На второй день одиннадцатого месяца второго года правления Цзиннина, всего за четыре–пять дней до праздника Ваньшоу цзе, наступала пора наибольшей занятости наследного принца.
С утра до полудня Сюй Чанпин медлил в управлении наставников цзяньши, и лишь после этого подошёл к малому цзяньши Фу Гуанши с докладом: книги, которые на днях велел запросить наследный принц, ныне собраны и готовы к доставке в Восточный дворец.
Фу Гуанши, всё это время, томимый тревогой: в тот день, когда принца заключили в его покои, он сам, сославшись на болезнь, не вышел ко двору. С тех пор сердце его было неспокойно. И потому, когда теперь перед ним явился Сюй Чанпин, тот самый, что в тот день вошёл один, и хотя, казалось, всё обошлось, он всё же встретил его парой натянутых улыбок, завёл с ним два-три пустых слова… и лишь после тяжёлого вздоха отпустил его.
Сяо Динцюань вот уже полмесяца метался меж Министерством Ритуалов и Министерством Наказаний, истомлённый до крайности: не хватало ни сил, ни времени, чтобы заняться иными делами.
Он намеревался ещё до праздника Ваньшоу цзе завершить расследование дела Чжан Лучжэна, чтобы не дать ему пустить новые корни и обернуться тревожными снами и затаёнными бедами. Но последующие разбирательства оказались столь запутанными и тягостными, что увязли меж бумаг и обрядов, а приближающийся праздник ещё теснее стянул его руки. Ведь доносить накануне священного торжества о смертной казни и ссылке и по чувствам, и по законам, было явно неприлично. Потому наследный принц лишь с трудом сдерживал это дело, откладывая до седьмого числа, когда минуют праздничные дни, чтобы тогда представить государю свитки допросов и заранее составленные приговоры.
Все эти дни он поднимался на заре и засыпал в глубокой ночи; и, хотя был молод, всё же ощущал, как силы уходят в беспорядочных заботах, где малейшая небрежность могла обернуться бедой. Лишь сегодня ему повезло: несколько старших сановников Министерства Ритуалов не стали утомлять долгими речами, и потому после полудня он выкроил краткий час для отдыха.
И именно в этот миг, когда наследный принц только что поднялся с дневного сна, у дворцовых врат объявился Сюй Чанпин с просьбой о встрече…
В тот день у дверей дежурил не тот евнух, что прежде служил Сяо Динцюаню в Западном саду, и потому он вовсе не знал Сюй Чанпина. Выслушав его должность и повод для прихода, он понял лишь то, что тот из Управления цзяньши, и поспешил донести наследному принцу.
Сяо Динцюань, услышав имя, вспомнил о той давней, скрытой, словно заноза у ложа, беде… Сон сразу покинул его. Он поднял руку, отпустил евнуха и велел позвать нового главного управляющего, Чжоу У.
— Те, что отправлены в Юэчжоу, не вернулись ли? — спросил он.
Чжоу У ответил:
— Пока вестей не было.
Сяо Динцюань нахмурился:
— Ты тоже держи это в сердце. Люди вокруг меня ныне, видно, становятся всё искуснее в делах…
Чжоу У заметил, что его высочество не в духе, и, понимая, что дело явно не пустяковое, немного подумал, а затем осторожно промолвил:
— Ваше высочество, а этот чиновник по имени Сюй… повелите ли принять его?
Сяо Динцюань махнул рукой:
— Я и сам не спешу, что ж ему суетиться? Отправь его назад. Когда вернутся люди, тогда я и призову его.
Чжоу У покорно склонил голову:
— Тогда я скажу ему, будто ваше высочество немедля принимает чиновников из Министерства Ритуалов и потому не может встретиться.
Наследный принц всмотрелся в него, и на устах его мелькнула холодная усмешка:
— Господин Чжоу, и ты тоже стал искусен… Я здесь лишь прячу полчаса покоя, не спорю. Но уж неужто и впрямь нужно, чтобы ты заботливо слал мальчишку обманывать какого-то мелкого чиновника седьмого ранга?
