По дороге домой Цзян Му хотела было хоть что-то объяснить. Ей казалось, что если она этого не сделает, то рискует разрушить мировоззрение Пань Кая.
Но, к ее полному изумлению, Пань Кай, напротив, посмотрел на нее с восхищением и сказал:
— Раз так… значит, ты теперь женщина Седьмого брата?
Цзян Му совершенно не поняла, почему эта фраза, слетевшая с губ Пань Кая, прозвучала так, будто она стала женщиной «крестного отца». И чем, черт возьми, он восхищался?
Не успела Цзян Му и слова сказать, как Пань Кай принялся горячо ее заверять, что эта тайна умрет вместе с ним, что он не проболтается, даже если его поразят пять молний. Уходя, он даже сказал: «Да хранят тебя боги!» — и в панике унесся. С того дня Цзян Му, можно сказать, Пань Кая больше и не видела. Кто знает, какой удар нанесли они с Цзинь Чао его юной душе.
…
Следующие несколько дней для Цзинь Чао превратились в последнюю гонку со временем. Цзян Му спрашивала его, в какой именно день состоится заезд, но Цзинь Чао так и не назвал ей точной даты.
Мастерская, по сути, была полузакрыта. Только Сяо Ян дежурил там, обслуживая иногда старых, проверенных клиентов. Сложную работу они почти не брали.
А что до слов Цзинь Чао о том, что он заедет за ней 15-го… только вернувшись домой, Цзян Му сообразила: 15-е — это ее день рождения. Вернее, их день рождения. Ей показалось, что она должна приготовить Цзинь Чао подарок, поэтому, пользуясь свободным временем, она как следует побродила по магазинам.
Но когда 15-е число наконец наступило, Цзян Му почему-то нервничала. Сама не знала почему, но с самого утра была на взводе. Она отыскала новую заколку, которую ни разу не надевала, — изящную, со сверкающими камушками и заколола волосы сбоку. А еще специально надела белоснежное платье. Эта привычка тянулась у нее с детства, вот только пышные юбки-пачки сменились платьем по фигуре. А потом она стала тихо ждать Цзинь Чао.
Сидя за столом перед зеркалом, Цзян Му смотрела на кружевной воротничок платья и вдруг почувствовала себя невестой, ожидающей жениха, в священном наряде, ждущей своего суженого. Это было очень странное чувство.
…
В четыре часа Цзинь Чао велел ей спускаться. Она вышла, обнимая огромную подарочную коробку. За ней приехало такси. Цзинь Чао уже сказал водителю, куда ехать. Таксист всю дорогу ехал по навигатору. Место было не то чтобы очень далеко, но совсем на отшибе.
Выйдя из машины, Цзян Му остановилась на обочине. Вокруг не было ни машин, ни строений. Вдалеке простирались бескрайние поля. Закат медленно опускался, окрашивая горизонт в оранжевые тона. Фигура Цзян Му в белом платье, стоявшая лицом к закату, была окутана мягким, туманным светом.
В конце дороги послышался рев мотора. Две секунды спустя, черный автомобиль, словно стрела, прорезал закат и, не успела Цзян Му его даже толком разглядеть, остановился прямо перед ней.
Она смотрела на машину, совершенно не узнавая ее. Хотя цвет остался тем же, сдержанно-черным, но вся конструкция кузова была переработана: повсюду карбон и алюминиевые сплавы, измененные бамперы и боковые «юбки», массивный обвес и заднее антикрыло. Дикий, хищный — автомобиль словно полностью переродился.
Этот ошеломляющий, властный вид заставил Цзян Му замереть. Цзинь Чао открыл дверь машины. Он был одет в темно-черный гоночный костюм. Высокая фигура стояла на фоне великолепного заката. Он улыбнулся ей.
— Могу ли я удостоиться чести пригласить тебя стать первым пассажиром на этом сиденье? Мой штурман.
Улыбка Цзян Му озарила ее лицо. Она протянула Цзинь Чао подарок, который был больше, чем вся ее верхняя часть тела. Цзинь Чао, глядя на эту громадину, спросил:
— Что это?
— Вернемся — расскажу, — загадочно ответила Цзян Му.
Сев в машину, Цзян Му опешила от вида напичканного технологиями салона и каркаса безопасности. Цзинь Чао пристегнул ее шеститочечным ремнем. Все вокруг говорило Цзян Му о том, что она сидит не в обычной машине, а в настоящем гоночном болиде.
Цзинь Чао провел ряд приготовлений, повернулся к ней и спросил:
— Знаешь, в чем судьба GT-R?
Сердце Цзян Му забилось быстрее. Цзинь Чао пристально смотрел на нее.
