Двадцать седьмой день второго месяца, седьмой год эры правления Цзиннин. Очередная придворная аудиенция.
За три дня, прошедшие с двадцать пятого числа, император уже издал указ о конфискации имущества резиденции простолюдина Чжао. А о том, что бывший ван Чжао был забит палками до смерти по воле Наследного Принца, не ведал уже никто.
Указ о конфискации был издан через Секретариат. И хотя преступник был тайно устранён по личному приказу гвардией Цзиньу, минуя судебные ведомства, итоговый доклад по делу должен был быть составлен совместно Министерством юстиции и гвардией Цзиньу. Однако, поскольку глава Секретариата Ду Хэн в прошлом был близок к Восточному Дворцу, а новый министр юстиции был полностью покорен воле Сына Неба, и указ, и доклад прошли все инстанции гладко, не встретив никаких препятствий, прежде чем судебные ведомства — Главный надзорный приказ и Высший судебный приказ и чиновники-цензоры из фракции «Чистого потока» успели среагировать.
Впрочем, Секретариату и Министерству юстиции и не нужно было так усердствовать. Судебные ведомства и чиновники «Чистого потока», столкнувшись с таким поворотом событий, сами пребывали в полном смятении. После придворной аудиенции пятнадцатого числа не только Три Судебных Ведомства, но, можно сказать, весь двор был принуждён Наследным Принцем принять участие в этом деле. Все улики, как вещественные, так и свидетельские, были налицо; все знали, что нынешнее обвинение Наследного Принца в мятеже исходило от простолюдина Чжао. По здравому разумению, не было ничего невозможного в том, что простолюдин Чжао, после открытого разрыва с Наследным Принцем, в стремлении одержать быструю победу, немедля распространил столь чудовищные слухи. В общем, все предыдущие события идеально подводили к такому финалу, всё сходилось, и, казалось, не было ничего особенно подозрительного. И хотя простолюдин Чжао, разумеется, погиб от руки Наследного Принца, тот действовал по высочайшему повелению, и сколько бы сановники ни кипели от гнева и недовольства, они могли лишь обвинять его в сведении личных счётов, но не в чём-то большем.
Не то чтобы не было тех, кто сомневался; их было даже немало. Однако ставки были слишком высоки, воля Государя была столь очевидна, да и мёртвых не воскресить. А потому, хоть сомневающихся и было много, открыто высказать сомнения пока не решался никто.
На двадцать седьмой день, на придворной аудиенции, первым делом император повелел Министерству юстиции объявить всем сановникам о решении по этому делу. И хотя оглашалось оно впервые, для присутствующих это уже не было новостью: ван Чжао Динкай был признан виновным в великом мятеже и низложен до простолюдина. Изначально ему была предписана ссылка, но поскольку он скончался во время исполнения наказания, его похоронили по обряду для простолюдинов в Западных горах, в окрестностях столицы. Не было найдено свидетельств о наличии у него сообщников, а потому, за исключением управляющего Чанхэ и нескольких других, приговорённых к смерти, все остальные слуги из его резиденции были отправлены в ссылку.
Это было то, чего сановники и ожидали. Как и пять лет назад, никаких побочных расследований, никаких новых вовлечённых. Переход от великой смуты к великому порядку свершился в одночасье. Отличие было в том, что теперь императрица Сяодуань скончалась, ван Гуанчуань был в изгнании, а простолюдин Чжао мёртв. Казалось, та нить крови, что через брак ненадолго связала клан Чжао с императорским домом, была окончательно отсечена.
Чего сановники не ожидали, так это следующего императорского указа, который касался Наследного Принца, казалось бы, одержавшего в этом деле полную победу. Второй указ гласил, что главный писец Канцелярии наследника Сюй Чанпин, хотя и был признан невиновным, за свою нерадивость, легкомысленное поведение и неуместную близость с Наследным Принцем, выходившую за рамки дозволенного, создал возможность для происков негодяев, что едва не привело к великой беде. Он заслуживал сурового наказания, но по случаю великой амнистии был лишь лишён всех званий и учёных степеней, отстранён от должности и отправлен в родные края с пожизненным запретом поступать на службу.
