Ветер стих, и люди тоже притихли. Когда во всём дворце Яньсо воцарилась глубокая тишина, можно было различить звук капель в водяных часах[1]: вода по капле стекала из медного носика, тянулась бесконечно, как весенний дождь с карнизов.
Госпожа Гу отложила книгу, поднялась и медленно подошла к столу. Она протянула ладонь и прикрыла отверстие часов, затем обернулась к окну. За окном простиралась беспросветная ночь, а в сосуде уже стрелка указывала: минул час хай[2].
Она убрала руку. Влага, собравшаяся на пальцах, вновь потекла вниз, холодная, тяжёлая, струилась меж пальцев и падала в медный поддон, образуя крохотное озерцо. Там, куда не доставал свет свечи, вода мерцала темноватым блеском, как будто из глубин бездны.
Абао отдёрнула руку, небрежно стерла с ладони капли о подол и повернулась к внутренним покоям. Она села перед туалетным столиком. Служанки было шагнули вперёд, но она тихо велела:
— Не нужно.
Дождавшись, пока все выйдут, она медленно сняла с себя шпильки и серьги, распустила тёмные волосы, они тяжёлой волной скатились на плечи. Некоторое время она сидела неподвижно, глядя в пустоту, и только потом собралась идти к постели.
Но вдруг заметила: на лбу и на щеках всё ещё сияют несколько цветочных золотых украшений. Подняла руку, чтобы снять их, и замерла на полпути.
Это ведь было тем, что он любил видеть больше всего…
И в этот миг она впервые ясно поняла собственное сердце.
Поняла — так же отчётливо, как видят издали зарево пожара на другом берегу[3].
На рассвете, когда она склонялась к медному зеркалу и прилепляла на лоб крохотные золотистые цветы, — что же рождало в ней ту тихую, необъяснимую радость?
Днём, когда взгляд её снова и снова тянулся к окну, чего именно она ждала? И почему строки книги вдруг расплывались, теряя ясность?
К вечеру ветер стих, и вместе с небом словно опустела её душа, потемнела, омрачилась.
А если зажмурить глаза, его лицо всплывало так ясно, будто он стоит рядом: светлый смех, уголки губ изгибаются в тонкую изящную дугу… а вот уже и смех исчез, и меж бровей легла прямая складка.
Но стоило открыть глаза и казалось, будто отделяют их века перерождений. Оставалась лишь смутная тень: каким он был? во что был одет? был ли его нрав мягким или суровым? — ничего не удавалось вспомнить отчётливо.
И всё же, разве вправду не существует в этом мире такого человека?
Полуденные улицы, вечер в Западном поместье, ночи в храме Чжунчжэн… Когда его не было рядом, всё это было лишь её собственными рассыпающимися сновидениями. Но стоило ему появиться — и всё оживало вновь, становилось свежим, настоящим.
Вот оно, оказывается, и есть томление разлуки, вот оно сладкая нега любви. Вот оно та пытка, когда близкие покои, а любимый недосягаемо далёк[4]; та мука, когда желанное невозможно обрести.
И ныне желания её множились день ото дня: мало было лишь выжить, хотелось увидеть его, согреть его руки, говорить с ним, ещё раз вместе всмотреться в журавлей, возносящихся в небо.
Но от этих дерзких грёз множились и страхи: боязнь его гнева, боязнь его печали, страх не дожить до того дня, когда чёрные волосы его побелеют, страх того, что её жажда станет всё ненасытнее.
В медном зеркале на неё взглянула юная дева, и улыбка, что тронула её уста, была холодна. В том холоде — насмешка, пронзившая сердце острой иглой.
Даже тень её самой знала: нет на свете более безрассудной роскоши, чем подобные мечты.
И если боги и Будда в самом деле безмерно милосердны, то, узнав об этом, они бы лишь отвернулись, прикрыв уста ладонью, и насмешливо усмехнулись.
Абао протянула руку, прикрыла в зеркале насмешливое лицо и тихо склонила голову.
Вдруг за спиной прозвучал голос:
— Госпожа Гу?
Абао вздрогнула, оглянулась и увидела молодого евнуха с незнакомым лицом. Она не заметила, когда он вошёл.
