Около двадцатого дня первого месяца при дворе одно за другим последовали два события величайшей государственной важности, и оба были решены единолично императором посредством личных указов[1], изданных без предварительного обсуждения. Во-первых, после трёхкратного отправления повелений в Чанчжоу, заместитель командующего гарнизоном Гу Фэнин наконец собрал войско и во главе тридцатитысячной армии выступил из города для поддержки передовой. Во-вторых, министр юстиции Ду Хэн был назначен главой Секретариата, а его обязанности временно возложили на главу Высшего судебного приказа; министр же чинов Чжу Юань остался на своём прежнем посту. Кое-кто в шутку назвал эти два события «генерал уходит в поход, канцлер вступает в должность».
И если первое, военное, дело не вызывало вопросов, то второе кадровое решение повергло часть придворных сановников в недоумение, ибо Ду Хэн был без всякого сомнения человеком Наследного Принца. Не говоря уже о том, что несколько лет назад в деле Ли Байчжоу он вместе с Чжан Лучжэном оказал неоценимые услуги, так ещё и в следующем году, во время пересмотра того дела, он вместе с Чжаном находился под следствием, не будучи отстранённым от должности. И хотя во время допросов он не признал за собой ни единого слова вины, а позже было доказано, что всё это было совершенно вымышленным оговором со стороны вана Гуанчуаня и сына Чжана, это происшествие всё же осталось неизгладимым пятном на его послужном списке.
С точки зрения «Чистого потока»[2] — нравственных пуристов двора — уже одно то, что он не ушёл в отставку, дабы избежать подозрений, было постыдным цеплянием за власть, что вызывало презрение у мужей прямых и благородных. Тот же факт, что он не только не ушёл в отставку, но и был возвышен до поста канцлера, и вовсе заставлял зажимать нос от отвращения. Но оставим в стороне презрение и отвращение. Нравы в мире падают, и о высоких принципах говорить не приходится. Гораздо важнее другое: учитывая многолетние и весьма непростые отношения между императором и Наследным Принцем, почему государь вознёс верного сторонника сына на столь ключевой пост? В этом усматривалось нечто от непостижимой воли Государя.
Более того, странной была и реакция самого виновника торжества. Когда указ был оглашён, и все, сложив руки, поздравляли министра Ду, один из остряков с улыбкой спросил, не случалось ли и ему в прошлом встретить старого монаха, предрекшего ему будущее под «бирюзовой газовой завесой»[3]. В ответ на это Ду Хэн помрачнел, огляделся по сторонам и, взмахнув рукавами, удалился, оставив всех в полном недоумении, подобно монахам из присказки, не способным дотянуться до своей макушки[4].
Представая перед ваном Чжао Динкаем, главный управляющий его резиденции, Чанхэ, высказал те же самые сомнения и задал те же вопросы. Приближалась середина весны. Новые побеги украшали ивы, а бледные краски пробивались сквозь цветы, однако по утрам и вечерам погода всё ещё была по-зимнему холодной и не слишком располагала к прогулкам. Динкай неспешно шагал по вечернему саду, и Чанхэ ничего не оставалось, как терпеливо замедлять шаг. Пройдя ещё немного, он не удержался и начал потирать руки и притопывать ногами.
Динкай, сорвав по пути свежую ивовую ветвь, хлестнул его по рукам и сурово произнёс: — Ты уже не ребёнок, веди себя солиднее.
Чанхэ усмехнулся, на мгновение обрёл солидность, но тут же продолжил: — Так вот, они все говорят именно это.
— «Они»? — холодно усмехнулся Динкай. — Кто эти «они»? Есть ли среди них кто-то выше третьего ранга? Есть ли те, кто в министерствах и ведомствах ведает военными, гражданскими или финансовыми делами?
Это замечание заставило Чанхэ на миг опешить. Он задумался и покачал головой: — Пожалуй, таких и впрямь немного. Больше всего говорят чиновники-цензоры юйши.