Что же до Канцелярии наследника и двух Ведомств[1] — все их чиновники, за то, что плохо исполняли свой долг по наставлению Наследного Принца, были признаны виновными в должностном преступлении. Вне зависимости от их основного или совмещаемого поста, все были отстранены от должностей и также получили приказ вернуться в родные края.
Среди чиновников Канцелярии и Ведомств было немало тех, кто занимал высокие посты министров, их товарищей и глав судебных приказов; немало было и старых сановников, чей стаж службы насчитывал десятки лет и несколько правлений. Обычно наказание ограничивалось лишением совмещаемой должности или понижением в основном чине. Но такое — чтобы всех без разбора лишали постов, было беспрецедентным за всю столетнюю историю династии. К тому же, Ведомства вообще не имели к этому делу никакого отношения и стали, по сути, невинными жертвами.
Три Палаты давно уже не могли противостоять Шести Министерствам. А указам, что издавал теперь Сын Неба, уже никто не мог ни перечить, ни возражать.
Наказание администрации Восточного Дворца было равносильно прямому наказанию Наследного Принца. А столь широкие по своему охвату репрессии были даже более суровым ударом, чем прямое наказание. По всем правилам, Наследный Принц должен был предстать перед двором и покаяться, испросив для себя кары. Но прежде чем Наследный Принц, чьё лицо стало пепельно-серым, успел сделать хоть шаг, другой человек, чьё лицо было во много раз ужаснее, с пеной у рта, глухо рухнул на пол зала для аудиенций.
Динцюань с безысходным видом взглянул на товарища министра церемоний и наставника своей канцелярии Фу Гуанши, который уже во второй раз падал в обморок, и от имени императора отдал приказ: — Унесите его.
Гвардейцы уволокли Фу Гуанши, который в глазах, всех собравшихся выглядел ничтожным и жалким. Император жестом остановил Наследного Принца, который уже намеревался выйти из своего ряда. — Не спеши.
Чэнь Цзинь объявил третий указ. В нём говорилось, что ввиду не спокойствия на границах и отсутствия мира в государстве, движимый мыслью о том, что следует готовиться к беде заранее, и дабы обеспечить нерушимую стабильность в столице, государь повелевает Военному совету и Министерству чинов разработать план и с сего же дня приступить к реорганизации Двенадцати Высших Гвардий и Двадцати четырёх столичных гвардий.
Священная воля была предельно ясна. Хотя простолюдин Чжао и был казнён, настороженность и подозрительность государя по отношению к Наследному Принцу не только не исчезли, но, возможно, даже усилились.
Указы о роспуске администрации Восточного Дворца и реорганизации столичной гвардии последовали один за другим, без малейшей паузы. Хоть это и казалось малым делом, Наследный Принц оказался в крайне неловком положении. Не покаяться — значило совершить акт неповиновения. Покаяться — значило открыто признать перед всеми свою причастность к обоим этим делам. Он на мгновение заколебался, но в конце концов выбрал стоять, высокомерно вскинув голову и не выказывая никаких чувств.
То, что Наследный Принц, находясь под таким подозрением со стороны императора, всё же осмелился на столь дерзкий и вызывающий жест, наконец заставило благородных мужей двора потерять всякое терпение. Главный цензор, в алом халате и с золотым поясом, вышел из ряда и произнёс:
— Ваше Величество, Наследный Принц, презрев глубокое милосердие Вашего Величества к своим родным, исполнил указ, преследуя личные цели, и чрезмерным применением наказания довёл члена императорского клана до смерти. Это поистине пятнает великодушное и священное имя Сына Неба. Ваш подданный просит Ваше Величество наказать его за ослушание, дабы это послужило предостережением для всех подданных Поднебесной.
