С новолуния двенадцатого месяца шестого года эры правления Цзиннин и до полнолуния первого месяца седьмого года, минуя Дунчжи[1], Чжэндань[2] и Шанъюань[3], время шло от зимы к весне. Но как бы ни чаяли перемен император, Наследный Принц или придворные сановники, тревожные донесения с передовой продолжали безостановочно поступать в столицу. Несмотря на столь тщательную подготовку, столь разительное превосходство в силах, и на то, что «чиновники не гнались за наживой, а воины не щадили своих жизней»[4], военная обстановка продолжала неуклонно ухудшаться. Оставалось лишь списать всё на волю Небес и превратности судьбы. Раз дела обстояли так, вопрос об отправке подкреплений был в срочном порядке вынесен на повестку дня.
По своему чину и должности Сюй Чанпин, разумеется, не имел права участвовать в придворных совещаниях. Однако Фу Гуанши, который после осенней аттестации чиновников был переведён с понижением[5] с поста главы Ведомства императорских жертвоприношений на должность товарища министра церемоний, а также назначен наставником наследника, время от времени появлялся в управлении. Несколько молодых академиков из академии Ханьлинь, недавно поступивших на службу и не обременённых делами, с особым рвением следили за политикой. Они не только горячо обсуждали содержание дворцового вестника[6], но и при случае старались расспросить Фу Гуанши о текущих делах.
Когда Фу Гуанши был в хорошем настроении, он снисходил до того, чтобы обронить пару слов. После своего перевода он пребывал в довольно благодушном состоянии, а потому и в этот день вкратце пересказал утренние дебаты при дворе:
— Мнение большинства сановников, разумеется, сводится к тому, чтобы послать молодого Гу. Ни с государственной, ни с личной точки зрения у него нет причин отказываться.
Один из академиков спросил: — А каково мнение Его Величества?
— Полководец Ли силён лишь в обороне, тогда как молодой Гу, помимо обороны, искусен и в наступлении, — ответил Фу Гуанши. — Хотя Его Величество и не высказался прямо, воля Государя в этом вопросе вполне очевидна.
— А каково мнение Его Высочества Наследного Принца? — спросил другой академик.
— Это важнейший военный и государственный вопрос. Как Его Высочество Наследный Принц может в такое вмешиваться? — возразил Фу Гуанши.
Тот академик нахмурился и пробормотал себе под нос:
— Половина Чанчжоу теперь в его руках, как же он может не вмешиваться?
Фу Гуанши изменился в лице и, предостерегающе прикрыв уши, строго отчитал его:
— Молодой человек, вам следует научиться осмотрительности в словах и поступках. Тем более находясь на службе при Дворе наследника!
Однако тот академик был молод и горяч, к тому же занял высокое место на столичных экзаменах и в душе всегда свысока поглядывал на своего робкого и осторожного начальника. Он промолчал, но в знак презрительного несогласия демонстративно зажал нос[7].
К тому времени, как Сюй Чанпин пересказал этот разговор Наследному Принцу, прошло ещё шесть или семь дней. За эти дни воля Государя уже прояснилась, и два высочайших указа один за другим были отправлены в Чанчжоу.
В малом кабинете Восточного Дворца Динцюань, молча выслушав его, прикрыл глаза и усмехнулся: — Юнец и впрямь не ведает ни глубины, ни мели. Нести такой вздор без раздумий… Фу Гуанши, должно быть, обладает поистине превосходной выдержкой.
— Ведает он о важности и последствиях или нет — это одно, — сказал Сюй Чанпин. — Ваш подданный лишь хотел сказать, что, судя по всему, и при дворе есть немало людей, способных постичь суть нынешнего положения дел.
Динцюань не выказал ни согласия, ни отрицания. — Что же это за положение? И что с того, если кто-то его постиг? Главный писец, извольте разъяснить мне.
— Ваш подданный наконец уразумел, — начал Сюй Чанпин. — Всякая власть, сколь бы ничтожной она ни была, если её отправлять достаточно долго, непременно пустит корни.
Динцюань с безразличием усмехнулся:
— Это прописная истина, избитая и старая. Главный писец, прошу, растолкуйте подробнее.