Опустив руку, она насторожённо спросила:
— Кто ты? И зачем пришёл?
Юный слуга улыбнулся:
— Я — Чанъань, близкий прислужник его высочества. Наследный принц велел мне проведать госпожу.
Абао не успела обдумать сказанное: сердце её уже захлестнула волна радости, такую трудно было скрыть. Она улыбнулась:
— Что сказал его высочество?
Чанъань ответил:
— Ничего особенного. Он лишь передал поклон и пожелал здоровья. А ещё велел сказать, что с семьёй госпожи всё благополучно.
Улыбка Абао медленно застыла. Она внимательно осмотрела юношу с головы до ног, и лишь потом, дрожащим голосом, переспросила:
— Что ты сказал?
Чанъань всё с той же улыбкой продолжил:
— Его высочество знает, что госпожа осторожна и не доверяет одним лишь словам, потому велел передать письмо. Просит, чтобы госпожа сама удостоила его взором.
С этими словами он вынул из рукава конверт, запечатанный в плотный чехол, и при ней снял печать. Затем вручил письмо Абао.
Она колебалась, приняла его и трижды-четырежды дрожащими руками пыталась раскрыть. Наконец извлекла послание и взглянула: там были лишь несколько строк — «Смиренный Ван Кай почтительно приветствует боковую супругу Восточного дворца, госпожу Гу, и желает ей здоровья».
Каждая черта — несомненно, рукой вана Чжао. И внизу, личная печать. Не красная, как полагалось для официальных бумаг, а чёрная, словно заранее условленная для тайной связи.
Чанъань молча взглянул на Абао и с улыбкой спросил:
— Госпожа всё рассмотрела, как следует?
Лишь спустя некоторое время она кивнула:
— Да, это почерк вана.
Чанъань, улыбаясь, аккуратно вынул письмо из её пальцев, вновь вложил его в конверт, подошёл к подсвечнику, снял колпак и поднёс письмо прямо к огню. Бумага вспыхнула и дотла сгорела. Лишь тогда он обернулся:
— Хорошо, что госпожа увидела ясно. Его светлость сказал: он всегда был небрежен в почтительных визитах, просит у госпожи прощения.
Абао с усилием натянула улыбку:
— Ван льстит мне… я не достойна.
Чанъань поклонился:
— Эти слова госпожи я непременно передам его светлости. У него есть ещё одно прошение, в котором он хотел бы снискать согласие госпожи.
Абао замолчала, и лишь спустя долгую паузу тихо произнесла:
— Что хочет повелеть ван? Говори прямо.
Чанъань ответил: — Ничего особенного. Но всё, что произошло с пятнадцатого дня восьмого месяца и до сегодняшнего дня, его светлость так и не сумел до конца понять. Не говорил ли наследный принц госпоже чего-либо? Или, может, сама госпожа видела или узнала что-то? Его светлость просит, чтобы госпожа наставила его.
[1]更漏 (гунлоу) — древние китайские водяные часы. Вода капала сквозь медное отверстие, отмечая время ночных дозоров. Капли воспринимались как символ неумолимого течения времени.
[2] Время по современным часам: 21:00 — 23:00
[3]花钿 (хуадянь) — изящные украшения в виде цветков, приклеиваемые к лбу и щекам, часто из золота или цветной фольги. Символ женской красоты и нежности. В древней поэзии «隔岸观火» («глядеть на огонь с противоположного берега») означает ясное осознание чего-то, но при этом — невозможность приблизиться и вмешаться.
[4]室迩人遐 — идиома из «Книги песен» (Шицзин), буквально: «покои близки, но человек далёк». Ею выражают муку недосягаемости: когда любимый рядом физически, но душевно или судьбой остаётся недостижимым.
Рука Абао непроизвольно вздрогнула. Она обернулась к пламени свечи: без абажура оно сияло ярко, нестерпимо, словно больно вонзалось в сердце.
Огненная слеза воска скатилась вниз и застыла на подсвечнике, медленно превращаясь в застывший холм.
И вдруг ей вспомнились глаза наследного принца, те же две пылающие искры, что при малейшем приближении жгли до боли.
