Мяо Цзин с коллегами поехала на барбекю — в загородный дом одного из сотрудников. Это был типичный фермерский дворик: дом родителей, носящиеся детишки, большой рыжий пёс, грядки с овощами и дынями. Атмосфера была лёгкой и весёлой. Лу Чжэнсы взял на себя роль шашлычника, а Мяо Цзин сидела рядом, нанизывая продукты на шампуры.
В такие компании Мяо Цзин вливалась гораздо хуже остальных. Ей не хватало этой естественной лёгкости, открытости. В этом и заключалась её вечная «отстранённость» — она с трудом вживалась в общее настроение. Глядя на неё, на её манеру говорить, на её лицо, невозможно было угадать, о чём она думает или что пережила. Она всегда держалась особняком, казалась какой-то загадочной, непроницаемой.
Они веселились весь день. Вечером Лу Чжэнсы повёз Мяо Цзин домой. Он заметил, что она выглядит немного… потерянной, в глазах мелькнула тень грусти. Он отправил ей сегодняшнюю общую фотографию. Даже там, сидя у дымящего, раскалённого мангала, она всё равно была самой тихой и изящной. Лёгкая улыбка на губах — не то чтобы радостная, но и не безразличная.
— Ты на Новый год[1] домой поедешь? Кажется, ты говорила, что у тебя мама там живёт, — они как раз сегодня об этом болтали, и Лу Чжэнсы тут же предложил. — Если поедешь, мы могли бы вместе. Я, ты, и ещё один парень из цеха, мы можем на машине поехать.
До Нового года ещё несколько месяцев. Мяо Цзин улыбнулась и покачала головой: — Наверное, нет.
— Останешься в Тэнчэне? — спросил он. — А когда ты вообще последний раз там была?
— В тот год, когда только начала работать, — она подперла подбородок. — Ездила в командировку в провинцию Z, было по пути. Заехала… Посмотрела. Я там уже почти ничего не помню.
Даже лицо Вэй Минчжэнь… и то расплывалось в памяти. Она тогда спокойно поздоровалась: «Мам». А вот Вэй Минчжэнь… та сразу в слёзы, в эмоции. Мяо Цзин посидела немного, поела и уехала.
— Инженер Мяо, а ты где обычно Новый год празднуешь?
— Обычно — на работе. Авралы, проекты. Один раз ездила к бывшему, к его родителям. Всё-таки везде свои традиции. В некоторых местах… очень чувствуется праздник.
Они разговорились о новогодних обычаях. Вскоре они доехали. Мяо Цзин попрощалась. Было уже поздно, все устали, да и ему ещё нужно было отвезти обратно коллег. Она не стала задерживать его.
Она поднялась наверх, открыла дверь. В квартире пахло дымом. Чэнь И был дома. Он сидел у себя в комнате, закинув ногу на ногу, и рубился в игры. Мяо Цзин, прокопчённая дымом от мангала, прошла к себе. Переоделась, помыла голову, приняла душ.
Выйдя на балкон, она… замерла. В углу, на месте старой, стояла абсолютно новая стиральная машина с фронтальной загрузкой. Старой и след простыл.
Она, казалось, совсем успокоилась. Закинула одежду в машинку, сняла с веревки то, что высохло. Сложила стопку. И на руку повесила то самое светло-голубое платье.
И тут она замерла. Едва заметно нахмурилась.
Платье… было влажным.
Из его комнаты гремела игра. Мяо Цзин молча сидела на диване, складывая бельё. Свою стопку она унесла к себе. Его — как обычно, оставила на диване. Пусть сам забирает.
Чэнь И, закончив играть, проходил мимо. Он протянул руку к своей стопке и вдруг застыл. Платье. Мяо Цзин невозмутимо швырнула его в мусорное ведро.
— Не хочешь спросить, почему оно мне больше не нужно?
Она сидела за столом, спиной к нему, и что-то ела. Но у неё будто были глаза на затылке. Она просто бросила эту фразу в пустоту.
Чэнь И сглотнул. Он сутулился, поджав пересохшие губы.
— Его… постирали? — она отодвинула стул и пошла на кухню. Голос — ледяной. — Только как-то небрежно. И от него пахнет духами. А шов на талии… разошёлся. Чэнь И, Ту Ли красива была в моём платье?
Он коснулся пальцами губ, всё ещё пахнущих табаком. Изображая спокойствие: — Она испачкалась. Просто надела на время.
— Я спросила: ей было красиво?
