В субботу утром Цзян Му, вопреки обыкновению, не дожидаясь будильника, встала сама. Даже Сань Лай удивился такому ее ненормальному поведению, словно ей вкололи куриную кровь[1]. Но Цзян Му была полна энергии, и вид у нее был такой, будто она собралась выйти из дома и свернуть горы.
Даже в школе она на удивление изменила своему обычному «буддистскому» настрою и стала гораздо активнее. Такое состояние продержалось до самого вечера.
Но, увидев Цзинь Цяна, сидевшего у ворот мастерской, Цзян Му тут же сникла.
Цзинь Цян знал, что Цзян Му обычно заканчивает вечерние занятия поздно, и, боясь отвлекать ее от учебы, специально дождался субботы, чтобы прийти к ней. Увидев Цзян Му, Цзинь Цян встал и с улыбкой сказал ей:
— Вернулась? Оставляй вещи, пойдем сначала поедим.
Сказав это, он повернулся и крикнул:
— А-Чао! Посмотри, где тут поблизости есть ресторанчик, найди место.
Цзинь Чао передал диагностический прибор Сяо Яну, дал ему пару указаний и повел их в небольшой ресторанчик неподалеку, где было довольно оживленно. Хозяин был знаком с Цзинь Чао, и, хотя было самое обеденное время и народу было много, он все же нашел для них тихий уголок у окна.
Цзян Му и Цзинь Цян сели друг напротив друга. Цзинь Чао придвинул отдельный стул и сел сбоку. Официант подал меню Цзинь Цяну, но тот пододвинул его Цзян Му:
— Посмотри, что тебе нравится, закажи побольше.
Цзян Му, опустив глаза, смотрела на меню, но не брала его. Странно: перед ней сидел ее отец, но она не могла вести себя с ним так же непринужденно и естественно, как с родным человеком. Цзинь Чао, видя, что она не двигается, взял меню и заказал несколько блюд.
Цзян Му так и сидела, опустив глаза. Цзинь Цян неловко взглянул на Цзинь Чао, словно не зная, как начать разговор. Цзинь Чао с непроницаемым видом взял чайник и разлил им чай.
Ночи в Тунгане становились все длиннее. После захода солнца воздух нес в себе легкий холодок. Цзян Му взяла чашку обеими руками, грея их, и услышала, как Цзинь Цян начал ворчать:
— Твоя мать за все эти годы, небось, немало меня перед тобой поносила?
Цзян Му промолчала. Казалось, любой ответ был бы неуместен. Цзян Инхань, когда упоминала Цзинь Цяна, действительно всегда отзывалась о нем с холодной насмешкой. Но чаще всего она просто вообще о нем не говорила.
Цзинь Цян вздохнул и продолжил:
— Можешь ненавидеть меня, винить — неважно. За все эти годы я действительно не выполнил перед тобой своего долга. В тот год, когда мы уехали, ты была еще маленькой и многого не знала.
Цзян Му не могла возразить. Ее единственное воспоминание — это то, что родители постоянно ссорились. Но когда они не ссорились, атмосфера в доме становилась еще более гнетущей. Особенно после того, как она пошла в начальную школу, она стала очень чувствительна к их отношениям.
Иногда Цзян Инхань и Цзинь Цян, ссорясь, нарочно закрывали дверь в свою комнату. Но это не могло скрыть бушевавшую в доме бурю. Она испуганно садилась на маленький стульчик в гостиной и тихо плакала. Много раз именно Цзинь Чао уводил ее в свою комнату, давал ей наушники и включал музыку. Тогда она не понимала, зачем он это делает. Лишь сейчас, вспоминая, она осознала: Цзинь Чао не хотел, чтобы она слышала эти крики, обвинения и ругань.
Долгое время Цзян Му казалось, что в целом мире только Цзинь Чао связан с ней одной судьбой и понимает ее чувства — ту растерянность, беспомощность и страх перед отношениями родителей. Цзян Му невольно повернула голову к Цзинь Чао. Он поймал ее взгляд и посмотрел в ответ. В его глазах мелькнуло знакомое тепло. И, возможно, именно благодаря этому теплу, воспоминания о том времени не были окрашены для Цзян Му исключительно грустью и болью.
Официант принес блюдо острой рыбы по-сычуаньски, нарушив тишину.
— Давайте, берите палочки, — сказал Цзинь Цян. — Проголодались, наверное?