Чжоу У, хоть и был задет насмешкой, по выражению лица наследного принца всё понял. Он подумал: сообщить об этом Сюй Чанпину он сам не вправе. Потому снова позвал того прежнего евнуха, шепнул ему пару слов и отправил назад.
Евнух, выслушав порученные слова, подошёл к Сюй Чанпину, что всё ещё стоял, сложив руки, в ожидании. С усмешкой через нос бросил:
— Господин чиновник, ступайте обратно, его высочество принимать вас не будет.
Сюй Чанпин поспешно спросил:
— А его высочество ныне в покоях?
Евнух, задрав подбородок, насмешливо отозвался:
— Ну и что с того, будь он внутри или нет? Разве вы, господин, решитесь ворваться в чертог, раз уж так допытываетесь?
Сюй Чанпин слегка улыбнулся, почтительно сложил руки и склонился:
— Господин шутит… Разве осмелился бы я так подумать? Мне и самому ведомо, что его высочество в эти дни обременён бесчисленными делами и вряд ли найдёт досуг принять такого праздного человека, как я. Но раз уж вы, господин, близки к журавлиной колеснице[1], осмелюсь умолять, задержитесь на миг и выслушайте мою скромную просьбу.
Евнух, простой служка, оттого что его назвали «господином» и одарили мягкой улыбкой, ощутил необыкновенное удовольствие; сердце его помутилось, колени словно ослабли. Он сунул руки в рукава и нехотя сказал:
— Ну, говори.
Сюй Чанпин на миг задумался, потом понизил голос:
— На днях его высочество изволил издать указ: книги из Левого весеннего зала исчезли, и даже при малом цзяньши упоминал об этом. Мы не посмели замешкаться. И вот ныне, когда книги найдены, сам чиновник Фу трижды и четырежды наказал мне, доставить их в руки наследного принца.
— Его высочество, должно быть, лишь позабыл об этом деле, — тихо молвил Сюй Чанпин. — Мы и сами не осмелились бы тревожить его столь малым поводом. Но, господин, смилуйтесь: коли я вернусь с пустыми руками, нелегко будет оправдаться перед начальством… Покорно прошу вас передать это его высочеству, и повторить непременно: это дань уважения от Управления цзяньши.
А в придворных кругах было известно каждому: малый цзяньши, нынешний глава Управления, и глава Левого весеннего зала издавна жили во вражде. Евнух же, услыхав такие слова, только усмехнулся, решил, что, то очередные пересуды между двумя ведомствами, и хотел уж отпустить насмешку, даже ноздри надменно поджал.
Но тут Сюй Чанпин незаметно вынул из рукава две золотые зёрнышки и вложил их ему в ладонь. Евнух припрятал их в широком рукаве, на вес ощутил, немало стоят… Лицо его омрачилось на миг, потом вдруг просияло, и он сказал с улыбкой: — Будь, по-твоему. На такой стуже не придётся тебе туда-сюда шататься, я уж сам возьму этот груз на себя.
[1] журавлиная колесница — почтительное обозначение повозки принца
Сюй Чанпин поспешно осыпал его похвалами, а когда увидел, как евнух с сияющим лицом поднимается внутрь, на его собственных устах мелькнула лёгкая, тень улыбки… миг и исчезла. Он развернулся и неторопливо зашагал прочь.
Евнух, уверившись в словах Сюй Чанпина, а ещё более окрепнув духом от полученной тайком платы и предвкушая, как явится на глаза самому государеву сыну, поспешил внести книги в покои. Передал их Сяо Динцюаню и, стараясь блеснуть речью, подробно изложил всё обстоятельство. Не удержался и в придачу замолвил пару лестных слов о самом Управлении цзяньши, будто бы их усердие достойно похвалы.
Сяо Динцюань выслушал молча. Лишь велел поднести книги, сам развернул футляр и не глядя на издание, перелистнул наугад. Меж страниц и вправду таилась записка; он мельком пробежал глазами, понял: это лишь поздравительная речь к грядущему празднику Долголетия, и снова спрятал её обратно. Книгу отодвинул в сторону, а сам посмотрел на евнуха, долго, пронизывающе, и с лёгкой усмешкой спросил:
— Он ведь всего лишь главный писарь, вряд ли у него много денег. Скажи прямо: что же он сунул тебе, медные монеты или золото с серебром?