— Ваше Высочество управляет государственными делами уже четыре года. Пусть даже это выражалось лишь в беготне с докладами и согласованиями, но в процессе этой беготни все дела оказались в ваших руках. Связь с Чанчжоу от этого лишь укрепилась, ибо Ваше Высочество не только ближайший родственник молодого Гу, но также его непосредственный начальник и соратник.
Динцюань молчал, погрузившись в раздумья. Сюй Чанпин продолжил: — В эти четыре года не кто иной, как Ваше Высочество и молодой Гу были товарищами по оружию. Все приложенные за это время усилия, возникшая дружба, молчаливое взаимопонимание, конкретные административные решения, все сношения и переписка, разве может посторонний человек за короткий срок всё это понять, этому научиться и это заменить?
Динцюань слегка улыбнулся: — «Размышляй, размышляй, и сможешь говорить с духами и богами[8]» — именно так это и называется. Второй указ Его Величества последовал неотступно за первым, и в этом крылась подоплёка, неведомая сторонним чиновникам. И хотя Его Величество знал её, он не мог высказать всё прямо.
— Неужто генерал Гу закрепился в обороне и отказывается выступать? — спросил Сюй Чанпин.
— Главный писец, вы, безусловно, проницательны, но в последнее время возымели привычку перебивать меня, — заметил Динцюань. — Но вы правы. «Когда полководец на поле брани, он вправе не исполнять некоторых повелений государя»[9]. Такова его позиция. Его Величество может тревожиться, может беспокоиться, может гневаться, но «кнут долог, да до брюха коня не достаёт»[10], и гнев его тщетен. Однако, если взглянуть иначе… Генерал — отец молодого Гу. Если уж я так переживаю, неужели он может не беспокоиться ещё сильнее? То, что он сейчас отказывается идти в бой под предлогом несовершенной подготовки, несомненно, связано с тем, что, покинув город, он оставит Чанчжоу беззащитным. Но ещё более вероятно, что перед отъездом его отец отдал ему строжайший наказ.
Сюй Чанпин кивнул: — В этом и заключается иной, скрытый смысл. Пока генерал находился в Чанчжоу, Его Величество мог сдерживать его с помощью Вашего Высочества, либо же сдерживать Ваше Высочество с помощью него. Теперь, когда генерал в отъезде, а военная обстановка дошла до нынешнего предела, это, казалось бы, никак не связано с Вашим Высочеством, и все препоны на вашем пути устранены. Но в действительности же, именно и только Ваше Высочество, опираясь на все выгоды и риски, может по-настоящему повести за собой молодого Гу. Иными словами, в сложившейся ситуации лишь Ваше Высочество способно занять в сердце молодого Гу место его отца-генерала. И разве это не означает, что половина Чанчжоу теперь в ваших руках? Простите дерзость вашего подданного, но именно в этот миг ваша власть достигла истинной вершины, доступной для подданного, — вершины, с которой отныне вынужден считаться даже сам Государь. Не так ли?
Динцюань криво усмехнулся: — Я не стану упрекать главного писца в дерзости, я скажу лишь: «то белые облака, то сизые псы»[11]… Кто бы мог подумать, что дела мирские совершат такой оборот. Вот только, взойдя на вершину, боюсь, я не успею насладиться видом высоких гор и длинных рек, всем этим величием и великолепием, как придётся спешно спускаться вниз.
— Стало быть, Ваше Высочество и впрямь намерены послать молодого Гу в бой? — уточнил Сюй Чанпин.
Динцюань вздохнул. — Нынче вести разносятся с такой быстротой, а рот вашего начальника, главного писца, подобен разливу реки Хуанхэ. Полагаю, слова, сказанные мною сегодня на утреннем совете, уже дошли до ваших ушей. Оставив в стороне личные чувства, скажу: это — дело государственной важности. И я, как наследник престола, не могу не ставить интересы государства превыше всего. Что до казны, то прошлой осенью были великие наводнения, минувшей зимой не выпало снега, а значит, этой весной непременно явится демон засухи[12]. Если политика не будет отделена от армии, а армия — от политики, если этот клубок не распутать, государственная казна опустеет. О последствиях страшно и помыслить.
Сюй Чанпин с серьёзным видом кивнул: — Ваше Высочество изрекает путь истинного государя и слова великого мужа. Если бы ваш подданный не согласился с этим, он был бы воистину мятежным сановником и презренным предателем. Однако ваш подданный не может не задуматься: окажись на вашем месте ваши досточтимые братья, как бы они поступили в подобной ситуации?