— Я куплю тебе новое. — Он сунул руки в карманы. Сгорбившись, лениво прислонился к косяку. — Сама выберешь. Или я куплю. Без разницы.
— Не нужно. Подумаешь, платье. Не велика цена. — Она обернулась. На её лице сияла ангельская[2] улыбка. — Какие компенсации, что ты. Это уже… чужие отношения. Мне даже неловко. Я живу тут столько месяцев, ни копейки за аренду не заплатила. Вот это бы стоило посчитать. Я уже решила. На этих выходных переезжаю в общежитие. Освобожу вам личное пространство.
…Он густо нахмурился. Его тёмные глаза впились в неё. Кадык дёрнулся. — На этих выходных?
— Да. Я уже подала заявление. Так… и мне, и Чжэнсы будет удобнее.
Мяо Цзин вернулась в комнату. Вышла со старой банковской картой. Положила её на стол перед ним. Её бледные пальцы постучали по пластику. — Я переведу аренду сюда. Ты… помнишь эту карту? И пин-код? Забирай.
Эта карта. Лицо Чэнь И мгновенно потемнело. Во взгляде — дикое раздражение. — Мяо Цзин. Что ты, блядь, творишь?
— Ничего. Я же сказала. — В её голосе тоже зазвенел металл. — Холодно, мотаться неудобно, у меня сверхурочные. В общаге проще.
— Поезжай на моей машине, — тон у него был жёсткий. — Раз уж решила съехать, почему сразу не поселилась в общаге? Какого хрена надо было сюда тащиться?
— Раньше не знала, теперь знаю. — Уголки её губ дёрнулись, взгляд — сама невинность, но голос — ледяной. — Если тебе так не терпится, я могу и сегодня съехать. Не буду мешать вашим… развлечениям.
— Как хочешь.
Его взгляд кололся. Он нацепил маску безразличия. Дверь захлопнулась с такой силой, что с косяка посыпалась пыль.
Мяо Цзин и правда развернулась, и пошла собирать вещи. Сложила одежду, всё необходимое. Перед уходом она позвонила ему. Сказала, что ключ — на месте, что она оставила денег на коммуналку. Что в комнате остался крупный хлам, она заберёт, как будет время. На том конце было шумно. Но и он, сквозь грохот, отчётливо расслышал рядом с ней мужской голос. Он нахмурился и, раздражённый, сбросил вызов. Лицо его темнело, он весь похолодел. Стиснув зубы, он грязно выругался.
Бабы. Блядь, как же они бесят. С тех пор, как Мяо Цзин вернулась, у него не было ни одного спокойного дня. Вечно какая-то херня. Рука, державшая кий, дрожала. Окружающие засмеялись — он промазал. Чэнь И со злостью швырнул кий на стол. В ушах звенело. Он вышел, поехал в боксёрский зал к другу. Он вбил всю ярость в мешок. Вышел на ринг. Он молотил, пока его рельефные мышцы не заблестели от пота. В конце концов, хозяин зала одним ударом сбил его с ног. Чэнь И, обливаясь пóтом, лежал на ринге, хватая ртом воздух. Его подняли.
— Ты чего сегодня? Лупишь вслепую, на одной злости.
— Проиграл. Бесит.
Кто-то усмехнулся: — Ты? Проиграл?
— Я много чего проиграл, — Чэнь И, мрачный, пил воду из бутылки. — И сейчас… у меня ни хера не осталось.
Общежитие для ИТР было получше, чем для рабочих. Комнаты на двоих, свой санузел, как в отеле. Женщины — на верхних этажах, мужчины — ниже. Комнаты были тесные, шкафов мало, поэтому многие снимали жильё. Но тех, кто, как Мяо Цзин, переезжал из дома в общагу, почти не было. Её соседкой оказалась девушка-инженер из отдела закупок. Они уже пересекались, вроде, нормальная.
А Лу Чжэнсы жил прямо под ней, этажом ниже. Он, конечно, был счастлив, что она переехала. С какой стороны ни посмотри, рядом с Мяо Цзин было… хорошо.
В компании был свой досуговый центр, с йогой и тренажерным залом. После работы все рубились в бадминтон или пинг-понг. В этом плане у них всё было неплохо. Все молодые, вечно какие-то соревнования. Сверхурочных у Мяо Цзин стало поменьше. Её стали вытаскивать на площадку «поболеть» — всяко лучше, чем пялиться в чертежи. Все видели, что они с Лу Чжэнсы сблизились. Понимали, что там что-то есть, хоть они и не афишировали. В компании хватало парней, готовых приударить за Мяо Цзин, но Лу Чжэнсы всех их «отшивал».