— Разумеется, они будут говорить больше всех, — произнёс Динкай. — Во-первых, это их прямая обязанность, а во-вторых, они — «Чистый поток». Они давно уже не понимают, как на самом деле вершатся дела в этом мире. Ты тоже думаешь, что Его Величество возвысил Наследного Принца ради военных нужд? Ты тоже думаешь, что для Наследного Принца забрезжил свет в конце туннеля? Да Его Величество одним лёгким жестом, с улыбкой на лице, перекрыл Наследному Принцу оба пути — и внешний, и внутренний!
— Но ведь отношения между Ду Хэнем и Наследным Принцем… — возразил Чанхэ. — Ваш слуга глуп, прошу Ваше Высочество, наставьте меня.
В лучах закатного солнца щебетали весенние птахи, перекликаясь друг с другом. Динкай, нахмурившись, медленно шагал вперёд:
— О чём я говорил тебе после прошлогодней аттестации чиновников? За пять лет, что прошли с тех пор, как Ли Байчжоу покинул свой пост, а Хэ Даожань заступил на службу, власть Трёх Палат была постепенно выхолощена Его Величеством. Ныне управление страной осуществляется поверх Шести Министерств и доходит напрямую до слуха Государя. Три Палаты — лишь пустое название, они отвечают только за связь между ведомствами. А из Шести Министерств Министерство церемоний колеблется, а Министерства податей и общественных работ ведают в основном текущими делами. Из ведомств же, в руках которых сосредоточена высшая власть, Министерство чинов ведает кадрами, Военный Секретариат — армией, и лишь Министерство юстиции, отвечающее за законы и наказания, оставалось верным Восточному Дворцу. Это кадровое перемещение для Ду Хэня — явное повышение, но по сути — утрата власти. Какой там «человек за газовой завесой»! Отныне он — «птица в золотой клетке».
Чанхэ не был глупцом и, получив такое разъяснение, тут же всё уразумел. — Стало быть, если взглянуть на нынешнее положение дел, и высшая политика, и текущие дела, всё уже находится в руках Сына Неба. Методы Его Величества и впрямь подобны сокрушительному удару грома! Наследный Принц вовне лишился войска, а внутри — власти. Какой там «генерал уходит в поход, канцлер вступает в должность»! Куда точнее будет сказать «схватить за горло и ударить в спину». Неужели Наследный Принц не предвидел такого исхода? Отчего же в этот раз он с такой готовностью позволил Его Величеству помыкать собой?
Динкай вздохнул: — Мысли моего брата-наследника…, пожалуй, я могу их отчасти угадать. Во-первых, он считает, что его главная опора — это его дядя по материнской линии. Когда его дядя в беде, он не может стоять сложа руки. Во-вторых, он пять лет ради этой войны, можно сказать, «одевался до рассвета и ел после заката». Ты не ведёшь хозяйство и не знаешь, почем дрова и рис, и не понимаешь, как горько, когда дело всей жизни рушится в шаге от успеха. И, наконец, что, я думаю, самое важное — это всё та же истина: его путь и мой — не одно и то же.
— Если судить по словам Вашего Высочества, — произнёс Чанхэ, — он зажат в тисках внутренних и внешних угроз… значит, положение Наследного Принца уже стало крайне шатким?
Динкай медленно покачал головой. — Что я говорил тебе прежде? Пока обстановка стабильна — стабильно и положение Наследного Принца. Разве сейчас обстановка нестабильна? Его Величество без малейших усилий полностью вернул себе контроль над армией и политикой. Скажи мне, какая у него теперь есть причина, по которой он непременно должен сместить наследника? Или ты думаешь, что я ему милее, чем Наследный Принц?
Он обернулся и холодно усмехнулся: — К тому же, ты только что сказал, будто бы в свете считают, что Наследный Принц обменял военную власть на канцлерство Ду. Какое недальновидное суждение! Наследный Принц — человек проницательный, он непременно воспользовался моментом, чтобы выдвинуть Его Величеству требование, но это было совершенно не то. А что это было за требование, нам с тобой остаётся лишь выжидать и смотреть.
