В благодарность за торт, сын хозяина перед их уходом подарил им фейерверк под названием «Ночные жемчужины». Подобные штуки были и на юге, Цзян Му играла с ними, когда была совсем маленькой. Надо же, она так давно их не видела!
Она держала фейерверк в руках, словно нашла сокровище. Цзинь Чао, видя, как ей не терпится, отвез ее к дамбе у кромки поля.
…
Раньше, когда фейерверки еще не были под полным запретом, Цзинь Чао в Новый год всегда тратил подаренные деньги на петарды и запускал их с друзьями у дома. Мальчишкам нравились громкие петарды-«чиркаши»[1]. Цзян Му было страшно, но она все равно хотела играть с ним. Каждый раз она с визгом пряталась за его спиной. Но мальчишки — народ вредный: видя, что она боится, они специально бросали «чиркаши» ей под ноги. Цзинь Чао каждый раз орал на своих приятелей:
— Не пугайте мою сестру! Испугается, заплачет — у вас ума хватит ее успокоить?!
Цзян Му боялась играть с «чиркашами». Цзинь Чао покупал ей девчачьи «бенгальские огни». Она осмеливалась играть только с теми фейерверками, что не издавали шума, но и те боялась поджигать.
И до сих пор ничего не изменилось. Выйдя из машины, Цзян Му тут же принялась крутиться вокруг Цзинь Чао с «Ночными жемчужинами», торопя его поджечь. Цзинь Чао достал зажигалку и поднес огонь. Искоса глядя на ее лицо — смесь напряжения и восторга, — он усмехнулся.
Пока она ждала, Цзян Му всегда затихала. Цзинь Чао знал: она не то чтобы успокаивалась, просто первая искра всегда ее пугала, вот она и концентрировалась.
Так и вышло. Когда из трубки начали вылетать первые цветные шары, Цзян Му от неожиданности дернула рукой. Но к третьему-четвертому шару она уже привыкла и, повернувшись, улыбнулась Цзинь Чао.
В его глазах, отражавших мелкие искорки, тоже была улыбка.
— Я думал, ты бросишь, — сказал он.
— Что?
Задав вопрос, Цзян Му тут же поняла, что он говорит о гучжэне. Вспомнив, как она в детстве рыдала на каждом занятии, она тоже рассмеялась:
— Я и сама думала, что брошу. На четвертом уровне, когда учила яочжи[2], никак не получалось, чуть не бросила. Потом, на шестом уровне, вечно ошибалась при переходе из тональности Ре в тональность Соль. Мама сказала, если совсем не получается, она не будет меня заставлять. Я бросила на три месяца… а потом сама снова начала заниматься. Я столько лет занималась… чтобы наконец-то сыграть для тебя…
Маленькие цветные шары взлетали в ночное небо и взрывались разноцветными искрами, окрашивая темную ночь в яркие цвета. Отсветы ложились на ее бледное, безмятежное лицо — это была почти идеальная, неземная красота.
Она смотрела на ночное небо. Он смотрел на нее. Все-таки в ней было еще много детского: одна маленькая трубочка с фейерверком могла сделать ее такой счастливой. Ее чистота была единственным светлым пятном, которое Цзинь Чао встретил за свои двадцать четыре года скитаний.
В те дни, после отъезда из Сучжоу, он часто думал: «А что, если Му-Му кто-нибудь обидит? Она такая маленькая, силенок нет, а его, чтобы заступиться, рядом нет. Если ее обидят, она будет только тайком плакать».
Иногда он думал о том, какой жизни хотел бы в будущем. Четкой картины не было, но в ней всегда мелькал ее маленький силуэт. Но вот она по-настоящему оказалась рядом, и все стало так спокойно и гладко, что ему казалось это нереальным. Словно этот фейерверк, взмывший в ночное небо, — ослепительный, но такой хрупкий, готовый в следующую секунду исчезнуть в бескрайней тьме.
…
Цветные шары перестали вылетать. Цзян Му все еще стояла неподвижно, держа трубку в руке. Лишь убедившись, что фейерверк точно закончился, она опустила руку. Не успела она обернуться, как оказалась в объятиях Цзинь Чао. Он обнял ее сзади, притянул к себе и протянул ей перед глазами черную квадратную коробочку. Его дыхание коснулось ее.
