На двадцать седьмой день девятого месяца, во второй год правления Цзиннина, утренний совет был уже раз отменён.
Но спустя два дня Секретариат вновь передал повеление в ведомства: государь чувствует недомогание, и тридцатого числа обычный совет тоже отменяется.
Говорили, что император пребывает в покоях Яньань-гуна, где тихо восстанавливает силы.
А наследный принц, лишь по велению государя покинувший храм Чжунчжэн и вернувшийся во дворец Восточный, сам тяжко занемог и целыми днями лежал в постели.
Судя по заключительному докладу трёх управ, представленному на совете двадцать четвёртого числа, ван Ци уже был виновен в тяжкой измене. Но дни шли, а повеления о его наказании не последовало: лишь у ворот его резиденции выставили несколько новых военачальников из императорской стражи.
А сам Чжан Лучжэн, обвинённый чиновник, всё так же сидел в тюрьме при Министерстве наказаний, только стражу велели держать при нём строже.
В одночасье в трёх высших управлениях и шести министерствах столицы воцарилось странное и напряжённое молчание, никто не желал первым нарушить хрупкое равновесие.
Лишь немногие смельчаки из Юйшитай, словно не ведая страха, дерзнули выступить: одни писали, что неожиданное изменение показаний Чжан Лучжэна против всякого разума и подобное завершение дела оставляет множество сомнений; другие говорили, что раз уж три управления вынесли свой приговор, государю следовало бы скорее созвать ведомства для окончательного решения, во благо спокойствия всей Поднебесной.
Но все эти прошения, будь то в защиту вана Ци или в поддержку наследного принца, оставались нерассмотренными, словно камни, брошенные в топь: без отклика, без эха.
И стало ясно каждому, кто умел смотреть дальше очевидного: государь ждёт некоего известия.
Известия, что грянет, как гром летним вечером, разрушая глухую тишину, в которой не слышно ни стрёкота цикад, ни пения птиц; известия, что принесёт сверкающую молнию и оглушительный раскат, а за ним — небесный ливень.
Что же это за весть? Никто не знал. Все лишь помнили: если смотреть на север, там Чанчжоу, куда двадцать второго числа император отправил своего посланника.
В первый день десятого месяца, ещё до наступления часа чэнь[1], восточное небо оставалось сплошь чёрным, словно ночь не собиралась отступать.
Зимний утренний ветер свистел сквозь карнизы и галереи, вырывая из них пронзительные свистящие ноты.
А язычки огня в дворцовых фонарях у врат дрожали, но не гасли, словно всё ещё тянулась бесконечная ночь, и в этой тьме они упорно мерцали, охраняя покой.
Наследный принц к тому времени был уже облачён и сдержанно стоял у покоев Яньань-гуна.
Евнух-страж тихо приотворил дверь и, покачав головой, прошептал:
— Ваше высочество, его величество ещё не пробудился.
Динцюань улыбнулся:
— Ничего. Я подожду здесь.
Евнух помедлил и снова заговорил:
— Раз уж ваше высочество решили ждать, прошу хотя бы пройти в боковой зал. Здесь стужа и холод, если государь узнает, он непременно сочтёт нас виновными.
Динцюань лишь слегка улыбнулся:
— Не нужно. Не тревожьте государя.
Евнух тихо вздохнул и, не смея настаивать, тихо вернулся внутрь.
В этот день дежурство вновь нес Чэнь Цзинь.
Заметив, как евнух вошёл, он нахмурился и спросил:
— Наследный принц и сегодня приходил?
— Да, — ответил тот.
Чэнь Цзинь лишь кивнул. Евнух, заметив его кроткое выражение, осмелился шёпотом прибавить:
— Старший Чэнь, государь день ото дня велит не принимать его, и даже мне, простому слуге, неловко смотреть, как наследный принц приходит снова и снова.
Чэнь Цзинь фыркнул:
— Тебе-то какое дело, отчего лицо твое не знает покоя?
Евнух смущённо улыбнулся:
— Я только о том, что снаружи холод, а его высочество стоит там по целому часу-два. Впредь, когда придётся передавать слова, может, отправить другого?..