Чанхэ последовал за ним. Ладони его похолодели и покрылись испариной. — Каковы дальнейшие планы Вашего Высочества? — осторожно спросил он.
Динкай шагал неспешно, будто ехал в повозке. — Его Величество и Наследный Принц — государи. Государи должны следовать Дао[5]. Мы же — нет. Мы можем использовать шу, не так ли? — с усмешкой ответил он.
— Ваше Высочество, — произнёс Чанхэ, — не гневайтесь на вашего слугу за эти слова. Дела, которыми Наследный Принц ведал несколько лет, хоть и были текущими, но это была настоящая работа. И как бы Его Величество ни сковывал его действия, он приобрёл благодаря этому настоящие связи среди правящих чиновников. То же, что оставил Вашему Высочеству ван Гуанчуань, и те, с кем вы свели дружбу, это ведь лишь чиновники из Цензората, «Чистого потока» и академии Ханьлинь. Либо цензоры, либо литераторы. Неужели мы собираемся превзойти их в искусстве брани и словесных перепалок?
Динкай усмехнулся: — Фразу «какое недальновидное суждение» я дарю и тебе. Вернёшься вечером и напишешь её сто раз, чтобы я видел. У всякой речи две стороны. Если ты настаиваешь на своём, то, пожалуй, ты не так уж и неправ. Но если ты говоришь так, то я, пожалуй, даже больше этому рад. Кто в окружении Наследного Принца? Всё люди дела, практики. А кто в моём окружении? Всё благородные мужи-моралисты, литераторы. Занимаясь реальными делами, непременно наживаешь врагов, непременно вызываешь раздражение у благородных мужей. Занимаясь реальными делами в статусе наследника престола, неважно, есть ли упущения, неважно, есть ли поддержка Его Величества, он уже окончательно настроил их всех против себя. И не за день, и не за месяц — он настраивал их против себя целых пять лет. В Поднебесной, конечно, есть люди понимающие, но куда больше тех, кто не понимает, не желает понимать или притворяется, что не понимает.
Вечернее солнце освещало увядающий весенний сад. На маленьком пруду последние лучи трепетали, словно золотая пыльца. В этом обманчивом весеннем дне повсюду был ивовый пух, что, налипая на грязь, падал в воду. Динкай остановился и усмехнулся, будто говоря сам с собой: — Однако анналы истории пишутся именно этими людьми. И когда дойдёт до дела, как ты думаешь, на чью сторону склонится Его Величество?
Торопливые шаги прервали их разговор. Чанхэ обернулся и, увидев молодого слугу из дворца, нахмурившись, отчитал его: — Разве тебе дозволено здесь находиться?
Молодой слуга с тревогой ответил: — Господин управляющий, ваш слуга не посмел бы нарушить правила, но из императорского дворца прибыли люди. Их прислала Её Величество, с важной вестью для Вашего Высочества.
Раз уж это был милостивый указ Её Величества императрицы, Чанхэ не смел более медлить. Видя, что Динкай молчит, он не удержался и поторопил юного слугу: — Говори же скорее.
Слуга передал: — Её Величество велела сообщить, что государь уже даровал Вашему Высочеству брак. Невеста — дочь академика Чжан Гунчэня. Это дело сегодня было передано на обсуждение в Министерство церемоний и уже получило одобрение. Благоприятный день уже назначен — двенадцатое число второго месяца. Похоже, все последующие обряды — нацай, вэньмин, нацзи, начжэн и цинци[6] — придётся проводить в крайней спешке.
Эта весть была столь внезапной, что Чанхэ, смертельно побледнев, переспросил: — Но ведь до этого ещё целый год, о какой спешке речь?
Не дожидаясь ответа слуги, Динкай с лёгкой усмешкой произнёс: — Ты думаешь, речь о следующем годе. А он говорит о двенадцатом числе следующего месяца. Можешь идти. Передай посланнику, что я всё понял. Пусть доложит Её Величеству, что завтра я прибуду во дворец, дабы засвидетельствовать ей своё почтение.
Чанхэ проводил взглядом уходящего слугу и, повернувшись к Динкаю, спросил: — Так вот какое условие выдвинул Наследный Принц?