Словно камень, брошенный в воду, это подняло тысячу волн. Поскольку нашёлся зачинщик, великие мужи-моралисты, что уже много лет с крайним неодобрением взирали на Наследного Принца, внезапно пришли в яростное волнение. Одни говорили, что Наследный Принц не знает своего положения и, пользуясь доверием Сына Неба, присваивает себе власть и вмешивается в управление. Другие — что он не совершенствует свою добродетель, а поступки его легкомысленны, и что дело с подаренным поясом, даже если отбросить клевету простолюдина Чжао, само по себе не является подобающим поступком для наследника престола. Третьи — что в прошлом месяце, когда Сын Неба отправил указ в Чанчжоу, дошли слухи, будто Наследный Принц осмелился направить и собственное послание, что навлекает на себя подозрение во вмешательстве в дела великой важности. Четвёртые — что Наследный Принц, занимая высокое положение, не проявляет великодушия; исполняя ритуал, не проявляет почтения; в дни траура не выказывает скорби. Поистине, ему трудно служить образцом для подданных.
Изначальным смыслом придворной аудиенции было объявление о преступлениях простолюдина Чжао, но положение дел совершенно переменилось: казалось, будто оклеветанный и обвинённый наследник престола и был настоящим преступником, совершившим Десять Великих Зол.
Глава Секретариата Ду Хэн, на деле давно уже низведённый до положения простого писца, стоял, не говоря ни слова. Чиновники из ведомств, напрямую подчинённых Сыну Неба, — Министерств чинов, Военного совета, юстиции, церемоний, податей и общественных работ — стояли, не говоря ни слова. Вместе с императором, не выказывавшим ни малейшего намерения вступиться, они молча взирали на Наследного Принца, ставшего мишенью для всех стрел.
Наследный Принц не выказывал ни удивления, ни страха, ни стыда, ни гнева. Он стоял молча, словно давно был к этому готов, давно уже всё осознал.
Средь всеобщих обвинений мелкий чиновник в зелёном халате, стоявший в конце рядов, вдруг вышел в центр зала и во весь голос возразил: — Пять лет Ваше Высочество, «одеваясь до рассвета и принимая пищу после заката», истощал своё сердце и кровь! Когда из-за какого-то фунта-другого зерна пища теряла для него вкус, а ночь не приносила покоя, где же были тогда ваши рты, что попусту лают на луну?!
Все на мгновение умолкли от изумления. Говоривший был всего лишь чиновником пятого ранга из Финансового управления Министерства податей и, судя по всему, был ещё молод.
После краткого молчания один из академиков Ханьлинь с холодной усмешкой произнёс:
— «Занимая пост, думай о делах этого поста». Мы, подданные, не занимаем того положения, а потому, разумеется, не смеем вмешиваться. С древнейших времён и поныне для наследника престола важнейшей обязанностью является пестование добродетели. Разве может он вмешиваться в текущие и прочие дела, да ещё и до такой степени, чтобы «истощать своё сердце и кровь», «одеваться до рассвета и принимать пищу после заката»? В таком случае, какое место отводится законам государства и основам морали? Какое место отводится премудрому Сыну Неба и всем сановникам? Когда в будущем мы, подданные, будем составлять летописи, должны ли мы писать прямой кистью или кривой[2]? Неужели мы должны оставить это в наследие нашей династии, как образец для десяти тысяч поколений?
История отливается в бронзе, а железная кисть летописца подобна стропилу. И пишут эти зелёные летописи именно они. Когда нож писца врезается в обожжённый бамбук, когда его идеалы, его старания, его упорство штрих за штрихом предаются смерти, когда его живая, настоящая жизнь, запечатлённая на половине печатной доски, сменяется чёрными знаками на белой бумаге и передаётся из поколения в поколение как нетленная, на веки вечные неизменная расписка, — кто тогда, в этих иероглифах, в этих строках, будет помнить, да и кто сможет, о тех, кого он любил и кого ненавидел, о том, чем он владел и что утратил, к чему стремился и от чего пытался освободиться, к чему мучительно стремился, но не достиг, и от чего отчаянно пытался освободиться, но не смог. Обо всём том, что делало его человеком.
Наследный Принц с лёгкой усмешкой смежил веки, отгородившись от этого прижизненного фарса.