Цзян Му опустила голову и молча принялась за еду. Цзинь Чао взял ее пиалу и наложил ей белого риса. Весь ужин прошел в молчании, каждый думал о своем, но внешне все выглядело довольно мирно.
На столе стояла мисочка с чесноком. Цзинь Цян, отложив палочки, взял несколько зубчиков, очистил их и отправил в рот. Потом взял еще два и протянул Цзинь Чао. Цзян Му подняла глаза и молча наблюдала. У них с Цзян Инхань дома никогда не ели сырой чеснок просто так.
Цзинь Чао взял чеснок, но, бросив взгляд на Цзян Му, не стал его чистить.
Цзинь Цян, опустив голову и очищая очередной зубчик, заговорил:
— Я знаю, из-за того, что случилось с Синь-Синь, ты плохо думаешь о тете Чжао. Но она такой человек… язык вечно опережает мозг. Говорит, не подумав. Что уж о тебе говорить, нам с Цзинь Чао от нее тоже постоянно достается. Правда ведь?
Сказав это, Цзинь Цян посмотрел на Цзинь Чао, словно ожидая, что тот тоже вставит пару слов, чтобы сгладить обстановку. Но Цзинь Чао лишь сидел, опустив глаза, и перекатывал в ладони два зубчика чеснока, не говоря ни слова.
— Тогда почему ты выбрал именно ее? — ровным тоном спросила Цзян Му.
От этого вопроса атмосфера за столом мгновенно застыла. Рука Цзинь Чао, перебиравшая чеснок, замерла. Цзинь Цян тоже ошеломленно уставился на Цзян Му.
До того, как Цзинь Цян женился снова, Цзян Му наивно верила, что родители просто все еще ссорятся, просто на этот раз ссора затянулась. Она верила, что однажды отец вернется вместе с Цзинь Чао, и они снова будут жить вместе, как одна семья. Пока новость о повторной женитьбе Цзинь Цяна не разрушила все ее надежды.
Она так и смотрела на Цзинь Цяна. Впервые с тех пор, как выросла, она задала отцу такой острый вопрос. Почему он бросил ее? Почему создал семью с другими? Почему она стала ему не нужна?
Цзинь Цян опустил голову. Морщины на его лбу под ярким светом лампы проступали особенно четко, делая его намного старше.
Цзинь Чао отложил чеснок.
— Я выйду покурить, — сказал он.
Он толкнул дверь ресторана, оставив отца и дочь наедине. Цзинь Цян, запинаясь, начал рассказывать Цзян Му о многом.
Он рассказал, что в тот день, когда она родилась, в Сучжоу шел сильный дождь. Он мчался в больницу на своем электроскутере, держа в руках термос. Дорога была скользкой, он упал. Каша из термоса вылилась, сам он сильно ушибся. Добравшись до больницы, ему пришлось снять грязную куртку. Но в тот миг, когда он взял ее на руки, раны перестали болеть, и холод отступил.
Он рассказал, как в ее первый день в детском саду у нее были два высоких хвостика. Они с матерью думали, что она будет плакать и звать маму, и всю ночь не спали от волнения. Но она, придя в садик, тут же начала играть с другими девочками, и сама сказала ему: «Папа, пока!».
Он рассказал, как она в детстве любила розовый цвет. На День защиты детей он повел ее в магазин. Розового платья не нашлось. Она показала на желтое платье принцессы. Продавец достал синее — оно ей тоже понравилось. Он купил оба. А потом они наконец нашли розовое платье, но по дороге домой он умудрился потерять те два, что купил раньше. А ведь на них ушла вся его заначка за месяц.
Он рассказал, как в старшей группе детского сада она заболела пневмонией. Каждый день после обеда он сбегал с работы, сажал ее на спину и нес через большой холм на капельницу. По дороге один старик продавал сахарную вату, и она всегда просила купить ей. Однажды, пока он нес ее, она вымазала ему сахарной ватой все волосы, и дома мама это заметила.
Он рассказал, как однажды на Праздник фонарей они пошли смотреть на фонари. Он увидел, что у других детей были самые разные фонарики, и захотел купить им тоже. Цзян Инхань считала это пустой тратой денег — хватит и одного, поиграть. Но он думал, что раз детей двое, нельзя, чтобы у одного было, а у другого — нет.