Динкай коснулся его влажной от пота ладони и, качая головой, с усмешкой бросил: — Жалкое ты создание.
Чанхэ рывком отдёрнул руку. Стиснув зубы, он спросил, нет, он потребовал ответа: — Ваше Высочество только что говорили, что для человека дела нет ничего страшнее, чем, когда всё рушится в шаге от успеха! Разве это — не дело всей жизни Вашего Высочества? Разве это — не дело всей жизни вашего слуги?! Неужели Ваше Высочество позволит всему рухнуть? Неужели вы позволите этому случиться из-за столь смехотворной причины?!
Динкай, глядя на него, вдруг громко, раскатисто расхохотался: — Ты считаешь эту причину смехотворной? Ошибаешься! Эта причина — для Его Величества, для Наследного Принца, для всей Поднебесной — является в высшей степени справедливой и совершенно естественной! Будь я на месте Наследного Принца, я бы тоже ни за что не стал рисковать, вмешиваясь в военные дела, влияя на назначения или пытаясь коснуться «обратной чешуи»[7] государя! Я бы использовал тот же самый, простейший и самый действенный способ! Почему? Потому что я — член императорского клана! Потому что таковы семейные законы нашей династии! Ты хочешь справедливости? Да, когда в Поднебесной была справедливость?!
Две струи слёз незаметно скатились по его щекам, пока он смеялся. В лучах заката они, вместе со старым шрамом на брови, сверкнули, словно три длинных, мокрых рубца. Чанхэ, выросший с ним бок о бок с самого детства, никогда не видел его в таком состоянии. На мгновение он оцепенел, не находя ни слов для ответа, ни слов для утешения.
Он стоял в полной растерянности, не зная, что делать, но Динкай уже невозмутимо отёр слёзы. Выражение его лица стало прежним, и он, казалось, ничуть не смутился и не счёл неловким то, что потерял самообладание перед своим подданным.
— Ваше Высочество? — тихо спросил Чанхэ.
— Пройдись со мной ещё немного, — ровным голосом ответил Динкай. — Боюсь, после сегодняшнего дня такого досуга у меня больше не будет.
Чанхэ согласился и снова последовал за ним, слушая его тихие, отрывистые вопросы: — Ты ведь думаешь, что раз уж Его Величество получил всё, что хотел, то я, эта пешка, стал ему больше не нужен, и теперь он отбросит меня, как стоптанный башмак? Поэтому ты так кипишь от негодования?
— По отношению к Его Величеству, — ответил Чанхэ, — ваш слуга не смеет питать обиды.
— Вот это правильно, — кивнул Динкай. — И не нужно питать обиды, да и не на что. Оставит ли он меня или прогонит, всё это, как и потакание Наследному Принцу, как и перемещение Ду Хэня, не более чем искусство государя. Но скажу тебе начистоту: на мне искусство Его Величества было применено безупречно. А вот на Наследном Принце его искусство было чрезмерным, и оттого вышло не столь изящно.
Чанхэ всё ещё тревожился о его браке и слушал эти слова рассеянно. — Прошу Ваше Высочество разъяснить, — небрежно бросил он, лишь бы поддержать разговор.
Динкай взглянул на него и, видя, что тот не вникает в суть, всё же продолжил: — Его Величество, из-за накопившихся за долгие годы недугов, получил разом возможность искоренить их, отчего и проявил излишнее рвение, выпрямляя кривду. В деле Ду Хэня искусство государя было доведено до предела, но ему не хватило толики Дао, чтобы всё уравновесить. Что за Дао? С точки зрения личных чувств, он — отец Наследного Принца, и не может не оставить сыну хоть немного отеческой любви. С точки зрения отношений государя и подданного, разве такой Наследный Принц — не важнейший из его сановников? Как может правитель быть столь безжалостным к важнейшему из сановников? Позволю себе дерзость сказать: будь я на месте Его Величества, я бы непременно «оставил одну сторону сети, открытой»[8]. Даже если бы я и не стал в этот раз продвигать Чжу Юаня, я бы ни за что не стал перемещать Ду Хэня. Если давить слишком сильно, «даже загнанный зверь будет биться до последнего», что уж говорить о наследнике престола, занимающем своё положение почти двадцать лет.