— С днем рождения.
Цзян Му посмотрела на сдержанно-роскошную коробку, взяла ее и открыла. Внутри лежала элегантная, сияющая, серебряная перьевая ручка «Паркер» — с клипом в виде стрелы, тремя позолоченными кольцами. Искусная гравировка на корпусе делала ее похожей на произведение искусства. Ей было даже жаль доставать ее, чтобы пользоваться.
— Та, старая, — медленно и неторопливо прозвучал голос Цзинь Чао, — совсем износилась. Теперь пользуйся новой.
В два разных периода ее жизни он подарил ей две ручки. Первая сопровождала ее в долгом плавании по морю знаний. Вторую — когда она стала взрослой, перед поступлением в вуз. Для Цзян Му это имело огромное значение.
Она повернулась к нему в его объятиях и, подняв на него глаза, сказала:
— Ту, что я подарила тебе в прошлом году… я купила на деньги, которые заработала, выступая на улице. А не на мамины.
Она опустила голову, ее голос стал тише:
— Но тебе она, кажется, не нужна.
— Откуда ты знаешь, что не понадобится в будущем?
Ночной ветерок едва коснулся их. Звезды сияли.
Цзян Му подняла голову. В его глазах отражался пышный фейерверк — это были самые красивые краски, какие она когда-либо видела.
…
Когда машина подъехала к воротам мастерской, Сань Лай в полном изнеможении развалился в шезлонге у входа в свой зоомагазин, наслаждаясь прохладой. Увидев, что они вернулись, он лениво приподнял веки и язвительно протянул:
— Ну вы даете, а? Шлялись до ночи!
Цзян Му, обнимая оставшиеся «Ночные жемчужины», с улыбкой смотрела на него. Цзинь Чао нес ту самую подарочную коробку. Она была такой огромной, что почти полностью закрывала ему лицо.
— Что это у тебя такое большое? — с любопытством спросил Сань Лай. — Раскладушка?
«…»
Цзян Му вытаращила на него глаза.
— Это мой подарок Цзинь Чао! Какая раскладушка?! Ты видел, чтобы кто-нибудь дарил на день рождения раскладушку?! Вот еще!
— Ну, кто знает, — медленно протянул Сань Лай. — Вам как раз кровати не хватает.
Тут он заметил «Ночные жемчужины» в руках Цзян Му и без всяких церемоний выхватил их.
— Это мне. В качестве компенсации за мое одиночество и невыносимую тоску.
— А тебе-то это зачем? — еще спросила Цзян Му.
— Не твое дело, — лениво вставая, бросил Сань Лай. — Пойду девчонок клеить.
Сказав это, он и вправду без малейшего стеснения забрал «Ночные жемчужины» и убрал их в багажник своей машины.
Цзян Му, одарив его красноречивым взглядом, повернулась и пошла за Цзинь Чао в мастерскую.
…
Войдя в комнату отдыха, Цзян Му с нетерпением смотрела на Цзинь Чао. Он поставил коробку и принялся распаковывать свой подарок. Сорвав упаковочную бумагу, он увидел огромный набор «Лего» — ракету с надписью: «Китайская космонавтика». Если его собрать, должен был получиться большой макет космодрома с центром управления полетами.
Эта штука действительно вызвала у Цзинь Чао интерес. Он достал инструкцию по сборке и долго ее изучал. Затем, подняв голову, он с приподнятой бровью посмотрел на нее:
— Ты представляешь, какой тут объем работы? У меня подозрение, что ты просто ищешь мне занятие.
Цзян Му, глядя на мешочки с тысячами мелких деталей, рассмеялась.
Раньше, идя из школы, они часто проходили мимо магазина игрушек. Много раз они прилипали к витрине, разглядыя выставленные там собранные модели «Лего». Для них тогда обладать таким огромным набором было немыслимой роскошью. И хотя работы было много, Цзян Му подумала, что теперь у них впереди куча времени. Когда будет нечем заняться, они вдвоем, потихоньку, смогут его собрать. И однажды этот великий проект будет завершен. Но, конечно, не сегодня.
Цзинь Чао убрал инструкцию и задумчиво посмотрел на крутившегося у его ног Молнию. Он позвал его на задний двор, включил воду и начал его мыть.
— Зачем ты моешь Молнию так поздно? — удивилась Цзян Му.