Мяо Цзин, никому ничего не сказав, переехала в общагу. Прожила там неделю. Лу Чжэнсы проводил с ней много времени и уже отлично изучил её привычки и круг общения. Поэтому звонок от Ту Ли стал для него полной неожиданностью. Она хотела знать, что у Мяо Цзин и Чэнь И.
Чэнь И её тупо игнорил. Ту Ли, хоть и страдала, но гордость не позволяла ей унижаться, бегать за ним или молить о примирении. Она бы стерпела, если бы он изменил ей или ушёл к другой. Но если этой «другой» была Мяо Цзин… это было… омерзительно. Как муху съесть. Жить под одной крышей. Кто знает, может, они уже спали вместе. Днём — сама невинность, а по ночам — неизвестно, каким развратом занимаются. Слишком лицемерно. Слишком грязно.
Лу Чжэнсы от такого напора опешил. Он как раз играл в бадминтон, Мяо Цзин была рядом. Он извинился и отошёл в сторону. Ту Ли в трубке тараторила, что у Чэнь И и Мяо Цзин «не всё чисто». Она, конечно, умолчала о том, как пыталась соблазнить его в платье Мяо Цзин. Лишь напирала на то, что эти двое как-то… «по-особенному» переглядываются. Она спросила Лу Чжэнсы, не замечал ли он в своей девушке чего-то «странного».
Но «переглядывания»… Доказательств у неё не было. Лу Чжэнсы честно ответил, что Мяо Цзин переехала в общежитие. Что они постоянно вместе — и на работе, и в общаге. Что он Чэнь И в последнее время и в глаза не видел, и не замечал, чтобы Мяо Цзин с ним связывалась. Единственное, что было «странным» — это её абсолютное безразличие к Чэнь И, доходившее до абсурда: «Ничего не знаю, ничего не видела». Но в остальном — комар носа не подточит.
Ту Ли, не получив компромата, раздражённо повесила трубку. Она хотела пойти и «разорвать» Мяо Цзин. Но с чем? С какими претензиями? Кроме странного поведения самого Чэнь И, у неё не было ни единой зацепки. А Мяо Цзин, ко всему прочему, ещё и съехала от него. Это было совершенно нелогично.
Лу Чжэнсы, закончив разговор, ещё долго стоял, сжимая телефон. Он думал. Ту Ли ведь не знала, что его статус «парня» — чистая фикция. И она забыла спросить его, почему в тот дождливый вечер он вошёл в комнату Мяо Цзин… а через некоторое время всё-таки ушёл.
— Что-то случилось? — Мяо Цзин увидела, что он вернулся какой-то подавленный. — Ты в порядке?
— Мне сейчас Ту Ли звонила. Сказала, Чэнь И её бросил, — Лу Чжэнсы внимательно изучал её лицо. Он потёр нос. — Спросила, знаю ли я. Я сказал, что нет.
Он осторожно добавил: — Похоже, это… на днях случилось. Инженер Мяо, ты знала?
— Вот как, — Мяо Цзин держала в руках ракетку. Выражение её лица было абсолютно… никаким. Таким, будто ей рассказали скучную сплетню. Ни один мускул не дрогнул. Голос, однако, был искренним и мягким. — Я не знала. Чэнь И мне не говорил. И Ту Ли со мной не связывалась.
Они как ни в чём не бывало продолжили играть и болтать с коллегами. Веселились до самого отбоя. Мяо Цзин вела себя абсолютно спокойно, в ней не было ни тени сомнения или беспокойства. Договорились на завтра, в выходной, пойти есть хого. Мяо Цзин кивнула. У входа в общежитие Лу Чжэнсы попрощался с ней и проводил взглядом её изящную спину.
Он совершенно не мог её «прочитать». А то, что не мог прочитать, интриговало ещё больше.
Мяо Цзин прожила в общежитии почти месяц. Домой она не ездила. Она забрала с собой только летние вещи, а вся тёплая одежда и остальной багаж так и остались в квартире. Из-за сверхурочных и постоянных мероприятий у неё всё не было времени за ними съездить.
С Чэнь И она, разумеется, не связывалась. Ни одного звонка. Ни одного сообщения.
Она не звонила ему. А он… он был только рад. Без Ту Ли ему жилось ещё легче и веселее. Каждый день — бильярдная, тусовки, пьянки. Ночью — домой, помыться и завалиться спать. Свобода.