Лишь тут Чанхэ насторожился и с тревогой спросил: — Но Ваше Высочество только что говорили, что у Его Величества нет необходимости…
Динкай резко остановился и отрезал, будто разрубая сталь: — Я говорил, что у Его Величества нет необходимости, но знает ли об этом Наследный Принц? Ты когда-то спрашивал меня: то, чего не понимал мой второй брат, понимает ли Наследный Принц? Сегодня я, рискуя головой, скажу тебе: он не понимает. Он не понимает, что его истинная опора — вовсе не Гу Сылинь, а Его Величество. Потерять Гу Сылиня для него — всё равно что лишиться руки. Но потерять Его Величество — значит лишиться головы.
Чанхэ с сомнением произнёс: — Наследный Принц настолько проницателен… почему Ваше Высочество так в этом уверены?
Динкай усмехнулся: — Знаешь ли ты, какой силой обладают четыре иероглифа — цзи чжун нань фань[9]?
Они стояли друг против друга, надолго погрузившись в безмолвие. Солнце уже село. — Как ты думаешь, — внезапно спросил Динкай, — какая она, эта дочь академика Чжана?
Чанхэ не понял, отчего он вдруг задумался об этом, и лишь покачал головой: — Ваш слуга не может себе представить. Но я видел академика Чжана, он человек утончённый и благородный. Несомненно, и дочь его — красавица.
Динкай вздохнул: — Какое отношение эта маленькая девочка имеет ко всему этому? Зачем ей вступать в эту игру вместе со мной, отчаянным беглецом?
— В какую игру? — встревоженно переспросил Чанхэ.
Динкай смотрел на закат, пока последний отблеск не утонул во тьме. — Я проиграю — она станет женой преступника, позором для своих родителей, — с холодной усмешкой произнёс он. — Я одержу победу — она войдёт в главный чертог и станет матерью для всей Поднебесной.
Чанхэ, откинув полы своего одеяния, пал на колени. — Ваш слуга готов служить вам до самой смерти! Повелевайте мной, Ваше Высочество! Нынешнее положение не терпит ни малейшего промедления. Прошу, отдайте ваши приказания!
Один стоял, другой преклонил колени в сгущающейся ночи ранней весны. Обманчиво тёплый, но всё ещё холодный ветер трепал полы шёлкового халата Динкая, и свеженакрахмаленный шёлк холодно и жёстко бил Чанхэ по щеке. Во тьме голос Динкая звучал так же спокойно и безразлично, как вечерний ветер: — Нынешнее положение дел для нас, можно сказать, и плохое, а можно — и величайшая возможность. До срока, что он нам установил, осталось двадцать дней. За такое короткое время его не поколебать ни кадровыми перестановками, ни военными действиями. Но есть лишь один путь, который с древнейших времён и поныне для любого наследника престола был и остаётся величайшим табу, которого нельзя касаться…
Он кончиком гибкой ивовой ветви, что держал в руке, коснулся плеча Чанхэ:
— Сын, что вмешивается в дела отцовского войска, — заслуживает наказания палками, так ведь? А что, если сын вмешивается в дела отцовского войска, чтобы совершить отцеубийство и убить государя? Тогда это уже не порка. Тогда за это лишают головы.
Чанхэ не видел выражения его лица, но на холодном ветру его внезапно пробила дрожь. — Но ложное обвинение наследника престола… — проговорил он.
— Ты думаешь, это будет несправедливое обвинение? — с холодной усмешкой ответил Динкай. — Пять лет назад всё висело на волоске, и не было уверенности, доживёшь ли до вечера. Пять лет спустя — повсюду скрытые течения, и путь вперёд темен, как ночь. У Гу Сылиня столько старых друзей и бывших подчинённых в столичной гвардии, ты можешь поручиться, что он никогда не помышлял об этом? А тот мелкий чиновник из дворца наследника, для чего он его использует? Наследный Принц настолько самонадеян, что ему вовсе не нужны советники-стратеги. Ему нужен лишь связной, который может действовать и внутри, и снаружи.