Цзинь Чао, опустив глаза, поливал шерсть Молнии водой.
— В последнее время все некогда было, — сказал он. — Пора бы его и помыть.
Надо сказать, раньше Молнию всегда мыли в магазине Сань Лая. Но с тех пор, как он побывал на том свете, характер у него немного испортился. Теперь он стоял смирно, только когда его мыл Цзинь Чао. С другими он не ладил.
Цзян Му подошла к нему.
— Машину вы починили. Завтра еще поедете на склад?
— Не поедем.
— Тогда почему завтра не помыть? — спросила Цзян Му, протягивая ему собачий шампунь.
— Днем слишком жарко, — сказал Цзинь Чао, забирая шампунь. — Вечером прохладнее.
Цзян Му тоже подошла помочь. Молния поднял на нее свои темные глаза-бусинки и даже попытался ткнуться в нее своими большими ушами. Цзян Му, уворачиваясь, смеялась. Цзинь Чао с улыбкой смыл пену с Молнии, а затем протянул Цзян Му большое полотенце.
— Вытри его пока, — сказал он. — Я за феном схожу.
Однако, едва Цзинь Чао ушел, Молния принялся изо всех сил отряхиваться, разбрызгивая воду. Цзян Му не успела увернуться, и ее тут же окатило с ног до головы.
Когда Цзинь Чао вернулся, полотенце было уже не на Молнии — Цзян Му, подняв его, носилась с ним по двору, спасаясь от брызг. А Молния, словно дразня ее, бегал за ней и отряхивался. Глядя на эту веселую картину, Цзинь Чао не мог сдержать улыбки.
— Хватит! — рявкнул он на Молнию. — А ну, иди сюда!
Молния, поджав хвост, послушно вернулся к Цзинь Чао и смирно встал, ожидая, пока его высушат феном. Цзян Му, обернувшись, недовольно пробурчала:
— Вообще-то, это моя собака! Почему она слушается тебя?
Цзинь Чао, держа фен, поднял на нее глаза:
— А ты меня не слушаешься? Собака похожа на хозяина.
Цзян Му не нашлась, что ответить.
…
Шерсть Молнии высохла. Но Цзинь Чао, подняв взгляд, увидел, что белое платье Цзян Му наполовину промокло. Ткань прилипла к телу, и то, что было под ней, смутно угадывалось. Она, похоже, этого даже не замечала. Цзинь Чао опустил глаза.
— Му-Му, — сказал он, — иди прими душ.
Цзян Му все еще расчесывала Молнию. Услышав его, она подняла голову:
— А?
Цзинь Чао, не поднимая глаз, чтобы не смущать ее, сказал:
— Прими душ, переоденься в сухое. Не простудись.
Цзян Му не почувствовала ничего такого, кивнула и пошла в ремонтный бокс. Но, войдя в комнату, она тут же открыла окно и крикнула Цзинь Чао:
— А мне не во что переодеться!
Цзинь Чао встал и вошел в комнату. Пока он открывал шкаф, чтобы найти ей одежду, она прислонилась к косяку и без умолку болтала:
— Интеллект у Молнии, наверное, как у четырех-пятилетнего ребенка, да? Мне кажется, он все понимает, что ты ему говоришь. Как ты его дрессировал? Я вроде и не видела, чтобы ты его дрессировал. Брат Сань Лай тут спрашивал, не собираюсь ли я его кастрировать. Как думаешь, надо? А если не кастрировать, он же сможет потом спариваться, щенят заведет…
Цзинь Чао не понимал, почему ей вздумалось обсуждать с ним спаривание и кастрацию Молнии именно сейчас. Его взгляд невольно упал на нее. Белая ткань, промокшая от воды, облепила ее, подчеркивая соблазнительные изгибы груди. Даже плавные линии талии были отчетливо видны. Ее голос, мягкий, с южным акцентом, разливался по комнате. Чем невиннее, тем запретнее казалось это искушение. Он уже нашел одежду, но руки его замерли. Он криво усмехнулся, мысленно отругав себя: он все-таки не святой, чтобы оставаться равнодушным. Дыхание его стало теплым, сбивчивым.
— Му-Му, — позвал он.