Его слёзы были холодны, но и эта холодная влага умела жечь ничуть не меньше.
Абао отвернулась и тихо сказала:
— Тогда прошу вас, господин Чанъань, передайте вану мои слова.
Чанъань всё с той же улыбкой ответил:
— И об этом его светлость напомнил. Он боится, что у меня голова не слишком светлая и язык косноязычен: вдруг перевру ваши слова или передам их недостаточно ясно, как же тогда быть? Разве это не будет обидой для госпожи? Поэтому лучше всего, если сама госпожа снизойдёт и оставит несколько строк. Его светлость будет безмерно благодарен.
Абао холодно усмехнулась про себя и, не тратя слов на вежливые околичности, сказала лишь:
— Сказанному его светлостью я, разумеется, последую. Но если вдруг наследный принц заглянет ко мне из Восточного дворца, разве не поднимется буря?
Чанъань улыбнулся:
— Госпоже не о чем тревожиться: этой ночью его высочество не в покоях.
От этих слов Абао на миг остолбенела и поспешно спросила:
— Куда он отправился?
— Этого я как раз не ведаю, — отвечал Чанъань. — Хотел, напротив, у госпожи спросить.
Абао тихо вздохнула:
— В таком случае, приготовь тушь.
Чанъань живо подал кисть, развернул бумагу. Абао взяла кисть и через мгновение уже покрыла мелкими строками две-три страницы тонкой почтовой бумаги. Не дожидаясь, пока письмо просохнет, она торопливо вложила листы в конверт и запечатала, наказав вполголоса:
— Будь предельно осторожен. Если это перехватят и перепишут, это смертный приговор.
Чанъань бережно спрятал письмо за пазуху и сказал:
— Я понимаю, госпожа может быть спокойна.
С этими словами он достал ещё маленький бумажный свёрток и протянул ей.
Абао, едва сжав его пальцами сквозь тонкую бумагу, почувствовала, как сердце болезненно дрогнуло; она резко подняла голову и стиснула зубы:
— Что это?
Чанъань мягко улыбнулся:
— Госпоже не о чем тревожиться. Его светлость пятый ван всегда почтителен и благочестив, как он посмел бы думать о чём-то противном долгу? Это лишь его дар госпоже, для ежедневного приёма.
Он поднял со стола золотую шпильку и, коснувшись её концом, пояснил:
— Брать каждый раз ровно с головку шпильки, запивать водой и всё.
Абао настороженно подняла глаза:
— Но я ведь не больна. Что это за лекарство?
Чанъань всё с той же медленной и вкрадчивой улыбкой ответил:
— Его светлость знает: ныне наследный принц особенно благоволит к госпоже. Но если так будет долго, то, не дай небеса, может случиться, что у госпожи появится дитя, и тогда многое станет неудобно. С этим снадобьем не придётся беспокоиться.
Абао поняла: ван Чжао опасается, что она может забеременеть от наследного принца. Она лишь чуть улыбнулась:
— Его светлость предусмотрителен. Я заранее благодарю его за такую заботу.
Она приняла свёрток и убрала в шкатулку.
Чанъань поклонился:
— Если у госпожи нет больше поручений, я откланяюсь.
Абао долго молчала, потом кивнула:
— Ступай.
Но, уже уходя, Чанъань исподтишка бросил на неё пристальный взгляд. И увидел: её правая бровь дрогнула, точно усик бабочки, и снова замерла. Лицо её, спокойное и невозмутимое, было похоже на белый цветок эпифиллума, раскрывающийся в лунном сиянии.
Динцюань и впрямь, как говорил Чанъань, в тот день не ночевал во дворце Яньсо.
Ван Шэнь недоумевал: чем старше становился наследный принц, тем страннее казались его поступки по сравнению с детскими годами. Но противиться ему было невозможно. Он лишь настоял, чтобы, когда Динцюань выпросил у государя позволение отлучиться в Западные покои под предлогом наведения порядка, всё было улажено заранее: и люди в тюрьме Министерства наказаний подготовлены, и тысячу раз велено, говорить только по делу, не задерживаться, а если государь узнает, беда будет немалая.