Сын Неба вдруг поднялся.
— Словно кость в горле, не выплюнешь — не успокоишься! — гневно произнёс он. — Возвращайтесь и готовьте доклады. Устраивать такой шум в главном чертоге — что это за порядки!
Он взмахнул рукавами и удалился. Все с досадой умолкли.
Императорский внук Сяо Цзэжень, с тех пор как сопровождал процессию для упокоения поминальной таблички императрицы Сяодуань, вернувшись во дворец, всё время страдал от лихорадки и кашля. Он спал без меры, отказывался от еды, и болезнь, затянувшись, не отступала вот уже около десяти дней. С прошлой зимы он то и дело страдал от простуд, но то и дело выздоравливал, а потому на этот раз его окружение не придало этому особого значения. К тому же, положение Восточного Дворца было шатким, словно гнездо на ветру, и над ним нависла угроза полного разорения. В сердцах царила паника, и, невольно, все были небрежны. Хоть наследная принцесса из клана Се и тревожилась, что из-за бесснежной зимы этой весной легко подхватить поветрие, но, поскольку император издал указ, запрещавший входить и выходить из Восточного Дворца, а Наследный Принц то ли был слишком занят, чтобы беспокоиться, то ли, беспокоясь, не решался докладывать и просить о придворных лекарях, дабы избежать подозрений, — все эти десять дней за мальчиком ухаживали лишь служащие из Фармацевтического приказа Восточного Дворца. Казалось, ему не становилось ни лучше, ни хуже.
Лишь после того, как дело было закрыто, и запрет на вход и выход был снят, император так и не прислал придворных лекарей. А после полудня двадцать восьмого числа у императорского внука во сне вдруг началось удушье, поднялся сильный жар, и его стало рвать без остановки. Лишь тогда наследная принцесса впала в великий ужас и панику.
Ван Чанша Динлян последние несколько дней не отходил от императорского внука ни на шаг, развлекая его разговорами и обещая всевозможные забавы после выздоровления. Увидев, что случилось, он выбежал из павильона и бросился в покои Наследного Принца, чтобы всё разузнать. Дворцовые слуги сообщили ему, что Наследный Принц уже велел подать паланкин и покинул дворец, но уехал совсем недавно. Не дослушав их, Динлян сломя голову бросился к воротам дворца Яньсо и наконец у ворот Юнъаньмэнь настиг Наследного Принца и его свиту.
Он был в такой панике, что, не совершив поклона, бросился вперёд и вцепился в полы одеяния Динцюаня.
— Ваше Высочество, — задыхаясь, произнёс он, — скорее вернитесь, взгляните на А`Юаня! Кажется, ему очень плохо!
Выражение лица Динцюаня застыло. Затем он, нахмурившись, отрезал:
— Дерзость! Прочь с дороги!
Динлян, не разжимая пальцев, вцепился в его одежду.
— Ваше Высочество, куда вы? — со слезами спросил он. — Разве это важнее А`Юаня?
— Завтра ты покидаешь свои покои, чтобы приступить к учению. Ты готов? — спросил Динцюань. Видя, что тот плачет, не в силах вымолвить ни слова, он в гневе добавил:
— Разве я не говорил тебе больше не ходить в Восточный Дворец? Ты не запомнил? Или мне нужно велеть, чтобы для тебя написали указ?
— Ваш подданный признаёт свою вину, — пав на колени, произнёс Динлян. — Но если Ваше Высочество не пойдёт, то ваш подданный сейчас же отправится к Его Величеству!
Динцюань смотрел на него. Внезапно он вскинул руку и с силой влепил ему пощёчину. — Как ты можешь быть таким глупым, таким недальновидным, таким непонятливым?! — в ярости выкрикнул он.
Динлян был так напуган его видом и поступком, что невольно разжал пальцы. Он лишь слышал, как Динцюань, уходя, холодно отдал приказ: — Что до императорского внука, велите наследной принцессе отправиться прямо к Его Величеству и просить его указа. А вана Чанша отошлите назад. И присматривайте за ним как следует. Впредь, кроме как на занятия, не дозволять ему выходить из своих покоев ни на шаг.