Евнух побледнел до мертвенной бледности. Мысли его метались: ведь место, где он говорил с Сюй Чанпином, наследный принц никак не мог видеть! Он поспешил отрицать, заикаясь:
— Ваше высочество… ничем меня он не одарил, ничего я у него не принял…
Евнух, крадучись, взглянул на наследного принца. Тот нахмурил брови, слегка отвёл лицо в сторону и, прикрыв рот рукавом, лениво зевнул. Но едва его взгляд скользнул обратно, всё лицо словно обернулось холодной яростью.
Сяо Динцюань усмехнулся и сказал:
— Ты ведь не из моих старых людей, не знаешь моего нрава… Запомни же: больше всего я ненавижу тех, кто дерзает плести хитрости у меня перед глазами. Если осмелишься говорить начистоту, я ещё могу смягчить участь. Но если решишь идти наперекор, утаивать и тем самым обманывать своего государя, знай: в моём глазу песчинка лжи не удержится.
Евнуха прошиб холодный пот. Он не мог постичь, каким образом, за горсть монет! — вдруг повисла над ним страшная вина обмана наследника престола. Он опешил, и только затем, повалившись на колени, стал бормотать оправдания:
— Ваше высочество! Я… я в самом деле ничего…
Но не успел он договорить, Сяо Динцюань с силой ударил ладонью по столу, и в тишине грозно прозвучали два слова:
— Бить насмерть!
Тут же по приказу наследного принца подбежали люди, схватили евнуха. Тот перепугался так, что душа вылетела прочь; подумал, неужто за одну-две золотые крошки предстоит умереть? И, дрожа, взмолился:
— Ваше высочество, пощадите! Я… я и вправду взял у него лишь две золотые зёрнышки!
С этими словами он в спешке вытащил из рукава блестящие зёрна и, высоко подняв руки, показал наследному принцу.
Чжоу У шагнул вперёд, принял золото и преподнёс его к стопам Сяо Динцюаня, тихо, едва слышно, шепнул одно слово увещания.
Сяо Динцюань даже не взглянул на зёрна, холодно усмехнулся:
— Будь так. Через несколько дней, праздник Ваньшоу цзе, и я не желаю в это время проливать кровь.
И повернувшись к слугам, повелел:
— Высечь его двадцатью ударами.
И больше не обратил внимания ни на крики, ни на вопли о пощаде: смотрел, как его увели прочь.
Чжоу У, стоявший рядом, нахмурился; в то время как под сводами коридора раздавались болезненные стоны, угол его рта невольно дёргался. Наконец он собрался с духом и осторожно сказал:
— Ваше высочество ныне пребываете в чертогах, и нельзя поступать так вольно, как бывало за пределами дворца. Каждое слово и каждое деяние должны быть осмотрительны. Слугу, пусть и виновного, не следует наказывать чересчур сурово: во-первых, слух может дойти до его величества, и тогда утратится доброе имя снисходительности; во-вторых, во дворце ныне мало старых людей, трудно различить достойных от недостойных. Я слышал, мелких людей трудно приручить: получив наказание, они могут затаить злобу, и в конце концов это принесёт вред вашему высочеству.
Сяо Динцюань не ответил. Лишь снова достал из книги листок, дважды перечитал написанное, и только тогда, обернувшись к Чжоу У, улыбнулся:
— Верно.
Спустя некоторое время явился человек с докладом: наказание исполнено.
Сяо Динцюань спросил:
— Он ещё в силах идти?
Тот от изумления долго не находил слов, лишь потом ответил:
— Думаю, что ещё может…
Наследный принц велел:
— Пусть получит два слитка золота в форме конских копыт. Передаст их чиновнику из Управления цзяньши, что только что приходил. Скажет: дело им исполнено хорошо, а ныне ещё и праздник близок, посему от меня награда, дабы впредь служил с усердием. А этот глупец пусть сделает всё тихо, чтобы не было свидетелей. Иначе ещё подумают, что я пристрастен… В то время, как и у меня самого нет таких средств, чтобы всех осыпать дарами.