Принц, будучи в этот день в благом расположении духа, всё пообещал.
Вернувшись к полудню в Западное поместье, он и ухом не повёл на жалобный вой управляющего Чжоу, что взывал то к небесным богам, то к предкам, а сразу велел привести того слугу, которого прежде посылал разузнать о родне Сюй Чанпина.
— Ступай снова в Юэчжоу, — сказал он. — Возьми с собой несколько человек. Я велю управляющему Чжоу выдать тебе из дворцовой казны всё, что потребуется. Сумма не имеет значения. Но ты обязан найти для семьи того человека надёжное пристанище и обустроить их как следует.
— Потом пошлёшь кого-нибудь обратно с вестью, — продолжил Динцюань, — а сам не возвращайся. Останься там, присмотри за ними как следует и жди моего повеления, прежде чем предпринимать что-либо ещё.
Слуга почтительно ответил:
— Слушаюсь.
Он уже собирался удалиться, как вдруг услышал:
— Стой. Ты обдумал, как это устроить?
Слуга ответил:
— В Юэчжоу губернатор — давний соратник генерала. С его помощью дело не составит труда.
Динцюань покачал головой:
— Именно это я хотел сказать тебе: ни в коем случае не вовлекай местных чиновников. И ещё: ваши шаги ни при каких обстоятельствах не должны дойти до слуха генерала Гу. Если испортите поручение, не возвращайтесь ко мне вовсе. Понял?
Слуга обдумал эти слова и, помедлив, поклонился:
— Я исполню приказ его высочества.
Динцюань кивнул:
— Хорошо. Потрудишься. Если справишься, я сам доложу в Министерстве военных дел и переведу тебя в гвардию. Начнёшь с должности сотника.
Слуга пал ниц:
— Благодарю ваше высочество!
Динцюань махнул рукой:
— Ступай. Подбери людей, получи деньги и отправляйтесь сегодня же.
Дождавшись, пока тот слуга выйдет, Динцюань подозвал управляющего Чжоу. Не дав ему разразиться привычными жалобами и слезами, он опередил его словами:
— Всё, что творится в последние дни, тебе, наверное, уже известно. По воле государя я вскоре должен переселиться во дворец Яньсо. Наложницы, разумеется, отправятся со мной, их дела ты заранее уладь и приготовь. Есть ещё несколько людей, в которых я уверен: я хочу перевести их в стражу Восточного дворца. Когда случится важное, лучше опереться на давних людей, чем доверяться чужим.
Он на миг умолк и посмотрел в окно:
— Что же до тебя… Ты ведь изначально был дворцовым человеком. Я испрошу у государя дозволения оставить тебя управителем прислуги во дворце Яньсо. Если он дарует такую милость, это будет для меня лучшей поддержкой. Но я опасаюсь: весь дворец Яньсо будет наполнен людьми государя, и тогда оставить тебя при должности мне не подвластно. Если так и выйдет, тебе не следует более вмешиваться. Возьми немного денег на покой и отправляйся домой. Ты ведь столько лет был рядом со мной… хоть ничего другого ты и не снискал, но должен получить достойный конец.
Слова наследного принца так поразили управляющего Чжоу, что тот долго не находил ответа. Лишь спустя время он разрыдался:
— Я ведь человек без пользы и без достоинств… Как осмелился бы я мечтать о высоком месте? Для меня самое большое счастье, остаться рядом с вашим высочеством, подавать чай и воду. Вот и будет мне тогда достойный конец.
Динцюань слегка усмехнулся:
— Ты вовсе не глупец, так зачем же говоришь глупые речи? Ступай, ступай. Я немного отдохну… потом предстоит встреча ещё с одним глупцом. Когда Ван Шэнь через посредников улаживал дело с начальством тюрьмы при Министерстве наказаний, он, разумеется, не сказал прямо, кто именно собирается посетить узника. Но люди опытные всё прекрасно поняли.
И потому в тот вечер, в час сюй[1], когда неприметная повозка остановилась у задней стены тюрьмы, и из неё вышел молодой человек в простой одежде, но поверх накинувший мантии, а на голову надвинувший капюшон, никто словом не выдал, кто он. Но во всех движениях, в каждом жесте тюремщиков сквозила высшая почтительность.