Наследная принцесса, не дожидаясь ни возвращения Динляна, ни вестей от приближённых Наследного Принца, ни даже того, чтобы сменить платье и причесаться, и велеть подать паланкин, пешком побежала из дворца Яньсо во Дворец Каннин, прося аудиенции у государя.
Император как раз отдыхал после обеда. Чэнь Цзинь впопыхах разбудил его. Услышав новость, государь и сам смертельно побледнел. — Но я ведь несколько дней назад велел Придворной Медицинской Академии отправить людей! Как же всё внезапно дошло до такого?!
Слёзы градом катились по лицу наследной принцессы: — Ваша покорная слуга и императорский внук безмерно благодарны за милость государя, подобную небесам, — рыдая и качая головой, произнесла она. — Но ваша покорная слуга не смеет обманывать государя. С самого начала и до сего дня мы не видели ни одного посланника.
Император с недоумением повернулся к Чэнь Цзиню, чьё лицо стало белым, как бумага. — В чём дело? — спросил он.
Чэнь Цзинь с глухим стуком рухнул на колени. — Ваш подданный заслуживает смерти, — безостановочно кланяясь, произнёс он. — Ваш подданный передал указ Вашего Величества, но Его Высочество… Его Высочество приказали заменить их…
— Его указ важнее Моего?! — взревел император. — Почему ты не доложил Мне?!
— Ваш подданный заслуживает смерти, — сказал Чэнь Цзинь, ударяясь лбом о пол до крови.
— Ты и впрямь заслуживаешь смерти! — стиснув зубы, прорычал император. — Если с императорским внуком что-то случится, Я велю похоронить тебя с ним заживо!
Не обращая более внимания на Чэнь Цзиня, который от ужаса был готов упасть в обморок, император отдал новый указ: — Немедля в Придворную Медицинскую Академию! Всех, кто на месте, позвать немедленно! Если Чжан Жуби и Чжао Янчжэна нет на службе, тотчас же доставить их во дворец! — Он вдруг обернулся и спросил: — А где Наследный Принц?
— Его Высочество сами послали вашу покорную слугу сюда, — растерянно ответила наследная принцесса.
— Ты сейчас за него заступаешься, — с холодной усмешкой произнёс император, — а он твоей благодарности не оценит. Его ведь нет во дворце?
Наследная принцесса не осмелилась ответить. Две струи слёз, словно нефритовые палочки, скатились по её щекам.
Глядя, как все уходят, император в крайнем раздражении прошёлся по залу.
— Его единственный сын в таком состоянии, — внезапно спросил он, — какое же у него неотложное дело, что он непременно должен был лично отправиться за пределы дворца?
Поначалу никто в зале не осмеливался и слова сказать. Лишь когда Чэнь Цзинь подал знак одному из придворных слуг, тот, спустя долгое время, опустив голову, тихо произнёс: — Сегодня освобождают главного писца Канцелярии наследника. Есть священный указ, повелевающий ему в тот же день покинуть столицу.
— Пёс-раб! — прошипел император, вновь обращаясь к Чэнь Цзиню. — Ещё раз вмешаешься в дела Моей семьи, Я с тебя живьём кожу сдеру.
Гвардия Цзиньу и впрямь в этот день освободила бывшего главного писца Канцелярии наследника Сюй Чанпина. И, как и было положено, на выезде из столицы, у Южных гор, они передали его гвардии Восточного Дворца. Раны его от пыток ещё не зажили, и передвигался он с большим трудом.
Как только передача была завершена, гвардия Цзиньу развернулась, чтобы вернуться с докладом. Гвардия же Восточного Дворца собралась было трогаться в путь, как вдруг позади послышался стук копыт. За стенами Весенней столицы, на дороге Золотой долины, всадник, ступая по густой зелёной траве и россыпи пёстрых опавших цветов, медленно приближался.