Чэнь Цзинь метнул на него строгий взгляд:
— Что же, ты и лица наследного принца видеть не желаешь? Может, жаждешь попасть во внутренние покои, чтобы служить самому государю?
Евнух поспешно пал ниц и зачастил:
— Не смею, не смею!..
— Вон! — грозно бросил Чэнь Цзинь.
И лишь когда тот, едва не кубарем, выбежал прочь, Чэнь Цзинь с холодной усмешкой пробормотал себе под нос:
— Сам напросился на это бесславие… я тут уж ничего не поделаю.
Когда на востоке забрезжил первый свет, государь наконец пробудился.
Чэнь Цзинь помог ему приподняться и с улыбкой спросил:
— Ваше величество, почили ли вы спокойно?
Осторожно взглянув на него, он добавил:
— Его высочество ещё с раннего утра явился засвидетельствовать почтение.
Император кивнул:
— Знаю. Скажи ему, пусть возвращается.
Чэнь Цзинь, помогая надеть обувь и не сходя с угодливой улыбки, продолжил:
— Наследный принц прибыл ещё во втором мгновении часа мао[2]. Даже в боковой зал не пожелал войти, простоял снаружи полутра часа.
Император холодно взглянул на него:
— Что ты хочешь этим сказать?
Чэнь Цзинь поспешил ответить с подобострастным смешком:
— Лишь дерзнул лишним словом поведать вашему величеству, как обстоят дела снаружи.
Император поднялся, накинул одежду и произнёс:
— Я давно велел ему беречь себя и в эти дни к покоям не приходить. Ступай, спроси у него: разве он не понимает сказанного? Или же, не находя иного дела, он начинает выдумывать лишнее и воображает, будто я нарочно говорю одно, а мыслю другое?
Чэнь Цзинь поспешно пал ниц и ответил:
— Ваше величество, я не осмелюсь более говорить такие слова. С последним случаем вместе, мне и впрямь следовало бы ожидать смертного приговора.
Император прикрыл зевок и сказал:
— Не нужно то и дело повторять предо мною эту чепуху. У наследного принца и вправду с тобой какая-то непримиримая вражда? Или же кто-то велел тебе молоть подобное?
Лицо Чэнь Цзиня побледнело, он снова и снова бил челом:
— Ваше величество прозорливы! Я и вправду робок и не смею более гневить его высочество. Молю государя о милости, велите другому передавать приказы.
Император холодно усмехнулся:
— Чего тебе бояться? Пока я жив, он не посмеет ничего с тобой сотворить. А если страшишься того, что будет после моей кончины… так ты поучись у Ван Шэня. Пусть и наследный принц не называет тебя «дядюшкой» — разве этого мало?
Сказав, он громко рассмеялся и, откинув рукав, ушёл.
Молодой евнух, видя, что Чэнь Цзинь всё ещё стоит на коленях и не поднимается, решил, что тот оцепенел от страха. Он поспешил помочь ему, но, встретившись взглядом, неожиданно заметил на его лице странное выражение: словно там таилась улыбка.
От этого по его телу пробежала дрожь.
Чэнь Цзинь бросил на него взгляд и спросил:
— Что с тобой?
Молодой слуга поспешно ответил с натянутой улыбкой:
— Лишь малое нетерпение… старший Чэнь не взыщите.
— Ступай, — кивнул тот. — Передай его высочеству: государь велел ему возвращаться.
Получив повеление, Динцюань не стал ничего прибавлять, лишь тихо сказал: — Прошу передать государю моё почтение и пожелания долголетия и мирного здравия.
[1] это период с 7:00 до 9:00 утра по современным часам.
[2] 5:00–7:00 утра по современным часам.
С этими словами он опустился на колени и совершил поклон в сторону зала. Только после этого евнухи Восточного дворца помогли ему подняться. Наследный принц медленно обернулся и направился к выходу.
Когда он сел в повозку и возвратился во дворец Яньсо, то, приняв утреннюю трапезу, вдруг вспомнил о чём-то и обратился к ближайшему слуге:
— Ступай, узнай, поднялась ли госпожа Гу. Позови её в тёплый павильон.
Тот почтительно откланялся и вышел. Спустя короткое время Абао вошла вместе со служанкой.
Динцюань стоял посреди павильона, раскинув руки: двое придворных помогали ему менять одежду.