На этом месте Цзинь Цян вдруг замолчал. Цзян Му снова подняла на него глаза. Кажется, с момента приезда в Тунган она еще ни разу толком не разглядывала отца. Неизвестно, было ли это из-за освещения в ресторане, но она вдруг заметила, что у отца уже немало седых волос. Он совсем не походил на тот образ, что хранился в ее памяти.
На самом деле, ее воспоминания об отце были скудными. В детстве она помнила лишь, что он был очень занят, почти каждый день работал сверхурочно, а заработанные тяжелым трудом деньги отдавал матери. Но даже несмотря на это, они все равно часто ссорились из-за денег.
Из тех мелочей, о которых он рассказывал, она почти ничего не помнила. Кроме истории с фонариками. В тот раз родители поссорились из-за них. А потом отец взял ее на одну руку, другой взял за руку Цзинь Чао, и купил им два фонаря: одного в виде белого кролика, другого — в виде лодки-дракона. Она помнила, как Цзинь Цян, расплачиваясь, наскреб целую гору мелочи.
Она медленно опустила глаза. И услышала, как Цзинь Цян спросил ее:
— Твоя мама… рассказывала тебе о Цзинь Чао?
Цзян Му кивнула. Цзинь Цян нахмурился еще больше, в его голосе послышалась нотка безысходности:
— Твоя мать после родов сильно сдала. А мне приходилось и работать, и готовить, и за вами обеими ухаживать. Цзинь Чао тогда было всего пять-шесть лет. Ночью, когда ты плакала, он тоже вставал, притаскивал стульчик, брал бутылочку и помогал разводить смесь. Даже когда обжег руку, не посмел нам сказать.
— Твоя мать вечно твердила, что его не приручить. Он и правда никогда к ней особо не ластился, не прижимался просто так. Первые годы, как он к нам попал, он даже «мамой» ее называть отказывался. Никогда не рассказывал ей, что у него в школе происходит. Но после твоего рождения он изо всех сил старался быть к тебе добрым. Почему? Да потому что твоя мать видела только тебя! А он, дурачок, думал, что так она его примет.
— Когда ты только пошла в начальную школу, играла внизу и, расшалившись, залезла Сяо Чао на колени, вы вместе скатились на газон. Твоя мать увидела это, велела мне увести тебя наверх, а Сяо Чао отчитала за то, что он «не знает меры».
— Меры?! Да он тогда сам был ребенком!
Цзян Му почувствовала, как в горле застрял ком. Она подняла глаза и посмотрела на Цзинь Чао, стоявшего за окном. На улице поднялся ночной ветер. Несколько сухих веток и гнилых листьев пронеслись мимо его ног. Он стоял у обочины неподалеку, с зажженной сигаретой в руке. Ночной туман делал его фигуру слегка размытой.
Цзинь Цян сжал в руке зубчик чеснока. Его лицо помрачнело.
— Ты спрашиваешь, почему я выбрал тетю Чжао… Я не могу ответить. Но живя с ней, меня не пилят за то, что я ем чеснок. Мне не приходится чувствовать себя виноватым, если я помыл тарелки, но забыл про кастрюлю. Мне не нужно помнить, что шлепанцы ставятся на полку для обуви, кроссовки — в шкафчик, а кожаные ботинки — на балкон.
— И хотя Сяо Чжао не относится к Цзинь Чао как к родному сыну, она его не третирует. Сегодня, перед выходом, она мне еще сказала: «Холодает. Если она не захочет возвращаться, посмотри, хватит ли ей одежды…»
…
«Твой отец мне ни разу цветка не подарил, какие уж там праздники… Снятую одежду вечно бросает где попало… Только пол вымыла — ему плевать, наследит… Каждый раз в дождь заходит в обуви, весь коврик у двери в грязи… Я ему сто тысяч раз говорила: не клади имбирь в жареную картошку! Не клади чеснок в овощной суп! Все как об стенку горох…»
Цзян Му все еще помнила обрывки маминых жалоб на отца. Цзян Инхань была женщиной педантичной. Ее волосы всегда были уложены волосок к волоску. Каждую неделю дома появлялись свежие цветы. Скатерть на столе была свежего голубого цвета. У каждой вещи было свое место. В ее глазах Цзинь Цян был разрушителем, он вечно все делал ей наперекор.
Цзян Му впервые взглянула на отношения родителей под другим углом. Были ли они неправы? Кажется, никто не был неправ. Но все закончилось именно так…
…
Цзинь Чао уже расплатился заранее. Когда они вышли из ресторана, он бросил окурок. Цзинь Цян напоследок сказал Цзян Му:
— То, что ты живешь там… это все-таки неправильно.