Это был господин гвардии Восточного Дворца. Они, разумеется, узнали человека в лёгком халате и со свободной повязкой на голове раньше, чем Сюй Чанпин. Все как один, они сошли на обочину и отвесили поклон: — Ваше Высочество Наследный Принц!
Динцюань натянул поводья. — Вы все отойдите, — приказал он. — Мне нужно сказать ему пару слов.
Сотник гвардии Восточного Дворца тут же взмахнул рукой, и полтора десятка гвардейцев в мгновение ока исчезли из виду.
Сюй Чанпин, казалось, не был слишком удивлён. Он с трудом сложил в приветствии свои руки, обмотанные белой тканью, из-под которой всё ещё просачивалась кровь, и, извиняясь, произнёс: — Раны на ногах вашего подданного ещё не зажили, позвольте не совершать перед Вашим Высочеством большого поклона.
— Я пришёл проводить тебя, — с усмешкой прямо сказал Динцюань.
На нём было лёгкое весеннее одеяние — белый халат ланьпао[3] с широкими рукавами, но талию его стягивал совершенно неуместный белый нефритовый пояс. Сюй Чанпин, разумеется, заметил эту несообразность.
— Ваше Высочество, — с чувством произнёс он, — этот ваш ход в партии был поистине слишком рискованным.
— Вот что значит узы крови, — усмехнулся Динцюань. — Он сказал то же самое.
Сюй Чанпин, опустив голову, молчал. Лишь спустя долгое время он произнёс: — Ваш подданный благодарит Ваше Высочество.
— Я сделал это не ради тебя, — взмахнув рукой, сказал Динцюань. — Я лишь опасался, что они, идя по следу, рано или поздно докопаются до сути, и решил, что лучше нанести упреждающий удар и захватить инициативу. К тому же, я предполагал, что Его Величество станет проводить дальнейшее расследование, но не ожидал, что Сын Неба окажется столь прозорлив, что и избавило тебя, главный писец, от многих мучений. — Он посмотрел на Сюй Чанпина, на мгновение задумался и продолжил: — Поэтому тебе, главный писец, не стоит ни слишком винить себя, ни слишком принимать всё близко к сердцу.
— Ваш подданный понимает, — сказал Сюй Чанпин. — Ваше Высочество сделали это не ради меня, и даже не только ради этого. Ваше Высочество приложили неимоверные усилия в одиночку, чтобы нанести наименьший урон общему положению дел. Устремления Вашего Высочества велики; разве может ваш подданный, «смотря на небо через трубку и меряя море ковшом», постичь всё до конца?
— Мне стыдно, — вздохнул тот, — что в конце концов я так и не смог одолеть негодяя честно и открыто, как подобает благородному мужу.
— Это вина эпохи, а не одного человека, — ответил этот.
За балками из кассии и стропилами из магнолии, за алыми дворами и нефритовыми ступенями простирались ясные и зелёные равнины, и древний путь благоухал вдали. Над равнинами и древним путём курилась лёгкая дымка и синели горы, тёмные, как краска для бровей, а за горами — безбрежное лазурное небо, окутанное изумрудной дымкой.
На рубеже середины и конца весны царственный отпрыск, провожавший гостя в Золотой долине, молча, заложив руки за спину, стоял недвижно. Взор его был наравне с облаками.
Сюй Чанпин проследил за его взглядом. Лишь спустя долгое время он вздохнул: — Ваш подданный лишь этим утром был освобождён от оков и не ведает, чем разрешились дела при дворе.
— Как бы ни разрешились дела при дворе, — с серьёзным видом произнёс Динцюань, — ты, главный писец, уже покинул двор, и это тебя более нисколько не касается. Я прибыл сюда специально, чтобы дать тебе наказ: вернёшься ли ты в Юэчжоу или останешься в Чэньчжоу, будешь ли читать книги и подогревать вино, или же рубить дрова и возделывать бобы — желаю тебе прожить эту жизнь в мире и покое. Береги себя. Твоя семья уже ждёт тебя. И хотя за эти годы я не обходился с ними дурно, всё же прошу тебя передать им мои извинения.