Посланный не постиг смысла, но, получив приказ, вышел.
А тот несчастный евнух, едва держась на ногах после побоев, волоча ногу, всё же отправился исполнять поручение. Шёл, бормоча сквозь зубы, и тысячу раз поносил Сюй Чанпина.
Добравшись до Управления цзяньши, евнух велел тайно позвать Сюй Чанпина. Лицо его было мрачнее тучи; он со злостью бросил ему две слитые золота и сквозь зубы передал слова поручения. Глаза его горели, будто плескали огнём, а язык, словно дым, изрыгал проклятия.
Сюй Чанпин, взглянув на это, чуть призадумался и всё понял. Он смиренно признал несколько слов вины, ещё попытался успокоить его мягкой речью, а затем спросил:
— Когда его высочество расспрашивал господина… не сказал ли он ещё чего-либо? Евнух, услышав это, едва не взорвался от ярости; злоба его разрослась, смелость словно проснулась в груди. Не будь свежих ран от побоев, он, пожалуй, и ногами пнул бы Сюй Чанпина. Вместо того, сердито припомнил слова наследного принца и, пересказывая, обратил их в новые ругательства, к тому же приукрасил ядом, добавив ещё больше злобы.
Сюй Чанпин выслушал молча, долго не говоря ни слова, лишь потом кивнул и произнёс:
— Прошу господина возвратиться и донести его высочеству: скажи, что я признателен за милость и щедрость его, и что готов отдать жизнь, дабы воздать благодарность.
Евнух, услышав такие слова, лишь зло фыркнул: не мог постичь, откуда у этого человека хватает бесстыдства так спокойно говорить ему подобное, когда его собственная карьера уже погублена из-за него. Он с яростью вздохнул, резко дёрнул рукав и ушёл.
Сюй Чанпин сжал в ладонях два золотых слитка, словно держал не металл, а два холодных, обжигающих угля. Лишь после долгой паузы его лицо вновь обрело спокойствие. Он спрятал золото в свой мешочек и, не торопясь, вошёл в канцелярию.
Евнух, возвратившись, предстал пред Сяо Динцюанем. Ныне он уже не дерзал прибавлять лжи и пересказал слово в слово весь свой разговор с Сюй Чанпином.
Сяо Динцюань, выслушав, лишь кивнул:
— Знаю.
И, заметив его страдальческое лицо, усмехнулся и сказал Чжоу У:
— Ну что ж… те деньги пусть будут ему наградой, купит мазь от побоев.
…
Меж тем дни праздника Ваньшоу цзе неумолимо приближались. Весь дворец, от верховных до последних служек, шумел в хлопотах и суете. Лишь во дворце вана Чжао царила тишина.
В полдень Чанхэ вошёл в покои: Динкай сидел среди груды свитков и подвешенных свитых свитков, перебирав их один за другим. Услышав шаги, даже головы не поднял, спросил:
— Есть ли весть?
Чанхэ, хотя кругом никого не было, всё же подошёл ближе и шёпотом сказал несколько слов. Динкай кивнул:
— Весьма надёжно.
Чанхэ подождал, но тот молчал, и тогда сам заговорил:
— Ваше высочество… в этом году на празднике вы…
Динкай прервал его равнодушно:
— Поднесу поздравительный дар и сославшись на недуг, не выйду ко двору.
Чанхэ нахмурился:
— А если государь или наследный принц всерьёз спросят?
Динкай улыбнулся:
— Да полно… Не то что государь и Восточный дворец, вся Поднебесная и так всё понимает. А коли всем понятно, то разве станут спрашивать по-настоящему? Спрос, будет лишь для виду.
Чанхэ кивнул:
— Если так… но каким даром вы намерены почтить государя?
Динкай вздохнул:
— Вот и выбираю.
Чанхэ склонился, взглянул, перед глазами были лишь свитки и живопись. Он осмелился заметить:
— Пусть дар и не будет чрезмерен, но и слишком простым, небрежным, тоже быть не должен.