— На гоночной трассе. А моя судьба — покорять трассы. Готова?
Цзян Му сглотнула и, немного нервничая, кивнула. Цзинь Чао отвернулся, улыбка исчезла с его лица. Его глаза горели, как звезды, как огонь. Фары вспыхнули. Машина сорвалась с места. Разгон до сотни за 2,5 секунды породил мощную силу, вжавшую Цзян Му в кресло. Ее душа, казалось, испарилась. Огромный закат превратился в размытый фильтр. Она услышала первобытный рев мотора. Дорога впереди была ярко освещена. Во взгляде Цзинь Чао вспыхнула решимость, не боящаяся преград. Он мчал ее вдаль.
Она сидела рядом с ним. Адреналин зашкаливал. Это острое чувство гонки наравне со смертью навсегда впечаталось в костный мозг Цзян Му. Это было самое безумное воспоминание за всю ее юность. В ее девятнадцатый день рождения.
…
Солнце постепенно скрылось за горизонтом. Цзян Му не знала, куда Цзинь Чао ее привез.
— Мы, наверное, уже выехали из Тунгана? — спросила она.
— Может быть, — беззаботно ответил Цзинь Чао. — Куда доедем, туда доедем.
Он сбавил скорость. Цзян Му тоже расслабилась и рассмеялась. И правда, какая разница, куда? Они вместе, а куда они едут — разве это важно?
Цзинь Чао опустил стекло. Цзян Му высунула руку наружу. Ветерок овевал кожу, принося прохладу. Раз уж у них не было цели, Цзян Му просто показывала пальцем, а Цзинь Чао рулил.
Она ехала по наитию: какая дорога покажется симпатичной, туда и сворачивали. Машина ехала по незнакомым тропинкам и проселочным дорогам, было в этом что-то от приключения. Каждый пейзаж становился уникальным.
В итоге, благодаря «ненадежному» штурману Цзян Му, они успешно въехали на узкую дорогу без фонарей и развилок. С обеих сторон темнел лес. Несмотря на лето, оттуда тянуло жутким холодком.
Цзян Му закрыла окно, ей стало немного страшно. Цзинь Чао, улыбаясь, вел машину одной рукой, а другой сжал ее ладонь.
Примерно через десять минут езды они наконец увидели впереди свет. Это был ресторанчик «Нунцзялэ»¹¹ на въезде в деревню.
— Голодная? — спросил Цзинь Чао.
Цзян Му кивнула. Он въехал во двор ресторанчика.
Шли летние каникулы. Фермерский ресторанчик принимал несколько столов, все сидели в главном зале. Хозяйка, женщина лет сорока с лишним, радушно встретила их у входа.
— На заднем дворе тоже есть столик, — сказала она. — Если не возражаете, можете пойти туда, там потише.
Цзинь Чао посмотрел на Цзян Му. Она кивнула. Тогда он поехал прямо на задний двор.
Гости и правда были в переднем зале, а здесь, во дворе, было очень тихо. Стоял деревянный стол. Сын хозяйки притащил им лампочку. Ночью было прохладно. Вокруг бегали две местные дворняги, издалека доносился стрекот цикад, а в воздухе пахло свежестью.
Цзян Му, подперев подбородок руками, сидела за столом. Цзинь Чао пошел внутрь заказывать еду.
С первого же блюда и до самого последнего Цзян Му не переставала показывать большой палец. Заставить такую привередливую в еде девушку показывать большой палец было делом нелегким.
Эта неожиданная находка по дороге привела Цзян Му в полный восторг.
— Я же говорила, поехали этой дорогой! — сказала она Цзинь Чао. — Если бы мы сейчас не свернули или поехали обратно, как бы мы нашли это место? Какая же я умная!
— Ты что, — усмехнулся Цзинь Чао, подыгрывая ей, — заразилась от Сань Лая этой дурной привычкой?
Цзян Му вспомнила, как Сань Лай вставлял самовосхваление в каждую вторую фразу, и тоже рассмеялась.
Они уже почти закончили есть. Цзинь Чао взял горсть кукурузных зерен и бросил их курам неподалеку. Цзян Му попросила у него зерен и пошла кормить птиц. Для девушки, выросшей в городе, это простое развлечение было в радость, и она возилась с ними довольно долго. Когда зерна в ее руке закончились, она обернулась.
Тарелки с деревянного стола исчезли. Прямо посередине стоял торт с зажженными свечами. А в мерцающем свете сидел Цзинь Чао, пристально глядя на нее.