Но Мяо Цзин всё-таки позвонила. Это случилось уже поздней осенью, когда ударили первые холода. В Тэнчэне не было морозов, но по ночам стало зябко. К тому же, шёл дождь. Мяо Цзин позвонила и спросила, не мог бы он привезти ей её шёлковое одеяло и кое-какие вещи. Ключа от квартиры у неё не было. А сама она сегодня вырваться никак не могла.
Её голос в трубке был мягким, холодным. И, кажется, немного гнусавым.
Чэнь И жевал жвачку.
— Днём не могу, — лениво, невнятно процедил он. — Если до вечера дотерпишь — заскочу.
— Спасибо, — она ответила с подчёркнутой, рабочей вежливостью. — Тогда буду очень Вам признательна. Как приедете, наберите меня, пожалуйста.
Чэнь И стиснул зубы, продолжая жевать. Лицо его почернело.
Он протянул до восьми вечера. Наконец, лениво поехал. Мяо Цзин ждала его под чёрным зонтом у проходной. Белая кофта, светло-зелёная юбка. Открытые, до жгучей белизны, тонкая шея и лодыжки. Сверху — длинный тонкий кардиган. Ветер трепал его полы, вырывая их из-под зонта. Они намокли и тяжело, беззвучно бились на ветру.
А она вся… она была похожа на хрупкий, чистый цветок[3], светящийся в темноте. Беззвучно распустившийся в этой мрачной, дождливой ночи.
Чёрный «Кадиллак» тормознул у обочины. Стекло опустилось. Она столкнулась взглядом с Чэнь И — тяжёлым, холодным, злым.
— Приехал, — кивнула Мяо Цзин. — Извини за беспокойство.
Лицо у него было каменное, ледяное. — В багажнике.
Он открыл дверь, вышел из машины. Всё тот же — тёмный, жёсткий. Ботинки, длинный плащ. Полы развеваются на ветру. Взгляд — пронзительный. Хищный, красивый. Он шагнул прямо под дождь.
Мяо Цзин тут же накрыла его зонтом. Они подошли к багажнику. Она держала зонт высоко над его головой. Когда крышка багажника открылась, брызги ударили вверх. Одна капля повисла у него на переносице, дрогнула и медленно потекла вниз.
Ну вот, мужикам верить нельзя. Чэнь И притащил одну сраную коробку. Сгрёб всё, что было у неё на столе. Кучу всего забыл.
— Фен, коробка с проводами, термос… ты забыл? — Мяо Цзин откинула намокшую прядь, копаясь в коробке. — И…. это не то одеяло. Размер не тот.
Он скрестил руки на груди. Вид — наглый, раздражённый.
— Не нравится — не бери. Или сама съезди, забери.
Мяо Цзин нахмурилась. Зыркнула на него.
— Тогда… я съезжу.
Чэнь И пофигистично усмехнулся. Нажал на кнопку. Багажник с грохотом захлопнулся. — Как знаешь.
Они сели в машину. Мяо Цзин убрала зонт в ноги. Дворники скребли по стеклу. Дождливая ночь, всё мутное, расплывчатое. Тусклые фонари. Он вёл очень медленно. Оба молчали. В салоне — тишина, только гул мотора.
Чэнь И приоткрыл окно и закурил. Прямо за рулём. Салон тут же наполнился дымом. Мяо Цзин закусила губу. Нахмурилась. Терпела. Но в итоге не выдержала.
— Курение за рулём мешает вождению. Минус два балла, штраф двести юаней. Если попадёшь в аварию… ладно, если сам убьёшься. Но если покалечишь кого-то — это уже преступление.
— «Кого-то»? — он медленно стряхнул пепел. — Да на этой грёбаной дороге ни души. Ты про себя, что ли?
— Я боюсь сдохнуть от твоего дыма, — спокойно ответила она. — Ты можешь подыхать, как тебе нравится. Никто и не заметит. Но не надо тащить за собой других. В твою могилу никто не торопится.
Чэнь И холодно усмехнулся: — А другие знают, какая ты ядовитая? Знают, как ты умеешь язвить?
Мяо Цзин упрямо вздёрнула подбородок. В её глазах отражались огни фонарей. — Ядовитая я или нет — зависит от человека. Кто-то заслуживает одного, кто-то — другого. Иногда быть ядовитой… очень даже полезно.
— Покаталась по миру, повидала всякое, поумнела, — Чэнь И глубоко затянулся и медленно выдохнул. Голос — чистая насмешка. — Неплохо, Мяо Цзин. Выбилась в люди.