Увидев подошедшего Цзинь Чао, он осекся и, обращаясь уже к нему, велел:
— Я тогда пошел. Отведи сестру домой пораньше.
Цзинь Цян нарочно сделал ударение на слове «сестра», словно невзначай на что-то намекая. Но Цзян Му не обратила на это внимания. А Цзинь Чао, опустив глаза, кивнул.
…
На обратном пути улица была уже пустынной. Они шли вдоль нее к автомастерской. Цзинь Чао держался на шаг позади нее.
— Цзинь Цян звал тебя вернуться? — спросил он.
— Угу, — ответила Цзян Му.
— Решила?
Цзян Му пинала сухие листья под ногами, которые шуршали и хрустели.
— Нет. Сказала, что подумаю.
Листья кончились. Она запрыгнула на бордюр. Вдруг она спросила:
— Ты сказал, с Цзинь Синь в школе случались нехорошие вещи. Что именно?
Ночь сгустилась, свет фонарей был размытым. Прошла минута, прежде чем Цзинь Чао ответил:
— Самый серьезный раз — несколько мальчишек из четвертого класса засунули ее в мусорный бак. Она не смогла выбраться и чуть не задохнулась.
Хотя Цзинь Чао сказал это одной фразой, она повергла Цзян Му в шок. Она и представить не могла, что восьмилетняя Цзинь Синь подвергалась школьной травле. Она вдруг поняла, почему Цзинь Синь тогда солгала, почему в панике разбила планшет, когда ее раскрыли, почему потеряла контроль, услышав имя матери. Она боялась идти в школу! Боялась, что кто-то узнает, что она умеет решать задачи, и ее отправят туда! До этого момента Цзян Му и не думала, что все странности этой девочки, ее сопротивление, несговорчивость, чудачества — были лишь способом спрятаться от внешнего мира.
Она нахмурилась.
— Когда ты это узнал?
— Три месяца назад.
— Тетя Чжао знает?
— Знает, что она не хочет ходить в школу. Не знает, что она намеренно заставляет учителей сомневаться в ее умственных способностях.
— А ты им не говорил?
— С интеллектом у Синь-Синь проблем нет, — ответил Цзинь Чао. — Проблема в ее страхе перед коллективом. Если я им расскажу, они будут заставлять ее адаптироваться. Я не думаю, что это лучший способ решить проблему. Ты сама видела ее поведение в тот день. Я пытаюсь убедить Цзинь Цяна отвести Синь-Синь к психологу, но они упорно считают, что это все равно что признать ее сумасшедшей, и всячески этому противятся.
Цзян Му заметила, что, говоря о Цзинь Цяне, Цзинь Чао все время называл его по имени. За все время ее приезда она ни разу не слышала, чтобы он назвал его «папой». Неужели ей это только показалось? Она осторожно спросила:
— Тебе… хорошо жилось с ними?
Цзинь Чао лишь едва заметно усмехнулся:
— А что значит «хорошо»? И что значит «плохо»?
— Как ты себя чувствовал, живя с ними?
Цзинь Чао смотрел, как она, балансируя на бордюре, шатается из стороны в сторону. Боясь, что она упадет, он отстал на полшага, не сводя с нее глаз.
— Ты что имеешь в виду?
— Тебе было трудно привыкнуть? Или… после рождения Цзинь Синь? Ты чувствовал себя чужим?
— Нормально, — равнодушно ответил Цзинь Чао, держа руки в карманах.
Цзян Му вдруг остановилась на бордюре и посмотрела на него сверху вниз.
— Что значит «нормально»? Тебе не было… неуютно?
Цзинь Чао тоже остановился. Хоть она и стояла выше, но все равно была ниже его. Она смотрела на него, жадно ища в его глазах хоть каплю сочувствия, понимания. Но услышала лишь:
— Привык.
От этих двух слов Цзян Му застыла. Холодный ночной ветер пробрал ее до костей. Она вдруг забыла: если она, пережив это чувство один раз, уже не могла его выносить, то Цзинь Чао пережил его дважды.
Первый раз — когда она появилась на свет и забрала себе всю любовь Цзян Инхань, а заодно и внимание, которое Цзинь Цян раньше уделял ему. И второй раз — когда он приехал с Цзинь Цяном в этот дом и все повторилось снова.