Она тут же замолчала. Увидела, как он снова закрыл шкаф. А потом он повернулся, схватил ее и прижал к дверце шкафа. Когда его губы накрыли ее, сердце Цзян Му, казалось, вот-вот разорвет грудь.
Ее тепло, ее мягкость, ее невольные тихие стоны — все это заставило Цзинь Чао потерять контроль. Он никогда так ее не целовал. С яростью, сметающей все на своем пути. Он выпустил наружу того, кто скрывался под его сдержанной, замкнутой оболочкой, дикого, неукротимого, необузданного, полного первобытного желания обладать.
Цзян Му утонула в его сильных эмоциях, голова у нее пошла кругом. Ее охватило мучительное, необъяснимое томление, и она тихо позвала:
— Брат…
Цзинь Чао легонько прикусил ее губу. Его дыхание было пугающе горячим.
— Не называй меня братом сейчас. Чувствую себя преступником.
Цзян Му не могла стоять, она вцепилась в его плечи. Тело обмякло, словно в нем не осталось костей. Она неумело ответила ему и капризно прошептала:
— Чао-Чао…
Но этот звук, казалось, окончательно лишил Цзинь Чао самообладания. Цзян Му никогда не видела его таким. Взгляд дикий, в теле — одна лишь жажда. Весь он был воплощением бьющей через край силы. У нее помутилось в голове. Она услышала, как скользнула молния, платье упало с плеча. Его ладони с легкими мозолями скользнули по ее нежной коже, вызывая дрожь.
Какой бы наивной она ни была, она понимала, чего хочет Цзинь Чао. Она испуганно зажмурилась, готовая ко всему. Но Цзинь Чао снова натянул на нее сползшую одежду. Он завел руку ей за спину и застегнул молнию.
Цзян Му непонимающе открыла глаза и посмотрела на него. В его глазах пылал сдерживаемый огонь. Он лишь криво усмехнулся:
— Еще не время.
Сказав это, он снова открыл шкаф, протянул ей одежду ту, что принес и вышел.
Цзян Му бросилась в ванную. Лицо пылало, как спелое яблоко. Она долго стояла, не в силах прийти в себя. Сцена, произошедшая только что, снова и снова всплывала у нее в голове. Наверное, от перевозбуждения она, торопливо выходя, прищемила палец дверью. От боли она вскрикнула:
— Чао-Чао!
Цзинь Чао вошел снаружи. Увидел ее — мокрые короткие волосы прилипли к щекам, вид несчастный.
— Что случилось?
Она жалобно подняла палец, «наябедничав»:
— Твоя дверь меня обижает!
Цзинь Чао, сдерживая улыбку, промолчал. Ее вид напомнил ему давнюю историю.
Когда Цзян Му ходила в детский сад, она, падая на улице, всегда терпела и не плакала. Но стоило ей вернуться домой и увидеть его, как начинался концерт. Ей непременно нужно было забраться к нему на колени и долго жалобно хныкать. Когда Цзинь Чао перешел в среднюю школу и уехал на военные сборы, его несколько дней не было дома. Цзян Му ободрала коленку. Рана уже покрылась корочкой и почти зажила, но она боялась, что не дождется его возвращения. Каждый день после душа она специально обводила болячку шариковой ручкой, чтобы не забыть.
Когда Цзинь Чао вернулся со сборов, он долго дурачился и возился с ней, все было в порядке. Но стоило ему спросить, зачем она нарисовала кружок на ноге, как из ее глаз тут же хлынули слезы-градины. Цзинь Цян объяснил ему, в чем дело, и тот смеялся так, что не мог остановиться.
Маленькая Цзян Му тогда была точь-в-точь как сейчас. Она сердито спросила:
— Чего смеешься?
Цзинь Чао повернулся, подошел к кровати и открыл ящик тумбочки. Вещи в его ящике были разложены в идеальном порядке, рассортированы по нескольким железным коробочкам. Цзян Му видела, как он, отодвинув две коробочки, нащупал в самом конце деревянный ящичек.
У нее екнуло сердце. Она одним прыжком подскочила к нему, прижала его руку и спросила:
— Ты что делаешь?!
Цзинь Чао уже держал коробочку и вытаскивал ее.
— Ищу пластырь, — ответил он, повернув голову.
— Аптечка у тебя разве не в ящике шкафа? — взволнованно спросила Цзян Му. — Зачем ты здесь ищешь?