Абао присела в поклоне:
— Приветствую ваше высочество.
Динцюань, улыбнувшись, кивнул:
— Как тебе жилось эти дни? Там, где ты остановилась, сегодня только разожгли жаровни. В прошлые ночи ветер был силён… не чувствовала ли холода?
Абао мягко улыбнулась:
— Нет, не было холодно.
Динцюань сделал знак рукой, и двое придворных женщин тихо склонились и, опустив одежды, бесшумно вышли из павильона.
Абао с улыбкой подошла ближе, мягко опустила его руки и с лёгким упрёком сказала:
— Только и умеете держаться за видимость, а о боли разве не думаете?
Она ловко надела на него тёплую одежду. Динцюань нахмурился, но тут же усмехнулся:
— Ты хоть осторожнее. Если бы те две служанки так обращались со мной, я давно велел бы их вытащить и высечь. А ты теперь…
Абао вскинула голову, смеясь:
— Я теперь что?
Динцюань тоже рассмеялся:
— Теперь ты и вправду возгордилась моей благосклонностью. Придётся мне поискать повод и показать тебе строгий нрав, иначе как же ты будешь управлять домом? А как потом править страной и держать Поднебесную в согласии?
Слова его были лишь лёгкой шуткой, но на щеках Абао тотчас вспыхнул алый румянец, заиграв чарующе и ещё ярче оттенив зелёные узоры цветочных украшений в её волосах.
В покое стояло тепло, будто весна вступила в свои права; Динцюань на миг ощутил, что за окнами уже распустились цветы, и будто слышны щебет ласточек и нежные трели соловья. Он невольно коснулся её щеки и произнёс вполголоса:
— Среди тысячи красокя. одна лишь зелень… и нет ничего прелестнее.
Абао промолчала, завязала на нём нефритовый пояс и, обернувшись, направилась к выходу.
Динцюань с улыбкой окликнул её:
— Стой! Вернись.
Увидев, что она не шелохнулась, Динцюань сам сделал шаг, другой, наклонился к самому уху и вполголоса спросил:
— Неужели даже этих слов тебе не вынести?.. Как же тогда быть нам, мужем и женой?
Абао, заметив, что он и теперь не говорит всерьёз, даже головы не повернула, лишь подняла ногу, чтобы выйти прочь, но в тот миг уже оказалась в его объятиях.
Она медленно подняла лицо. В уголках его глаз блуждала улыбка, черты лица разом расправились и был он не таким, как обычно: вся юная удаль и очарование сошлись в нём до предела, так что никакое слово не могло описать его облика. Сердце её вздрогнуло, ударив с такой силой, что самой стало страшно. Ни о чём более не думая, она лишь боялась, что он услышит гром их биения. Попыталась вырваться, но тело уже обмякло, утратило силу.
Динцюань склонился над ней. Её лицо и прежде часто заливалось румянцем? в те минуты она казалась и жалкой, и смешной, и невыразимо милой. Но сейчас всё было совсем иным: даже веки её словно тронуты киноварью.
А глаза… чистые, глубокие, блестели, как две весенние заводи. Ветер колыхнул гладь, лёгкая рябь пошла по поверхности; луч солнца упал на зыбь и засияли волны, полные трепетного чувства, неподдельного, живого.
Вероятно, это уже невозможно было сыграть.
И вдруг Динцюань застыл, будто отяжелел. В полном изумлении он разжал руки и отпустил её.
Они стояли друг против друга в смущённой тишине довольно долго, пока Динцюань не прокашлялся и не произнёс:
— Я позвал тебя затем, чтобы отвести в одно место.
Сказав это, он сразу обернулся и пошёл прочь. Лишь спустя некоторое время Абао молча последовала за ним.
У выхода из покоев несколько евнухов поспешили навстречу, но наследный принц остановил их жестом:
— Я пройдусь позади дворца, сопровождать меня не нужно.
И тут же велел одному из слуг:
— Возьми для госпожи Гу плащ и отнеси его к Тайцзы-линю.
Абао всё ещё чувствовала жгучий жар на щеках. Лишь холодный ветер во дворе, хлестнув лицо, понемногу остудил её. Долго спустя она наконец решилась спросить:
— Что это за Тайцзы-лин?