Простое «привык» прозвучало в ушах Цзян Му как глухой удар камня, упавшего в озеро, — удар, от которого пошли круги, не утихающие волны.
Она со злостью принялась топтать сухие листья под ногами, вымещая какое-то неясное раздражение.
— Сколько тебе лет? — сказал ей Цзинь Чао. — Спускайся.
Но Цзян Му не слушала его. Словно идя по бревну, она продолжала шагать по бордюру, пока он не оборвался. Ей пришлось остановиться. Цзинь Чао подумал, что сейчас она слезет и пойдет нормально, но услышал:
— Я перепрыгну.
Цзинь Чао посмотрел на расстояние до следующей секции бордюра.
— Не допрыгнешь, — предупредил он.
Цзян Му искоса взглянула на него:
— Намекаешь, что у меня ноги короткие?
В уголках губ Цзинь Чао появилась усмешка:
— Смотря с кем сравнивать.
— Уж точно не с тобой.
Она не хотела слезать, и ему пришлось остановиться и смотреть на нее. Цзян Му протянула ему руку.
— Помоги перепрыгнуть. Внизу река, мне нельзя упасть.
Глаза Цзинь Чао блеснули. Эту детскую игру она умудрилась пронести с восьми до восемнадцати лет. Он проигнорировал ее и пошел вперед, бросив через плечо:
— Внизу тебя ждут крокодилы. Давай, падай скорее.
— Чао-Чао…
Лунный свет был туманным, ночные тени — расплывчатыми. Он остановился. Глубокий, как омут, свет в его глазах мгновенно пришел в движение. Он обернулся и посмотрел на нее.
— Ты что, капризничаешь?
Цзян Му хихикнула. Он погрозил ей пальцем.
— Тебе не восемь лет. Этот трюк больше не сработает.
Цзян Му снова протянула к нему обе руки и, вздернув подбородок, всем своим видом показывая, что намерена добиться своего, спросила:
— Ты же не позволишь скормить меня крокодилам, правда?
Сказав это, она действительно, ни о чем не думая, оттолкнулась и прыгнула. В тот миг, когда ее тело взмыло в воздух, Цзян Му зажмурилась. Ей нужна была эта авантюра, чтобы принять решение. Решение, которое было для нее невероятно важным.
Когда ее тело начало падать, чьи-то руки подхватили ее. Бордюр на той стороне был слишком узким. Даже если бы она действительно смогла допрыгнуть, она вряд ли бы устояла. Цзинь Чао почти поставил ее на бордюр, прежде чем отпустить.
Когда Цзян Му снова открыла глаза, в них сиял свет. Глядя на Цзинь Чао, она сказала:
— Я решила.
Цзинь Чао усмехнулся:
— Решила скормить себя крокодилам?
— Почти. Я решила, на какую специальность буду поступать.
Брови Цзинь Чао слегка взлетели.
— Только что решила?
В глазах Цзян Му горел ослепительный восторг. Она кивнула ему.
— …Ну, ты даешь. Спускайся.
Сказав это, Цзинь Чао развернулся и пошел вперед. Цзян Му спрыгнула с бордюра и, следуя за его тенью, заложив руки за спину, спросила:
— Тебе тогда трудно было участвовать в олимпиаде по физике?
— Непросто.
— А как ты физику учил?
— Школьная программа довольно понятная. Сам учил вузовскую физику. Что не понимал — спрашивал у людей или сам искал материалы, разбирался.
— Как думаешь, я смогу ее хорошо выучить?
Цзинь Чао вдруг остановился и, обернувшись, смерил ее взглядом.
— Ты собралась участвовать в олимпиаде?
Цзян Му поспешно замахала руками:
— Нет-нет-нет! Я знаю свои возможности. Просто мне сейчас нужно подтянуть физику и химию. Если я хочу развиваться в том направлении, мне нужно стать профи.
В глазах Цзинь Чао мелькнула усмешка. Он вынес вердикт:
— Трудно будет. Ты даже существующие формулы и связь с геометрией толком применять не умеешь.
— Так ты можешь меня научить! Цзинь Чао замер на месте. Края его резких глаз слегка изогнулись. Он не согласился. Но и не отказал.
[1] Вкололи куриную кровь (打了鸡血 — dǎle jīxuè): Китайское сленговое выражение, означающее «быть в состоянии крайнего возбуждения, гиперактивности». Происходит от шарлатанской практики 1960-х годов.
Добавить комментарий