Они осторожно провели его через ворота и переходы, всё дальше, к самым глубинам темницы, и всякий раз боялись, как бы мрачные виды и тюремное смрадное дыхание не обидели его. Несколько раз хотели заговорить, но, взглянув на выражение его лица, вновь и вновь глотали слова.
Долго шагали мимо мрачных переходов, пока наконец не достигли камеры, где содержался Чжан Лучжэн.
Динцюань слегка повернул голову и тихо велел:
— Откройте замок.
Тюремный надзиратель замялся:
— Милорд, без высочайшего указа я никак не осмелюсь открыть дверь.
Чжан Лучжэн, услышав голоса снаружи, поднялся и, увидев, кто стоит за решёткой, застыл в оцепенении.
Динцюань едва заметно кивнул ему и снова обратился к стражу:
— Если не открыть, то хотя бы отойдите. Мне нужно задать несколько слов узнику наедине.
Но надзиратель упрямо покачал головой:
— Милорд, такого порядка тут не существует. Вы ведь прибыли не по императорскому повелению расследовать дело, по каким статьям уложения можно позволить вам остаться с преступником с глазу на глаз? Прошу простить мою настойчивость: это не дерзость и не самоуправство. Но если бы милорд вдруг передал узнику запретные вещи, случилась бы беда, отвечать пришлось бы всем: и моему начальству, и подчинённым, и домочадцам. Да и сам милорд не избежал бы наказания.
Сказав это, надзиратель низко склонился в поклоне.
Динцюань посмотрел на этого мелкого чиновника седьмого ранга и не разгневался, а лишь спокойно сказал:
— У меня и впрямь всего несколько слов. Нет ни иных намерений, ни малейшего желания навлечь беду. Прошу вас, окажите мне эту малую услугу.
Тюремщик колебался долго, наконец вымолвил:
— Раз уж господин столь настаивает… тогда не взыщите строго, если я буду вынужден поступить нелюбезно.
Динцюань слегка улыбнулся, потянул за завязку у горла и его верхняя накидка упала на пол. Он раскрыл руки:
— Прошу, обыщите.
Надзиратель остолбенел на мгновение, потом тихо пробормотал:
— Ваш покорный слуга… дерзнул преступить границы дозволенного.
Чжан Лучжэн, опершись о деревянную решётку, медленно опустился на колени. Он видел, как тюремщик тщательно обшарил одежду наследного принца, и лишь потом, поклонившись, сказал:
— Господин, говорите коротко.
Когда страж отступил, Динцюань обернулся к узнику. Увидев Чжана в кандалах, он поспешил на два шага вперёд и, через решётку, подхватил его руку:
— Мэнчжи, встань скорее.
Чжан Лучжэн всё так же упрямо не поднимался, и Динцюаню не осталось иного, как присесть рядом с ним. Он уже хотел заговорить, но вдруг заметил: прошло всего два месяца, а волосы Чжана, прежде чёрные, теперь обильно тронула седина. Ему ведь ещё не исполнилось и пятидесяти и по разуму так быть не могло.
Динцюань пытался вспомнить, был ли он всегда таким, но память отказывала, и он на миг потерял дар речи.
Тогда Чжан Лучжэн сам заговорил:
— Ваше высочество, быть может, снаружи произошло что-то? Государь знает? Генерал знает?
Динцюань, очнувшись, с лёгкой, почти рассеянной улыбкой ответил:
— Нет. Ничего не случилось. Государь не ведает. Генерал — тоже.
Но лицо Чжана омрачилось:
— Тогда пусть ваше высочество скорее возвращается во дворец. Здесь — не место для вас.
Сказав это, он поднялся, будто хотел отойти. Но Динцюань резко перехватил его за запястье. Теперь его лицо было строгим:
— Мэнчжи, государь уже издал указ: твоё дело передано на моё усмотрение.
Чжан Лучжэн слегка вздрогнул и, понизив голос, сказал:
— Этого я и сам давно ожидал.