Динцюань отмахнулся: — Такое сравнение неуместно, да и невозможно. «Занимая пост, думай о делах этого поста; не занимая поста, не вмешивайся в его дела»[13]. Лишь обстоятельства вынуждают поступать так, и ничего более. Я знаю, что, если молодой Гу выступит в поход, Чанчжоу может оказаться в руках императорского двора. Но оказаться в руках двора, не самое страшное, ибо двор, по крайней мере, — благородный муж, чьи поступки предсказуемы. Куда больше я опасаюсь, что город попадёт в руки ванов.
Сюй Чанпин нахмурился: — Пять лет назад, ради сохранения общей стабильности, Его Величество привлёк к ответственности лишь вана Гуанчуаня и министра Чжана, чтобы успокоить народ. Посему в те времена, ради самосохранения, никто не заступился за вана Гуанчуаня. И хотя это принесло сиюминутное спокойствие, в конечном счёте это не позволило Вашему Высочеству вырвать сорняки с корнем. Его Величество тогда взрастил тигра, и приспешники той партии всё ещё существуют. Будет разумно предположить — и это отнюдь не паникёрство, — что к настоящему времени половина из них перешла под знамёна вана Чжао. И если, как вы говорите, они вступят в сговор с силами внутри страны и за её пределами, беда от этого будет не меньше, чем от вана Гуанчуаня в былые годы. Последствия этого дела слишком велики. Возможно, об этом следует доложить Сыну Неба.
Динцюань поднялся, подошёл к окну и, медленно качая головой, произнёс:
— Именно потому, что последствия этого дела слишком велики, я и не могу говорить о нём с Его Величеством. Ибо с моей стороны — это лишь домыслы, без каких-либо веских доказательств, а генерал Ли, в конце концов, всё ещё сановник, пользующийся доверием государя. В такой обстановке, как я смею с лёгкостью впутывать его в это дело? Я полагаю, что пока мы не дошли до окончательного разрыва, лучше всего было бы, проявив искусство решать сложные проблемы с кажущейся лёгкостью, устранить эту скрытую угрозу. Мне остаётся лишь ещё раз предстать перед Его Величеством в роли негодяя и непочтительного сына и, воспользовавшись этим мигом восхождения на вершину, поставить ему условие. Если дело увенчается успехом, начальнику главного писца, полагаю, придётся какое-то время побыть в хлопотах.
Сюй Чанпин также встал и кивнул. — Если и впрямь удастся, «одолев тысячу фунтов усилием в четыре ляна», это, без сомнения, будет куда выше скромного мнения вашего подданного. Но как именно Ваше Высочество намерены завести об этом разговор с Его Величеством?
Динцюань со спокойной улыбкой ответил: — В этом деле я не могу обратиться к Его Величеству сам. Я лучше останусь непочтительным сыном и негодяем и со спокойной душой буду ждать, когда Его Величество сам ко мне обратится.
Судя по всему, Наследный Принц по-прежнему опасался императора куда больше, чем удельных ванов. Сюй Чанпин на мгновение замолчал, а затем сказал: — Есть и ещё один довод. Помнит ли Ваше Высочество слова, сказанные вашим подданным при первой нашей встрече?
Динцюань усмехнулся: — Эти слова до сих пор звучат в моих ушах, разве я осмелюсь их забыть?
— В те годы ваш подданный говорил Вашему Высочеству, что у Его Величества есть два великих желания: вовне — сместить генералов, внутри — сместить канцлера. Ваше Высочество всем сердцем радеет о благе государства, и дело смещения генералов, похоже, уже решено. Но задумывались ли вы о смещении канцлера?
— «Сеть Тана была открыта с трёх сторон»[14] — таков путь истинного государя, — ответил Динцюань. — В нынешней ситуации, я полагаю, Его Величество не станет прибегать к такому давлению. Если удастся получить хотя бы краткую передышку, в будущем можно будет к этому вернуться и действовать постепенно.
— А если Его Величество предпочтёт искусные уловки добродетельному пути? Готово ли Ваше Высочество пойти на такой риск?
Динцюань обернулся и, глядя на него, вздохнул: — Его Величество не должен был помутиться разумом до такой степени. Если это случится, то рисковать придётся не только мне. Главному писцу придётся рисковать вместе со мной.