Динкай кивком велел Чанхэ поднять свиток с голубыми горами и зелёными долинами. Сам же взял в руки белый нефритовый стержень с вырезанным драконом-закрепом и медленно, с почтительной бережностью, свернул свиток, вложил его в ларец.
Лишь тогда сказал:
— Во-первых, ныне не круглый юбилей государя, достаточно и знака почтения. Во-вторых, ты, верно, не знаешь: его величество всегда любил живопись, лишь редко говорил об этом.
И добавил:
— Не потому, что я, как подданный, хочу угодить прихотям… Но кисть государя в живописи нисколько не уступает великим мастерам нашей династии.
Чанхэ улыбнулся:
— Мне ведомо лишь, что государь любит рисовать, но самому никогда не довелось узреть его рукой написанное.
Динкай кивнул:
— Он уже много лет не берёт кисть, не макает её в тушь. Но давным-давно, когда в дворцовых кладовых перебирали свитки, мне довелось увидеть одну его работу, на шёлке, изящнейший образ: красавицы в радости и забаве. Манера письма могла соперничать с “Лошэнь фу”[1] — грация, как у испуганной птицы, полёт, как у дракона в небесах… и этих сравнений ещё мало, чтобы передать красоту.
Рядом же собственноручно были выведены два стихотворения; живопись и каллиграфия отражали друг друга, словно два сверкающих камня, сложенные вместе. И хоть то была лишь краткая встреча взгляда, я запомнил её навсегда.
Он чуть склонил голову, припомнил и тихо пробормотал строки:
«Зелёный румянец лица сам хмурит брови,
Небо даровало стройность и прелесть, что не передать кистью.
Весенние горы, разгневанные, тоже откладывают перо,
Удивляюсь, зачем же она сама учится писать?»
Остановился на последних словах, улыбнулся и сказал:
— Слишком давно это было… Последние иероглифы уже не припомню.
Хотя он больше ничего не сказал, Чанхэ сам перебрал в уме редкие иероглифы, что могли лечь в те строки, и догадался о пропущенном. Лишь с улыбкой похвалил:
— Это потому, что ван сам любит подобные вещи. А слуга, взглянувши раз, тотчас забудет.
Динкай рассмеялся:
— То, что не касается тебя, и помнить вовсе не нужно.
С этими словами он передал ларец Чанхэ:
— Пусть будет этот свиток. Я же напишу поздравительный список и прошение об извинении, и всё вместе велю передать Чэнь Цзиню в чертог Каннина.
Чанхэ поспешно принял, согласился и, видя, что ван с прежним интересом продолжает перебирать свитки и картины, тихо вышел. Взгляд Динкая задержался на всё ещё раскрытых свитках с горными пейзажами. На них, горные изгибы, подобные тонким, изящным бровям красавицы; струящиеся ручьи, как её лучистые глаза. Голубые горы и изумрудные воды, словно одухотворённый лик, исполненный нежности и величавой строгости. И вся эта земля, эти реки и горы, подобны несравненной женщине, ради которой любой истинный муж готов излить своё сердце, вписать имя в летописи, склонить брови и выпрямить стан, лишь бы оставить вечную клятву, не подверженную измене.
[1] «Лошэнь фу» (洛神赋, Лошэнь фу) — это знаменитое поэтическое сочинение Цао Чжи (曹植, 192–232), сына полководца и политика Цао Цао из эпохи Троецарствия. Название переводится как «Ода богине реки Ло». В ней Цао Чжи воспевает мифическую богиню Лошэнь — олицетворение реки Ло, притока Хуанхэ. Сочинение описывает встречу поэта с небесной девой, её неземную красоту и печаль расставания, когда они, не принадлежа одному миру, не могут быть вместе. Стиль текста изыскан, наполнен метафорами: походка богини подобна лебедю, взлетающему в небеса, её грация — как дракон, скользящий меж облаков. Эта «Ода» стала не только жемчужиной китайской литературы, но и источником вдохновения для многих художников и каллиграфов.
Добавить комментарий