Хотя она весь путь тайком прочищала горло, голос всё равно прозвучал слегка надломлено; к тому же в шее стоял жар, отчего ей самой стало неловко, и в сердце шевельнулось досадное смятение.
Динцюань, будто, вовсе не заметив её смущения, лишь ответил спокойно:
— Дойдём — узнаешь.
Они шли один за другим, миновали переходные залы и вышли на просторную площадку за задним корпусом дворца Яньсо, к самому северу. В иных местах дворцовый двор был выложен синеватым камнем, но здесь беломраморные перила обрамляли участок открытой земли. На ней росло шесть-семь можжевельников: одни уже вознеслись ввысь, другие ещё совсем юны? лет по десять–двенадцать, обхватить можно одной рукой.
Стояла глубокая зима. По всему дворцу деревья и травы давно облетели, оставив лишь серые ветви, но тут, среди мраморных оград, ещё хранилась тусклая зелень.
Динцюань вошёл внутрь через пролом в ограде, провёл ладонью по серо-белой коре молодого дерева и с улыбкой сказал Абао:
— Вот это я сам посадил.
Абао подошла ближе, с любопытством спросила:
— Здесь?
— Здесь, — кивнул он.
Она подняла голову, глядя на стройный кипарис, и почувствовала в сердце особую привязанность к его тихой прямоте. Протянула руку, осторожно коснулась… и тут же отдёрнула.
Динцюань засмеялся:
— Чего ты боишься? От прикосновения дерево не повредится.
Абао тихо откликнулась, но больше не решилась шевельнуться.
Динцюань, глядя на молодое дерево, сказал:
— С времён императора Тайцзуна повелась негласная традиция: всякий наследник престола, живший во дворце Яньсо, непременно должен был посадить здесь кипарис. Потому и зовут это место втайне — лесом наследных принцев.
Увидев, что она с сомнением подняла брови, он улыбнулся:
— Ты уже догадалась, верно?
Абао пересчитала на пальцах:
— Если не считать императора-основателя, то вместе с нынешним государем должно быть всего четыре дерева.
Динцюань кивнул и сделал несколько шагов вперёд. Указывая на более крепкий ствол, пояснил:
— Это дерево посадил наследник императора Вэньцзуна. Позднее за проступки он был лишён титула и обращён в простолюдина.
Затем указал на соседний кипарис:
— Это — моего дяди, наследника Гунхуая. В седьмом году правления императора Динсяня он умер от болезни.
И, показав на другой, примерно равный по росту с его собственным, сказал:
— А это — государя. Он лишь на несколько лет раньше меня посадил свой кипарис.
Абао тихо окликнула его:
— Ваше высочество…
Динцюань улыбнулся с оттенком горечи:
— Во все времена наследных принцев бывало куда больше, чем самих императоров. Не знаю только… станет ли и мой кипарис в будущем лишним?
Абао скосила взгляд на самую юную, тонкую крону рядом. Помедлив, подошла к нему ближе. Руки её дрожали так, что она никак не могла успокоиться; лишь после долгой внутренней борьбы она сжала зубы и решилась, осторожно взяла его правую ладонь в свою. Динцюань изумлённо взглянул на неё, но не отдёрнул руку.
Их пальцы были холодны до онемения, но в этой стуже каждый дрожащий толчок, каждое едва заметное биение жилы ощущалось ясно, как отклик сердца в сердце.
Долгое молчание тянулось меж ними, пока Динцюань наконец не заговорил:
— Сегодня на заре я отправился поклониться государю… но он снова не пожелал меня видеть. Я стоял у врат Яньань-гуна, голодный, продрогший; ветер сёк так, что тело ныло, руки и ноги онемели. А в стороне шептались мелкие людишки, указывая пальцем. В такие минуты мне хотелось повернуться и уйти прочь… Я ведь ясно понимал: государь меня не примет. Но как ни странно, к вечеру я всё равно иду туда.
Абао не ответила, лишь крепче сжала его ладонь.