Сюй Чанпин долго молчал, а затем с просветлённой улыбкой произнёс: — Знает ли Ваше Высочество, что пять лет назад, на празднике Дуаньу, когда Ваше Высочество поведали вашему подданному о деле с военным донесением, у вашего подданного уже было предчувствие? Ваше Высочество, без сомнения, мудрый правитель, но дело вашего подданного, вероятно, не могло закончиться хорошо.
— Тогда ещё можно было повернуть назад и выйти на берег, — усмехнулся Динцюань. — К чему же тебе, главный писец, было так упорствовать?
— Если следовать за Вашим Высочеством, то, боюсь, повернув назад, я бы тоже оказался в безбрежном море страданий, — с усмешкой ответил Сюй Чанпин. — А раз и впереди, и позади — море страданий, к чему же вашему подданному было взваливать на себя ещё и позорное имя предателя?
— Так значит, главный писец не мог изменить курс, потому что по ошибке взошёл на пиратский корабль, — усмехнулся Динцюань.
— Именно так, — с такой же усмешкой ответил Сюй Чанпин.
Динцюань, покачав головой, рассмеялся: — Главный писец, будь осмотрителен в речах. Не забывай, сегодня я по-прежнему Наследный Принц.
Взгляд Сюй Чанпина устремился на лазурное небо за горами. — А ещё потому, — с улыбкой произнёс он, — что мы оба прекрасно знаем, что в конце концов все мы умрём. Но ведь до этого нужно сперва пожить, не так ли?
Динцюань повернулся к нему и протянул свой золотой кнут. — Уже поздно, а тебе, главный писец, трудно передвигаться. Поезжай скорее. Хоть конь мой и не скакун, он поможет твоим ногам. Пусть юность будет тебе спутницей на пути в родные края.
Сюй Чанпин, сложив руки, поблагодарил за милость. Видя, что Динцюань уже собирается подозвать гвардию Восточного Дворца, он вдруг с сомнением произнёс: — Ваше Высочество, сегодня мы прощаемся, и неведомо, когда свидимся вновь. В тот день мы договорились… осталось ещё одно дело, ваш подданный…
Динцюань со спокойной улыбкой остановил его: — Не нужно слов. Я, кажется, уже знаю.
Лицо Сюй Чанпина внезапно изменилось. — Ваше Высочество?!
— Ты помнишь, — покачав головой, с усмешкой произнёс Динцюань, — как в тот год, в дождь, мы готовили чай в моём кабинете? Ты сказал, что поминальная табличка твоей матушки находится в одном из буддийских храмов. Я тут же послал людей навести справки и выяснил, что там есть одна монахиня с родинкой цвета киновари у уголка глаза, чья мирская фамилия — Сун, и что она приняла постриг двадцать лет назад. Она ведь и есть твоя родная мать, не так ли? Это также объясняет, почему пять лет назад, на Праздник Середины Осени, после того как меня заключили под стражу, ты взял отпуск и один отправился в родные края, из-за чего и опоздал на службу на полдня. Ты ездил посоветоваться о делах минувших, не так ли?
Сюй Чанпин не находил слов для ответа. В ярком весеннем свете он вдруг почувствовал, как холодный пот градом покатился по его лицу. Динцюань заметил это и, шагнув вперёд, поправил ему воротник. — Мать главного писца и императрица Сяцзин были в прошлом близкими подругами, — с усмешкой продолжил он. — Почему же ты непременно скрывал от меня, что твоя матушка всё ещё жива? Думаю, причина может быть лишь одна: безвременная кончина принцессы Сяньнин, возможно, связана с ней. Я расспрашивал старых слуг во дворце, чтобы подтвердить свои догадки, но не могу быть уверен… В те годы под именем твоей тётки во дворец, чтобы служить принцессе, поступила твоя родная мать. Императрица Сяцзин должна была знать об этом. И то, что после случившегося она скрыла правду и, пойдя против воли Небес, отпустила её из дворца, было, вероятно, потому, что она знала, что ты ещё жив? Вероятно, она хотела защитить тебя, чтобы тебя не затронуло это дело, и правда не вскрылась? Я, как сын, должен блюсти честь старших и не смею порочить своих родителей. Я не смею думать об этом деле слишком глубоко и не смею более его расследовать.