— Уж получше тебя, — холодно парировала она. — Тебе бы так и прожить всю жизнь. Сам по себе, беззаботный. А потом сгнить в земле.
— Да не сказал бы, что ты шикарно устроилась. Я-то, блядь, думал, ты там вся сияешь, недотрога, отхватила себе хера покруче. А в итоге? Пашешь, как проклятая, за гроши, и нашла себе этого… Лу Чжэнсы, этого желторотика, — он зло усмехнулся. — Ты и половины моего не зарабатываешь. И я, блядь, зря тебя столько лет кормил. Впустую.
Он с ненавистью провёл языком по зубам. Взгляд — злой, но с усмешкой.
— Жаль, что в мире нет лекарства от сожалений.
Мяо Цзин едва заметно улыбнулась: — Ты так собой гордишься. Вот и посмотри, как я живу. Это же доказывает твою правоту. Живи, как живёшь, сам по себе. А я буду жить так, как хочу я. И посмотрим, кто будет смеяться последним.
Её слова его взбесили. Он оскалился. Снова.
— А то… Да ёб твою мать.
Мяо Цзин сидела прямо, не шелохнувшись, глядя перед собой. Голос — ровный, спокойный.
— Чего злишься? Как будто не трахал.
Воздух… застыл. Надолго. Всё вокруг замедлилось, стало отчётливее: мелкие капли на лобовом стекле, тусклый, рваный свет фонарей, свист ветра, шум шин. И рядом — сдавленное, тяжёлое дыхание. И застывший, резкий, молодой, красивый профиль.
Они оба молчали об этом. Они оба никогда этого не забывали.
Пальцы, лежавшие на краю окна, дрогнули. Тлеющий окурок сорвался вниз. Упал в лужу. Выпустил последний, тонкий дымок. И всё стихло.
Чэнь И медленно моргнул. Его жёсткое, напряжённое лицо дёрнулось. Губы дрогнули. Он сглотнул ком, вставший в горле. Выпрямил губы в одну линию. Он сидел с каменным лицом. Молчал.
Прошла целая вечность, прежде чем он… не выдержал. Его пальцы на руле… дрогнули.
— Так, значит, ты вернулась, чтобы трахаться? — Он злобно, по-хулигански ухмыльнулся. — Ну, тогда жди. В очередь. У меня тут целая толпа в постель рвётся.
— Ты про меня и Лу Чжэнсы? Можешь не беспокоиться. В общежитии очень удобно, — лицо у Мяо Цзин было серьёзным, спокойным. Она съязвила в ответ: — Ты бы сам поостерёгся болячек. У меня есть купон на медосмотр, могу подарить. Раньше проверишься — раньше вылечишься. И себя не покалечишь, и других.
Он резко моргнул. В груди всё сдавило. Он стиснул зубы, молча. Лицо его потемнело, стало пепельным. Она его взбесила.
Он вдавил педаль в пол. Машина рванула вперёд, с рёвом несясь по пустой дороге. Мяо Цзин швырнуло на спинку сиденья, от резкого ускорения у неё перехватило дыхание. Она вцепилась в ремень, с ледяным лицом, молча.
Он резко крутанул руль, сворачивая на обочину. Тормоз в пол. Раздался долгий, пронзительный визг шин.
Мяо Цзин по инерции подалась вперёд. Не успел ремень её удержать, как он уже действовал. Щелчок замка. Он грубой силой дёрнул её, швырнув боком на сиденье. Его тёмное, злое, ледяное лицо нависло над ней. Мощная ладонь мёртвой хваткой вжала её в кресло. Мяо Цзин не успела даже вздохнуть…
За окном — ливень, стена воды. Холодный ночной ветер. В тусклом свете она увидела его глаза — глубокие, блестящие, но в то же время ледяные, дикие.
Его губы резко накрыли её. Мокрые. И обжигающе-горячие. Они впились в её щёку. Жадно, лихорадочно. Они жгли так, что у неё остановилось дыхание. Её ледяные руки и ноги судорожно сжались. Сердце будто царапали тысячи иголок, оно мелко, больно билось. Она мёртвой хваткой вцепилась в подол своей юбки.
[1] Прим. пер.: Имеется в виду Китайский Новый год (Праздник Весны), главный традиционный праздник в Китае.
[2] Прим. пер.: В оригинале использована идиома «ветер чист, луна светла» (风清月皎), описывающая чистую, ясную, почти неземную красоту. Здесь — сарказм.
[3] Прим. пер.: в оригинале «елайхуа» (夜来花) — тубероза, цветок, чей аромат усиливается ночью.
Добавить комментарий