Динцюань улыбнулся:
— Они хотят, чтобы я, словно этот кипарис, зачах в углу и умер в тишине. Но их замыслам не бывать. Абао, ведь ты хотела увидеть белых журавлей? Когда придёт весна, потеплеет и травы зазеленеют, мы поднимемся на гору Наньшань. Там, стоя на вершине, можно будет окинуть взглядом бескрайние земли — прекрасные, словно живописное полотно. А если настанет тот день… я непременно отправлюсь в Чанчжоу.
Он говорил ей, но всё больше походило на разговор с самим собой. Под конец голос его дрогнул, будто сдерживая слёзы.
Но глаза… в эту тусклую зимнюю пору они вдруг засверкали, словно две крошечные вспыхнувшие искры, готовые разгореться в пламя.
Абао едва не заплакала, но лишь тихо ответила:
— Хорошо.
Слуга, что должен был принести одежду, давно стоял поодаль, колеблясь и не решаясь приблизиться. Издали он видел, словно небесные супруги, они стояли рука об руку и тихо переговаривались. Весь дворец уже знал: госпожа Гу — любимица наследного принца.
На пятый день, под вечер, наследный принц вновь отправился к государю с поклоном, но император по-прежнему отказался принять его. И лишь когда Динцюань вернулся во дворец Яньсо, следом явился Ван Шэнь. Он передал волю государя: завтра, на утреннем совете, наследный принц непременно должен присутствовать.
Динцюань принял повеление вслух, поднялся и тут же спросил:
— Посланник из Чанчжоу уже вернулся? Гу Фэнин снова в Чанчжоу? Там всё в порядке? Генералу Гу уже сообщили?
Ван Шэнь, давно знавший о его остром уме, невольно подивился: четыре вопроса, и каждый, в самое сердце дела. Но вслух лишь ответил:
— Вчера вечером он уже прибыл и говорил с государем в Яньань-гуне добрый час.
— Малый генерал Гу прибыл ещё двадцать девятого числа, — продолжил Ван Шэнь, — и по сей день всё обстояло спокойно.
Динцюань чуть нахмурился, затем спросил:
— А сам генерал Гу? Он знает обо всём?
Ван Шэнь тяжело вздохнул:
— Ваше высочество, лучше не касаться этого. Сегодня государь получил доклад от канцелярии: как раз тогда, когда вы стояли у врат, государь внутри кипел в гневе.
— Какой доклад? — поспешно спросил Динцюань.
— Разве может быть иной? — Ван Шэнь снова вздохнул. — За один день — четыреста шестьдесят восемь прошений, все требуют сурового наказания для вана Ци и Чжана Лучжэна. А что до генерала Гу… ведает ли он всем, старому слуге неведомо.
Динцюань усмехнулся:
— Я понял.
Проводив взглядом уходящего Ван Шэня, он всё же не удержался и с горечью вздохнул.
Вернувшись в Яньань-гун с ответом, Ван Шэнь был встречен вопросом государя:
— Что сказал наследный принц?
— Его высочество лишь принял повеление, — почтительно ответил Ван Шэнь, — и спросил, вернулся ли посланник.
Император усмехнулся:
— И более ничего? Не поинтересовался, узнал ли его дядя?
— Нет, — поспешил ответить Ван Шэнь. — Услышав, что посланник уже прибыл, его высочество лишь сказал: «Ну, тогда хорошо». И больше не молвил ни слова.
Император не продолжил расспросов, только негромко рассмеялся.
А Ван Шэнь в ту минуту вдруг ощутил: эти отец и сын иной раз бывают так похожи, что от этого сходства пробирает холодом до костей.
На следующее утро наследный принц прибыл на совет не из храма Чжунчжэн, а прямо из дворца Яньсо, потому оказался даже чуть раньше обычного.
К концу часа мао он вступил в зал Чуйгун, где чиновники и военные сановники уже были выстроены по рангам. Завидев его, они дружно склонились:
— Мы приветствуем наследного принца, да будет ваше высочество вечно здравствовать!
Динцюань кивнул в ответ и прошёл прямо к восточной стороне зала.
Император, как и всегда, явился лишь к началу часа чэнь. После поклонов чиновники выстроились по одному и выступали: кто мягко и обтекаемо, кто яростно, кто подкреплял речи цитатами из древних книг, кто говорил прямо и грозно. Но суть была одна: восстановить ясность в управлении, утвердить справедливый порядок и потребовать, чтобы государь скорее сурово наказал двух изменников.