В этом случайном загородном ресторанчике, посреди какой-то деревенской глуши, где и магазина-то не найдешь, — этот торт казался чем-то невозможным, словно Цзинь Чао сотворил его по волшебству. Цзян Му прикрыла рот руками, в ее глазах сияло нескрываемое удивление.
— Откуда?! — только и смогла выдохнуть она.
Несколько местных сорванцов, прижавшись к стене, хихикали, глядя на Цзян Му. Хозяйка прогнала их:
— Не мешайте гостям!
— Свечи почти догорели, — напомнил ей Цзинь Чао. — Загадывай желание.
Цзян Му поспешно села на свое место. К таким вещам, как загадывание желания на день рождения, она всегда относилась очень серьезно. Прежде чем закрыть глаза, она сказала Цзинь Чао:
— Ты тоже загадай.
Она что-то прошептала про себя, а потом, открыв ресницы, увидела, что пламя свечей танцует на его лице. Он не загадывал желание. Он все это время смотрел на нее. На его губах играла легкая улыбка, а в глазах таился глубокий, завораживающий блеск. Свечи погасли. Но свет в его глазах зажег огонь в сердце Цзян Му.
Он снял с торта свечи. Цзян Му задумчиво смотрела на него. У нее с Цзинь Чао день рождения был в один день. С тех пор, как она себя помнила, и до самого отъезда Цзинь Чао, они каждый год праздновали его вместе.
В детстве в этом не было ничего особенного. Каждый год она ждала дня рождения, чтобы поесть торт. Но сейчас, глядя на него, Цзян Му вдруг осознала: тогда у семьи было туго с деньгами, и родители покупали торт только раз в год — на ее день рождения. Поэтому Цзинь Чао приходилось отмечать свой день рождения вместе с ней. А о его настоящем дне рождения никто не помнил. Ему даже не говорили «с днем рождения».
Цзинь Чао отрезал ей кусок с шоколадом, точно так же, как в детстве, когда ей всегда доставался кусок с самыми большими фруктами или с красивым узором. Цзян Му опустила голову, глядя на торт перед собой. В ее душе вдруг поднялась буря.
Она сжала в руке маленькую вилочку и, подняв глаза на Цзинь Чао, спросила:
— А ты не будешь?
Цзинь Чао не очень любил сладкое и отрезал себе лишь крошечный кусочек, для вида.
Цзян Му не сводила с него глаз. Ее взгляд дрожал.
— Когда твой настоящий день рождения? — спросила она.
Рука Цзинь Чао, державшая вилку, замерла. Он принялся бездумно ковырять крем. Кажется, за всю его жизнь никто не задавал ему этого вопроса. Было ли у него день рождения до двух лет — он совершенно не помнил. После рождения Му-Му он каждый год отмечал его вместе с ней. В детстве он не придавал значения дате рождения и всегда думал, что они родились в один день. Лишь позже, когда он переехал в Тунган и пошел в школу, когда ему пришлось самому заполнять анкеты, вписывая дату рождения, а потом получать удостоверение личности, лишь тогда он осознал.
Но он так привык к этой дате, что всегда считал именно этот день своим днем рождения. А та, настоящая дата, давно превратилась в строчку цифр в документе, не более.
— Неважно, — ровно ответил Цзинь Чао.
— Как это «неважно»? — серьезно возразила Цзян Му. — Это же день, когда ты появился на свет!
— Столько лет не обращал внимания, — легко ответил он. — Помню только тот день, когда ты появилась на свет.
Цзян Му опустила взгляд. Грудь сдавило от каких-то тяжелых, душных чувств. Она не знала почему, но ей вдруг стало так больно… Каждый год она с такой радостью праздновала свой день рождения вместе с Цзинь Чао, но его-то день рождения был совсем не сегодня! Ей стало так жаль его, жаль до удушья.
Цзинь Чао, видя, что она уткнулась в торт и уже долгое время не говорит ни слова, наклонился к ней. Он увидел ее покрасневшие глаза.
— Что такое? — спросил он.
Цзян Му опустила голову еще ниже. Цзинь Чао, видя, как она прячет взгляд, усмехнулся³:
— Только не говори, что ты плачешь.
Видя, что она по-прежнему молчит, Цзинь Чао перестал улыбаться. Он встал, вытащил ее из-за стола и, удивленно склонив голову, спросил:
— Ты чего плачешь? Все же хорошо.
Цзян Му подняла на него заплаканные глаза и, всхлипнув, ответила:
— Мне кажется… я тебя недостойна…
Его брови разгладились. Он прижал ее голову к своей груди и, ласково убаюкивая, прошептал:
— Глупышка.
