не знала особых страданий. Таньмолоцзя же был вынужден в своем больном теле вести суровую жизнь аскета. Вся его короткая жизнь, длиной чуть более двадцати лет, была ежедневным мучением.
Наверное, только такой монах с его несгибаемой волей и мог вынести столько мук, невыносимых для обычного человека.
Она молча вздохнула про себя. Больше она ни о чем не спрашивала. Попрощавшись с Мэндатипо, она проводила его взглядом, пока он не скрылся вдали в окружении учеников.
«Интересно, — подумала она, — удастся ли Учителю Дхармы встретиться с Таньмолоцзя?..»
…
Поместье принцессы.
После того как Ли Сюаньчжэнь ушел прошлой ночью, Чжу Люйюнь проплакала до утра. Утром она посмотрела в зеркало: оба глаза так опухли, что походили на гнилые персики.
— Принцесса, — тихо проговорил слуга, — Наследный принц вчера простоял во дворе до полуночи и только потом ушел.
В опухших, красных глазах Чжу Люйюнь снова блеснули слезы. Она зарыдала:
— И что толку, что он стоял до полуночи? Я просила его отправить войска и спасти мою тетю, а он ни в какую не соглашается!
Слуга осторожно принялся ее утешать, говоря о том, о сем и рассыпаясь в комплиментах.
Чжу Люйюнь вытерла слезы.
— Тетя — моя единственная родная душа в этом мире. Я должна ее спасти!
Она достала письмо, которое ее тетя передала ей через верного слугу. Перечитав его, она приняла решение.
— Отправляйся в квартал Инин. Скажи людям из племени Елу, что я согласна «снизойти» и выйти замуж! Слуга, опустив голову, ответил «Слушаюсь». Уголок его рта едва заметно дернулся.
[1] Прим. пер.: 篆书 (zhuànshū) — «чжуаньшу», древний каллиграфический стиль
[2] Прим. пер.: Отрывок из стихотворения Ли Юя (李煜) «Опавшие цветы» (落花).
[3] Прим. пер.: 斤 (jīn) — «цзинь», мера веса, около 0.5-0.6 кг.
[4] Прим. пер.: 婆罗门药 (Póluómén yào) — «Поломэнь яо», общее название для лекарств и снадобий, пришедших из Индии (от брахманов)
[5] Прим. пер.: 政事堂 (Zhèngshì Táng) — «Чжэншитан», высший орган исполнительной власти, Государственный совет
[6] Прим. пер.: 佛子 (Fózǐ) — «Фоцзы», «Сын Будды», высший духовный титул
[7] Прим. пер.: 可汗 (Kèhán) — «Каган» или «Хан», титул верховного правителя у кочевых народов
Добавить комментарий