Динцюань тихо сказал:
— Мэнчжи, будь спокоен. Твоя старшая дочь уже выдана, её это не коснётся. Твоему второму сыну только минуло пятнадцать, я постараюсь всё устроить так, чтобы смертный приговор смягчили, чтобы его лишь сослали в ссылку или на каторжную службу. Я пошлю его в Чанчжоу: под присмотром генерала Гу… пусть и не без тягот, но всё же это сохранит для рода Чжанов одну ветвь крови.
На этих словах в глазах Чжана блеснула слеза, однако он произнёс только:
— Благодарю ваше высочество.
Динцюань кивнул:
— Я виноват перед твоей семьёй. Но теперь слова эти уже бесполезны. Я пришёл лишь затем, чтобы лично сказать тебе — спасибо, Мэнчжи.
Он выпрямился, тщательно поправил убор и мантии, и, сложив руки в поклоне, торжественно склонился перед узником.
Чжан Лучжэн не уклонился и не отвернулся, а лишь распрямился и сам пал ниц, коснувшись лбом земли.
Государь и его верный слуга ещё долго стояли, прежде чем выпрямиться. Динцюань с натянутой улыбкой спросил:
— Мэнчжи, есть ли у тебя ещё дела или просьбы? Я постараюсь исполнить всё, что в моих силах.
Чжан Лучжэн отвернулся, долго размышлял, и наконец сказал:
— У меня есть слова дерзкие, и я осмелюсь поведать их вашему высочеству. Считайте меня человеком, стоящим на пороге смерти: если речи мои бредовые и несвязны, прошу лишь, не оттолкните и не сочтите оскорблением.
Динцюань почувствовал, как сердце его защемило, и ответил:
— Говори прямо, Мэнчжи. Что бы это ни было, я выслушаю и приму.
В камере, где держали важного узника, горели яркие светильники. Их ослепительный свет кружил голову. Чжан Лучжэн смотрел на чистое, ясное лицо наследного принца, сиявшее в этом свете, и вдруг перед глазами встали образы его троих детей. Сердце его сжалось, будто под пилами и ножами, и лишь после долгого молчания он заговорил:
— Ещё перед Праздником середины осени, когда в столице только-только стали распевать ту песню-пословицу, генерал Гу прислал мне письмо. Но то письмо было написано не его рукой, а почерком вашего высочества.
Динцюань нахмурился:
— Что?
Чжан Лучжэн продолжил:
— «Армия ещё не принесла весть о победе. Думать о мире — слишком рано, ибо это может обернуться бедой».
Динцюань тяжело вздохнул:
— Да, это мои слова. Значит, генерал не сжёг письмо, как уверял, а привёз его с собой в столицу…
Чжан Лучжэн сказал с жаром:
— Когда я прочёл то письмо, сердце моё преисполнилось радости. Ибо иметь столь мудрого и добродетельного наследника, это счастье для всех людей под небесами. Мне, что служил такому будущему владыке, и жить более незачем.
Динцюань тихо перебил его:
— Мэнчжи, прошу, не говори так.
Но Чжан упрямо продолжил:
— Я произношу эти слова не ради восхваления, а, чтобы наследный принц внял совету.
Динцюань кивнул:
— Хорошо.
Чжан Лучжэн всмотрелся в его лицо и торжественно произнёс:
— Моя единственная молитва, чтобы ваше высочество впредь помышляло лишь о благе всех живущих под небесами. Но никогда более не проявляло женской мягкости. Вы рождены старшим сыном законной супруги, небеса наделили вас прозорливостью и достоинством, в вашей груди заключена сила владыки, и всё это, без сомнения. Но жаль, что один лишь наставник Лу вас запутал и сбил с пути.
Динцюань с изумлением спросил:
— Почему ты так говоришь, Мэнчжи?
Чжан ответил:
— Лу Шиюй — всего лишь книжный человек, пустой конфуцианец. Пусть он и перечёл все книги мудрецов, в конце концов он сумел уберечь только своё доброе имя, а народу от него, никакой пользы. С этим я глубоко не согласен. Думаю, покойный император, назначив его наставником наследника и соправителем, допустил величайшую ошибку. Лу Шиюй был не только учителем Динцюаня, но и покровителем Чжан Лучжэна. И потому в его словах слышалось не просто пренебрежение к наставнику, но и дерзкое осуждение покойного государя.