Чанхэ, стиснув зубы, молчал. Он лишь слышал, как голос Динкая зазвучал снова, словно доносясь издалека: — Поэтому в такое важное время я не могу ни жениться, ни покинуть столицу. Среди людей, что оставил мне второй брат, мало кто способен на дела смертельной важности, как Чжан Лучжэн. Пока я здесь, они — мои люди. Когда меня не будет, они перестанут ими быть.
— Поэтому я не могу уехать, — повторил он.
Ночь уже стала глубокой. В этом безлунном, беззвёздном, безрадостном мраке его голос не выдавал никаких чувств. Поэтому Чанхэ не увидел, не услышал и ничего не заподозрил. Ван Чжао Сяо Динкай, недвижно стоявший на ночном ветру, снова беззвучно плакал, и слёзы текли по его лицу.
[1] Личный указ (中旨, zhōngzhǐ) — указ, изданный императором из его внутренних покоев, в обход формальных процедур Секретариата и других ведомств. Это был инструмент проявления абсолютной, единоличной власти монарха.
[2] «Чистый поток» (清流, qīngliú) — неформальная фракция чиновников-конфуцианцев, известных своей приверженностью строгим моральным принципам, неподкупностью и готовностью критиковать власть. Они часто находились в оппозиции к более прагматичным политикам.
[3] «Бирюзовая газовая завеса» (碧纱笼, bì shā lóng) — важнейшая культурная аллюзия. Согласно историческому анекдоту времён династии Тан, некий монах предсказал молодому и бедному чиновнику Пэй Ду, что тот станет канцлером, ибо он увидел его во сне читающим под «бирюзовой газовой завесой» (или в фонаре из неё) — символом высочайшего поста. С тех пор эта фраза стала изящным иносказанием, предрекающим человеку пост первого министра.
[4] «Подобно монахам… не способным дотянуться до своей макушки» (丈二僧，摸不到头脑) — китайская идиома, дословно означающая «монах ростом в двенадцать чи, не может дотронуться до своей головы». Описывает состояние полного замешательства и непонимания.
[5] Дао (道) и шу (术) — ключевое противопоставление в китайской политической философии, уже упоминавшееся ранее. Дао — это «Путь», моральный и этический кодекс праведного правления, которому обязаны следовать император и наследник. Шу — это «искусство» или «техника», прагматичные, часто циничные и аморальные политические интриги и уловки, которые могут использовать те, кто не связан узами высшей власти.
[6] Нацай, вэньмин, нацзи, начжэн, цинци (纳采, 问名, 纳吉, 纳征, 请期) — пять из шести канонических брачных ритуалов. Включали в себя отправку даров в дом невесты, выяснение её имени и даты рождения для гадания, объявление благоприятных результатов гадания, вручение основных свадебных даров и, наконец, согласование даты самой свадьбы.
[7] Коснуться «обратной чешуи» (批逆鳞, pī nìlín) — знаменитая идиома, происходящая из трактата «Хань Фэй-цзы». Согласно легенде, под подбородком дракона есть одна чешуйка, растущая в обратном направлении. Тот, кто коснётся её, неминуемо вызовет ярость дракона и будет им убит.
[8] «Оставить одну сторону сети открытой» (网开一面, wǎng kāi yī miàn) — аллюзия на легенду о мудром правителе Чэн Тане, который приказал охотнику убрать сети с трёх сторон, оставив животным путь к спасению. Символизирует милосердие и мудрость правителя, который не загоняет своих подданных (или врагов) в безвыходное положение.
[9] Цзи чжун нань фань (积重难返) — идиома, дословно означающая «накопившееся тяжёлое [бремя], от которого трудно вернуться [назад]». Описывает застарелую, глубоко укоренившуюся проблему, которую уже невозможно исправить.
Добавить комментарий