Цзинь Чао был из тех людей, у которых, казалось, почти не было слезных желез. Когда его наказывали, он лишь упрямо сжимал челюсти, полный непокорности, но так и не научился показывать слабость. Поэтому он совершенно не понимал ее странных «точек кипения». Смотрит мультик, где поросенок потерял маму, — плачет. Девочка уронила леденец — у нее тоже слезы наворачиваются. Цзинь Чао это всегда забавляло, и он никогда не упускал случая посмеяться над ней.
Тогда он, наверное, и представить не мог, что слезы этой повзрослевшей девушки заставят его собственное сердце сжиматься. Он зачерпнул пальцем немного крема с торта и коснулся ее губ.
— Вот так — еще глупее. А ну-ка, поплачь посильнее, дай посмотреть.
Цзян Му тут же плакать перестала и выпалила:
— Еще раз так сделаешь — я с тобой не играю!
Улыбка Цзинь Чао стала шире. Он наклонился и, поцеловав ее, слизал крем. Голос его стал сексуальным и соблазнительным:
— Все еще хочешь со мной играть? Во что же?
Его рука, лежавшая у нее на талии, то сжимала ее, то отпускала. Света было мало, атмосфера — в самый раз. Их головы были увенчаны звездами под лунной тенью. Цзян Му чувствовала лишь, как Цзинь Чао пробуждает в ней какой-то неутолимый трепет. Ноги ее подкосились. Она сдалась:
— Не играю.
В играх с огнем она Цзинь Чао была не соперница.
…
Позже они отдали торт младшему сыну хозяина и его племяннику, приехавшему на летние каникулы. Выйдя в передний зал, Цзян Му вдруг заметила в углу гучжэн, накрытый тканью. Она приподняла уголок покрывала, чтобы взглянуть. Хозяин с улыбкой спросил ее:
— Вы разбираетесь в гучжэне?
— Немного, — обернувшись, ответила Цзян Му.
Хозяйка рассказала ей, что этот гучжэн они в прошлом году дешево купили у какого-то деревенского учителя и поставили здесь для украшения. Дети, которые приходят, любят побренчать на нем, но настоящего мастера они еще не встречали.
Цзян Му обернулась и посмотрела на Цзинь Чао. Он стоял во дворе, у входа в зал, и прикуривал сигарету. Цзян Му отвела взгляд и тихонько спросила хозяина:
— Можно сыграть?
— Конечно, можно! — улыбнулся тот.
Тогда Цзян Му сняла покрывало, нашла в головке гучжэна в ящичке для аксессуаров набор медиаторов-когтей, расставила все струнные подставки по местам и принялась уверенно настраивать струны.
Цзинь Чао, услышав звук, обернулся.
Цзян Му сидела перед старинным гучжэном. Белое платье в свете ламп окрасилось в теплые тона. Стоило ее запястьям опуститься на струны, как из-под ее пальцев полилась чарующая мелодия. Сигарета в руке Цзинь Чао медленно тлела. Он не сводил с нее глаз. Ее спина постепенно слилась с воспоминаниями в его сознании.
Когда она только начала учиться играть на гучжэне, ей было всего шесть лет. Зимой от пластыря на пальцах шелушилась кожа. Ей было больно, и она играла, плача. Мелодия постоянно прерывалась, она не могла сыграть целиком даже простую детскую песенку.
У нее не было особого музыкального таланта. Она очень долго учила цифровую нотацию. Сколько же усилий она, должно быть, приложила за эти годы, чтобы научиться играть так плавно и свободно?
Многие посетители, ужинавшие внутри, вышли, окружив ее. Кто-то достал телефоны, чтобы сфотографировать, кто-то просто замер, любуясь. Она играла «Дуновение сна до Сичжоу»[1] в обработке для гучжэна.
«Южный ветер знает мои мысли, Отнеси мой сон до Сичжоу. Я пришел в цветущей юности, Ухожу с седой головой. Не в силах забыть тебя. Не прекращу искать тебя.»
Нежные звуки гучжэна несли в себе сильные чувства, погружая слушателей в глубокую, задумчивую атмосферу. Неуклюжая детская фигурка наконец превратилась в образ, пленяющий сердца. Ее пальцы порхали, взгляд был полон блеска — каждое движение было само совершенство. Мелодия закончилась, но звук еще витал в воздухе. Раздались аплодисменты. Цзян Му удивленно обернулась. Она и не заметила, как позади собралось столько людей. Она поискала глазами Цзинь Чао. Он стоял чуть поодаль, за толпой, и смотрел на нее горящим взглядом.
[1] «Дуновение сна до Сичжоу» (《吹梦到西洲》 — Chuī Mèng Dào Xīzhōu): Название популярной китайской песни, основанной на старинной поэзии.
Добавить комментарий