Доходило и до того, что отдельные мужи намекали: если император отвергнет их наставления, они готовы положить жизнь прямо здесь, на Золотом троне.
Динцюань вслушивался внимательно, вглядывался: среди говоривших встречались и те, с кем он был в близкой дружбе, и те, с кем почти не имел дела, и даже такие, про кого шептались, будто они тайком связаны с обоими ванами.
Разобрать, чего же они добиваются на самом деле, было невозможно.
Он украдкой взглянул на императора, а тот сидел по-прежнему величественно и спокойно, высоко восседая на троне, не выказывая ни гнева, ни одобрения.
Сановники шумели и спорили добрых полтора часа, пока наконец не воцарилась тишина. Тогда император велел Ван Шэню:
— Огласи повеление.
Все разом затаили дыхание.
А священный указ оказался краток, всего в несколько строк:
«Ван Ци преступил закон, посягнув на брак старшего по праву, в этом и на Мне лежит вина, что не сумел распорядиться должным образом и тем нарушил ясность в порядке чинов и степеней. Ныне лишаю вана Ци звания уделённого вана, низвожу его в чин вана уездного и повелеваю немедленно отбыть в назначенный удел за пределами столицы. Наследный принц держится почтительно, исполнен сыновней благочестивости, сердце Моё этим утешено. Что до бывшего министра чинов Чжан Лучжэна, то передаю всё дело на усмотрение наследного принца, с тем чтобы три управления помогали ему с полной серьёзностью. Так да будет.»
Динцюань молча дослушал указ до конца и лишь холодно усмехнулся в душе.
Тысячи слов не стоят чаши воды: распоряжение отца в отношении его второго брата оказалось, в сущности, предельно мягким.
Более того, в самом тексте государь возложил вину и на себя, значит, если кто-то из сановников осмелился бы теперь продолжать настаивать и требовать большего, то его слова могли бы показаться не чем иным, как давлением на самого повелителя.
Потому, когда было прочтено «так да будет», ни один голос не откликнулся привычным «повинуемся», но и ни один не вышел из рядов с возражением. Динцюань ясно понимал: в эту минуту ему не подобало думать так дерзко, но мысль сама всплыла: а что, если Чжан Лучжэн и впрямь переменил сторону? Каково было бы тогда моё положение в этих строках священного указа?..
Он медленно опустил в руках жезл хуан-гуюй. Хоть он изо всех сил сдерживался, но правая ладонь всё же предательски дрогнула.
Что пользы в гневе и досаде? Его дядя и его отец — один стремителен, как вихрь, другой незыблем, как лес; один нападает, как огонь, другой недвижим, как гора. В сравнении с ними его собственное искусство, увы, всё ещё слишком поверхностно и слабо.
Динцюань всё же сжал зубы, пал ниц и тихо произнёс:
— Ваше величество премудро, слуга принял повеление и благодарит за милость.
Увидев, что наследный принц покорно возглавил поклон, прочие сановники тоже, каждый со своим умыслом в сердце, один за другим склонили головы.
Император окинул зал взглядом и сказал:
— Чтобы уделённый ван и чиновник третьего ранга осмелились соединиться и поносить наследника престола… за сто лет державы такого не бывало! В последние дни я день и ночь не нахожу себе покоя, о чём тревожусь? Лишь о том, чтобы утвердить основу государства.
Наследный принц сам говорил Мне: неверный брак, неподобающее сочетание, вот корень смуты. Жизнь наследника вне дворца была в своё время лишь вынужденной мерой. Но что вышло? Весенние покои остались пусты, дом Чжан словно стал фикцией, и тогда льстецы да мелкие людишки, улучив случай, стали плести свои речи, внося раздор и смуту в кости и кровь дома государева.
Если бы наследник не носил в сердце тревоги, разве мог бы возникнуть нынешний бедственный случай?
Услышав эти слова, Динцюань уже предчувствовал беду. И верно, император продолжил:
— Я полагаю, Восточный дворец надлежит перенести обратно во дворец Яньсо. С этого дня всех чиновников, служащих при наследном принце, Я Сам стану перебирать и проверять, дабы впредь возле него не осталось ни одного льстеца и приспешника. Наследный принц — опора Поднебесной; желая очистить истоки, Я начинаю с этого. Что скажешь, наследный принц?