[1] с 19:00 до 21:00 по современным часам.
Динцюань сперва решил, что ослышался. Лишь спустя мгновение, стиснув зубы, он негромко окликнул:
— Мэнчжи!
Но Чжан лишь медленно покачал головой:
— Человек, стоящий у самой черты, говорит слова истинные. Если бы мне было суждено ещё раз увидеть вас, ваше высочество, я бы никогда не решился вымолвить это. Но сейчас… я должен.
Он всмотрелся в лицо наследного принца и сказал твёрдо:
— Если вы желаете свершить дело государя, то впредь апрельских и сентябрьских событий не должно быть. Без апрельского, разве могло бы случиться августовское?
Он имел в виду: слабость и колебания рождают новые беды.
— Чанчжоу ныне хранит видимое спокойствие. Но, по моему скромному разумению: пока жив Ли Минъань, пока в сердце государя живо желание урезать военные силы, мятеж там вспыхнет неизбежно. Сегодня его удалось усмирить… но сумеете ли вы остановить следующий раз? Это лишь обернётся новым сожалением, новой опасностью.
Чжан Лучжэн сказал сурово и прямо:
— Мне кое-что ведомо о замыслах, что таятся в сердце вашего высочества. Позвольте спросить лишь одно: вы хотите прожить жизнь, подобно Лу Шиюйю, сохранив лишь чистое имя, или же хотите отдать силы во благо всех поднебесных? Если вы решитесь следовать примеру господина Лу, мне больше, нечего сказать. Но боюсь: когда потомки будут писать историю, никто не разглядит вашего истинного сердца. Останется лишь дурная слава, нерешительность, колебания, вечный страх перед шагом вперёд.
— Я слышал, — продолжил он, — что сын Неба почитает отца и мать не так, как простой человек. Для государя истинное сыновнее почтение, не только к родителю, но и к предкам, и к стране, и к миллионам подданных. Если в сердце наследного принца ещё живо чувство к нашему государству, к династии, к бесчисленным людям, тогда примите мой совет: ради великого сыновнего долга отриньте малые правила и условности.
Лицо Динцюаня побелело, точно бумага. Долгое время он не мог вымолвить ни слова, наконец тихо сказал:
— Мэнчжи, не продолжай. Я понял тебя. Но…
Чжан Лучжэн тяжело вздохнул:
— Ваше высочество, я ясно знаю: есть вещи, которых вы не делаете не потому, что не способны, а потому, что не хотите.
— Но, если в конце концов эта необъятная держава падёт в его руки, — голос Чжана дрогнул, — тогда ваше высочество и вправду обманет надежды покойного императора, оскорбит память благочестивой императрицы, предадите доверие господина Лу… и предадите меня, вашего слугу. Всё, что я сказал сегодня, слова из самого сердца. Прошу, пусть ваше высочество вдумается в них.
Долго молчал Динцюань, наконец медленно кивнул и поднялся:
— Я понял, Мэнчжи. Всё понял. И обещаю: если настанет день, когда над всей страной подует единый ветер, и мне выпадет честь писать летопись, то в истории Чжан Лучжэн будет стоять как праведный муж и прямодушный советник. И род Чжанов весь будет в ней отмечен светлой славой.
Чжан вдруг вцепился в деревянные прутья решётки, его руки задрожали, и он хрипло спросил:
— Это правда?
Слова эти были бы дерзки для узника, обращённые к наследнику, но в ту минуту они оба не обратили на это внимания.
Динцюань спокойно встретил его взгляд и твёрдо сказал:
— Правда.
Две мутные слезы медленно покатились по щекам Чжана. Лишь спустя долгое время он смог выговорить:
— Благодарю… ваше высочество.
Динцюань уже не мог вынести дальнейшего, отвернулся и собрался уходить. Но вдруг услышал за спиной голос Чжана:
— Ваше высочество, есть ещё одно малое дело, которое кажется мне подозрительным.
Динцюань остановился:
— Говори, Мэнчжи.