Пока они говорили, в комнату тихо вошёл Чжоу У и низким голосом доложил: — Ваше Высочество, Его Величество призывает вас в зал Каннин. Динцюань на миг замер, а затем усмехнулся: — Ну, что я говорил? Похоже, сегодня мне придётся спускаться с горы.
[1] Дунчжи (冬至) — Праздник зимнего солнцестояния, один из важнейших в китайском календаре.
[2] Чжэндань (正旦) — традиционное название первого дня нового года по лунному календарю; Праздник Весны.
[3] Шанъюань (上元) — Праздник Фонарей, отмечаемый в пятнадцатый день первого лунного месяца и завершающий новогодние торжества. В тексте, предоставленном для перевода, скорее всего, допущена ошибка, и вместо «Шанъюань» указан «Чуньфэнь» (春分, весеннее равноденствие), что хронологически невозможно. Перевод исправлен для сохранения логики повествования.
[4] «Чиновники не гнались за наживой, а воины не щадили своих жизней» (文不爱钱武不惜死) — цитата, приписываемая знаменитому полководцу династии Сун Юэ Фэю. Это описание идеального государства, в котором гражданские и военные служащие бескорыстно исполняют свой долг, что является залогом процветания и военной мощи.
[5] Переведён с понижением (左迁, zuǒqiān) — дословно «перемещён налево». В чиновничьей иерархии древнего Китая «левая сторона» часто считалась менее почётной, поэтому термин означал формальное понижение в должности. Однако, как в данном случае, это могло быть переводом с высокого, но церемониального поста на чуть менее престижный, но обладающий реальной властью.
[6] Дворцовый вестник (邸报, dǐbào) — официальное правительственное издание, в котором публиковались императорские указы, доклады и новости о назначениях.
[7] Демонстративно зажал нос (捉鼻, zhuōbí) — жест, выражающий крайнее презрение и недоверие. Это аллюзия на притчу из трактата «Чжуан-цзы». Фаворитка правителя, обманутая соперницей, стала в его присутствии зажимать нос, так как ей сказали, что ему неприятен её запах. Оскорблённый правитель, не поняв истинной причины, приказал отрубить ей нос. С тех пор этот жест означает молчаливое, но демонстративное выражение несогласия и пренебрежения.
[8] ²«Размышляй, размышляй, и сможешь говорить с духами и богами» (思之思之，神鬼可以通之) — цитата из трактата «Лунь Хэн» («Критические суждения») философа Ван Чуна (эпоха Хань).
[9] «Когда полководец на поле брани, он вправе не исполнять некоторых повелений государя» (将在外，君命有所不受) — знаменитое изречение из трактата «Искусство войны» Сунь-цзы. Это один из фундаментальных принципов военной стратегии, согласно которому командир на месте имеет право принимать решения, исходя из тактической обстановки, даже если они противоречат полученным ранее приказам.
[10] «Кнут долог, да до брюха коня не достаёт» (鞭长不及马腹) — китайская идиома, означающая, что человек не в силах контролировать что-либо, находящееся слишком далеко. Император в столице может отдавать любые приказы, но он не в силах заставить генерала на далёкой границе им подчиниться, если тот решит проявить неповиновение.
[11] «То белые облака, то сизые псы» (白云苍狗, báiyún cānggǒu) — знаменитая идиома, происходящая из стихотворения великого поэта Ду Фу. Она описывает изменчивость и непредсказуемость судьбы и мирских дел, которые меняют свою форму так же быстро, как облака на небе.
[12] Демон засухи (旱魃, hànbá) — в древнекитайской мифологии — дух или демон, вызывающий засуху. Отсутствие снега зимой считалось верной приметой грядущей весенней засухи.
[13] Занимая пост, думай о делах этого поста…» (在其位谋其政…) — цитата из «Лунь Юй» («Беседы и суждения») Конфуция.
[14] «[Сеть] Тана была открыта с трёх сторон» (汤去三面, Tāng qù sān miàn) — важнейшая культурная аллюзия. Согласно легенде, мудрый правитель Чэн Тан, основатель династии Шан, увидел охотника, расставившего сети со всех четырёх сторон, чтобы ни одно животное не ушло. Тан приказал убрать сети с трёх сторон, оставив животным путь к спасению. Это стало символом милосердного правления, которое не загоняет подданных в угол, а всегда оставляет им выход.
Добавить комментарий