Колени Сюй Чанпина наконец подкосились. Он рухнул на землю и, совершив земной поклон до самой пыли, со слезами произнёс: — Ваш подданный заслуживает десяти тысяч смертей! После гибели моего отца моя мать не смогла вынести горя. Не находя выхода для своей обиды, она позволила ненависти и гневу стать демоном, что овладел её сердцем, и, не в силах совладать с собой, она вернулась в небесный чертог и причинила вред своей прежней госпоже. Лишь безграничное милосердие и поддержка прежней госпожи заставили её очнуться и раскаяться, но великая ошибка уже была совершена, и даже смертью её нельзя было искупить. Ей оставалось лишь принять постриг и двадцать лет, днём и ночью, молиться за свою прежнюю госпожу, дабы искупить свои прегрешения. Когда ваш подданный впервые предстал перед Вашим Высочеством, всё, что я сказал, было правдой. Ваш подданный поступил на службу не ради отца, которого никогда не видел. Я лишь желал, пусть даже мне придётся сложить голову, отплатить благодетельнице моей матери и искупить грехи моей матери. Если бы настал день успеха, и правда вышла бы наружу, то пусть даже меня подвергли бы публичной казни, моя мать, возможно, смогла бы обрести покой в нирване. Возможно, она смогла бы избежать ада Авичи и вечного круга перерождений, из которого нет освобождения.
— Я давно должен был догадаться, — с лёгкой, едва заметной усмешкой произнёс Динцюань. — Императрица Сяцзин впала в свою затяжную, тяжёлую болезнь именно после этого.
— Преступления вашего подданного подобны горам, и десять тысяч смертей не искупят их, — рыдая кровавыми слезами, произнёс Сюй Чанпин. — Однако в нынешних обстоятельствах я не смею лишать себя жизни, дабы не навредить великому делу Вашего Высочества. Молю Ваше Высочество скорее принять решение и действовать, когда придёт час. День, когда Ваше Высочество взойдёт на трон, станет днём, когда ваш подданный своей смертью отплатит за великую милость Вашего Высочества.
— Что я только что сказал? — покачал головой Динцюань. — Я желаю, чтобы ты, главный писец, забыл об этих распрях и прожил эту жизнь в покое. Ты уже сделал для меня слишком много. Всё это — запутанные обиды и милости минувших поколений. Ты невиновен, как и я невиновен.
Сюй Чанпин поднял свои глаза, затуманенные кровавыми слезами. Лишь спустя долгое время он со вздохом усмехнулся: — Ваше Высочество, в обращении с людьми вы порой бываете слишком милосердны.
— Если бы это милосердие было проявлено к тебе, главный писец, — с улыбкой спросил Динцюань, — ты бы по-прежнему так говорили? Тебе бы по-прежнему было оно не нужно?
Сюй Чанпин поднял руку ко лбу и, с трудом совершив перед ним глубокий поклон, произнёс:
— Вашему подданному оно нужно. И ваш подданный благодарен.
Динцюань, заложив руки за спину, смотрел на него. — Брат, — с улыбкой произнёс он. — Береги себя.
[1] Два Ведомства (两春坊, liǎng chūnfāng): Имеются в виду Левое и Правое Ведомства Двора наследника (左右春坊), которые отвечали за образование, протокол и административные дела наследника.
[2] Прямая кисть (直笔, zhíbǐ) и кривая кисть (曲笔, qūbǐ): Ключевые понятия в китайской историографии. «Писать прямой кистью» означает записывать исторические события честно и беспристрастно, невзирая на давление властей. «Писать кривой кистью» — искажать правду в угоду правителю или политической конъюнктуре.
[3] Ланьпао (襕袍): Тип халата с широкими рукавами, который носили учёные и чиновники во времена династий Тан и Сун. Он имел характерную горизонтальную планку у подола.
Добавить комментарий