— Зачем лезть в шкаф, если она у кровати? — прищурившись, посмотрел на нее Цзинь Чао. — Проблемы?
Рука Цзян Му тоже вцепилась в деревянную коробочку, и она потихоньку¹ потянула ее на себя, виновато отвечая:
— Проблем-то нет, я сама найду.
Однако Цзинь Чао, глядя на ее странное поведение, смерил ее изучающим взглядом. Его рука не дрогнула, и Цзян Му не смогла вырвать у него коробочку. Ей оставалось лишь слушать, как он неторопливо говорит:
— У тебя же рука порезана? Все равно сама будешь искать? Уже не больно?
Цзян Му схватила салфетку, вытерла кровь с пальца и тут же, широко раскрыв глаза, с видом полного здоровья и бодрости ответила:
— Уже в порядке! Смотри! Зажило! Не надо клеить!
Она поднесла палец прямо к лицу Цзинь Чао. Однако ее палец оказался настоящим предателем: прямо у него на глазах из ранки снова просочилась кровь.
Цзинь Чао искоса взглянул на нее, цыкнул языком и медленно произнес:
— Все-таки лучше заклеить. Боюсь, как бы ты не истекла кровью.
В тот миг, когда он уже собрался открыть деревянную коробочку, Цзян Му бросилась на него.
Она просто со всей дури на него налетела, ошеломив Цзинь Чао. Боясь, что она ударится, он даже не посмел увернуться и прикрыл ее своим телом. В итоге она врезалась головой ему в грудь с глухим стуком. Удар был неслабым. Цзинь Чао приглушенно охнул.
— Да что в этой коробке? — удивленно спросил он. — Твоя семейная реликвия?
Сказав это, он, держа коробочку в одной руке, большим пальцем поддел крышку. Когда коробочка открылась, воздух на несколько секунд застыл. Просто потому, что лежавшая посреди пластырей, ватных палочек и градусника ярко-красная пачка слишком бросалась в глаза. Не заметить ее было трудно.
Движения Цзян Му тоже замерли. Она тупо уставилась на эту маленькую коробочку. Цзинь Чао помолчал мгновение, затем многозначительно повернул голову и посмотрел на нее:
— Семейная реликвия?
Цзян Му поспешно отступила на шаг. Ей было так неловко, что хотелось тут же вырыть на этом месте карту Тунгана.
Цзинь Чао достал это.
— Прятать такое у меня в тумбочке… — с насмешкой в голосе сказал он. — Ты… способная.
Цзян Му, конечно, не могла принять такую «похвалу» и тут же возразила:
— Это разве не ты мне подарил?
Брови Цзинь Чао взлетели вверх:
— Я? Подарил тебе?
Щеки Цзян Му пылали. Она отвернулась и кивнула.
— Зачем бы я стал тебе это дарить? — в полном недоумении спросил Цзинь Чао.
Цзян Му обернулась и, смущенно взглянув на него, прошептала очень тихо и мягко:
— Откуда мне знать…
Сказав это, она забралась на кровать, накрылась одеялом с головой и замерла.
Некоторое время Цзинь Чао молчал, не издавая ни звука. Вскоре Цзян Му почувствовала, как край одеяла приподняли. Цзинь Чао взял ее руку и наклеил ей пластырь.
Цзян Му украдкой опустила край одеяла, чтобы посмотреть на него. Его легкий взгляд скользнул по ней. Сердце Цзян Му екнуло. Она тут же снова натянула одеяло, оставив снаружи только глаза.
— О чем ты думаешь? — спросила она.
Цзинь Чао так и посмотрел на нее. Улыбка медленно расползалась по его губам. Та самая коробочка валялась на тумбочке. Он выпрямился и пошел к выходу. Цзян Му протянула руку и схватила его.
Цзинь Чао остановился. Его взгляд был обжигающе-нежным.
— А ты и правда не боишься, что я тебя трону?
Цзян Му боялась. Но руку не отпустила. — Я иду мыться, — сказал он ей спокойным голосом.
[1] «Чиркаши» (擦炮 — cāpào): Маленькие петарды, которые зажигаются от трения о коробок.
[2] Яочжи (摇指 — yáozhǐ): Буквально «качающийся палец». Сложная техника игры на гучжэне, быстрое тремоло.
Добавить комментарий