Чжан понизил голос:
— За день до утреннего совета, двадцать седьмого числа восьмого месяца, ван Ци побывал у меня дома. Там он показал письмо. Почерк на нём до странности напоминал ваш… тот самый «золотой нож», каллиграфический стиль вашего высочества. Но кто был автор, я не знаю. Возможно, подделка. Если у вашего высочества будет время, прошу тайно разузнать. Нельзя позволить низким людям воспользоваться такой лазейкой.
Слова эти будто задели струну в памяти Динцюаня: что-то знакомое мелькнуло, но ухватить мысль он не смог. Он лишь кивнул:
— Я понял, Мэнчжи. Я…
Хотел было прибавить «береги себя», но слова застряли в горле и не прозвучали. Фраза осталась недосказанной.
Долго стоял Динцюань, опустив голову, потом поднял ладонь и хлопнул в знак. Страж вошёл и помог ему вновь набросить на плечи верхнюю накидку.
— Пойдём, — тихо велел наследный принц.
Надзиратель проводил Динцюаня вплоть до повозки. Один из слуг поспешно поднял занавес, и наследный принц уже было хотел войти, но вдруг остановился и, обернувшись, спросил:
— Знаешь ли ты, кто я?
Тюремщик улыбнулся:
— Простите за мою близорукость, милорд. Не сумел угадать, из какой вы палаты и какого звания. Прошу подсказать.
Динцюань слегка усмехнулся, не сказал больше ни слова, и только склонил голову, садясь в повозку.
В то время ворота дворца уже были заперты. Не имея дозволения государя оставаться за стенами, принц переоделся в обычные одежды и велел повозке вновь повернуть ко дворцу.
Дорога вела через вечерний город. Динцюань, приподняв занавес, тихо всматривался в улицы. Кругом кипела толпа, шумные ряды торговцев, поздно возвращавшиеся учёные и чиновники, женщины с детьми. Повсюду колыхались огни фонарей, и их колеблющееся сияние наполняло сердце какой-то нездешней теплотой. Уже перевалило за час хай[1], но люди не спешили: видно было, что их дома близко, и в каждом непременно найдётся тот, кто откроет им дверь в любую пору.
Динцюань, опершись о внутреннюю стенку повозки, поднял руку к лбу и вдруг почувствовал: всё — пустое, всё лишено вкуса.
Под этим небом у каждого есть приют: кто-то возвращается во дворец, кто-то в собственный дом… Но только он один не имеет права на «возвращение домой».
Мысли сами привели его к Абао. Он вспомнил: именно в такой же вечер она каким-то образом, одна-одинёшенька, добралась до дома Сюй Чанпина. Говорили, что, покидая Западное поместье, она предъявила пропуск, и караульные на каждом посту приняли его за собственноручное письмо наследного принца. Тогда он не стал расспрашивать, поверил её объяснению про «подделку почерка». Но теперь, после слов Чжана Лучжэна, в сердце шевельнулось сомнение: не так всё было просто…
Он и в самом деле не хотел подозревать её. Он твердил себе: «я не хочу больше ей не доверять».
Но вдруг вспомнились собственные слова: «Ты лишь живи спокойно как моя госпожа Гу — а я сохраню твою безопасность».
Улыбка его искривила губы, и эта улыбка была холодной, как насмешка, над собой и над судьбой.
Так как наследный принц имел императорское дозволение, ворота дворца всё же распахнулись, хотя и не без формальностей: стража потребовала новый указ для записи в архив. Узнав, что государь уже почивает, Динцюань невольно перевёл дух: по крайней мере, этой ночью ему не придётся вступать в тяжёлые объяснения.
Вернувшись в главные покои дворца Яньсо, он прошёл в тёплый зал. Слуги поспешили к нему, чтобы сменить одежды. Но он сам завязал пояс на нижнем халате и тихо велел:
— Сходите, посмотрите, чем занята госпожа Гу.
Слуга вернулся через некоторое время и доложил:
— Ваше высочество, госпожа уже почила.
Динцюань сделал два шага вперёд и тяжело опустился на ложe, бросив коротко: — Тогда разбудите её. Скажите: пусть не наряжается, а сейчас же придёт ко мне.
[1] примерно с 21:00 до 23:00 по современным часам.
Добавить комментарий