Дело с домом Ли было завершено, и переселение во дворец Яньсо было лишь делом времени, Динцюань и сам ожидал этого. Но он не предполагал, что столь важное решение прозвучит прямо на совете, да ещё так внезапно. Он поспешно пал ниц:
— Ваше величество, благодарю за великую милость, только…
Император взглянул на него и, с улыбкой, мягко спросил:
— А что хотел сказать наследный принц?
Речь звучала столь благожелательно, но холодный пот уже пропитал одежду Динцюаня. Он молчал долго, понимая: ни по чувствам, ни по рассудку возврата здесь быть не может. И наконец, собравшись с духом, склонил голову:
— Сын исполнит повеление.
Император удовлетворённо улыбнулся, поднялся и сказал:
— Сегодняшний совет окончен. После него пир, каждый из вас пусть примет награду.
Динцюань с тяжёлым сердцем возвратился во дворец Восточный. Долго сидел неподвижно, потом поднялся и медленно обошёл зал.
Каждая палата, каждая комната были ему знакомы, и всё же теперь, куда ни падал взгляд, не находилось ни одного близкого лица. И думал он о том, что отныне, даже если опустить государственные дела, одна лишь обязанность ежедневно являться с поклонами на заре и в сумерках станет тяжким и тягостным испытанием.
Долго бродил он по пустым покоям, пока наконец не спросил:
— А где главный управляющий Ван?
Евнух отправился разузнать и лишь спустя время возвратился с ответом:
— Главный управляющий Ван сейчас при государе, служит возле него, и пока не может прийти.
Динцюань кивнул:
— Смотри же: как только он освободится, велите ему явиться ко мне в Восточный дворец.
Когда слуга откланялся и ушёл, принц вдруг ясно осознал: рядом с ним теперь не осталось ни одного человека, которому он мог бы доверять по-настоящему.
В конце концов, не найдя иного выхода, Динцюань наугад направился в пристройку, где обитала Абао.
Войдя в её покои, он увидел: и она, словно измученная скукой, лишь сидела в задумчивости. Наследный принц обронил вполголоса:
— Даже читать книги полезнее, чем так сидеть без дела.
Сказав это, он тут же вспомнил: они уже не в Западном поместье, и у Абао здесь нет книг. Тогда добавил:
— Я велю принести тебе несколько томов.
Он окинул взглядом её светлицу, мельком заметил убранство и спросил:
— Здесь тебе удобно? Когда я шёл сюда, видел на востоке несколько залов с окнами на восход. Если пожелаешь переселиться туда, переселяйся.
Абао кивнула:
— Здесь и так очень хорошо.
Динцюань прислонился к её ложу. Спина снова отозвалась болью, и он подложил ладони под голову. Но и так было неуютно, и тогда он забросил на ложе одну ногу. Только после этого, взглянув на неё с улыбкой, сказал:
— Ты уж заранее присмотри себе покои. Когда прочие переселятся сюда, потом не жалуйся: я уж вмешиваться не стану.
Абао с улыбкой спросила:
— А им зачем сюда приходить?
Динцюань рассмеялся:
— Что же, тебе дозволено быть здесь, а им — нет? Смотри-ка, ревность твоя даёт о себе знать.
Абао вспыхнула:
— Ваше высочество!..
Принц тяжело вздохнул и, сменив тон, сказал серьёзнее:
— Государь велел мне переселиться сюда, значит, и наложницы неизбежно последуют за мной. Абао, скажи, где лучше, здесь или в Западных покоях?
Абао помедлила с ответом и тихо произнесла:
— Для меня всё едино, где быть.
Динцюань усмехнулся:
— Как же может быть одинаково? Здесь, во дворце, если Хунфу нюй захочет снова умчаться ночью к любимому, ей уж не на что будет надеяться.
Лицо Абао слегка изменилось; лишь спустя миг она пришла в себя и ответила:
— Что свершилось — о том не говорят, что случилось — о том не спорят. Государь не изрекает слов в шутку… разве ваше высочество забыл?
Она произнесла это с лёгкой досадой, с тонкой обидой, но Динцюань не разгневался, только засмеялся и мягко сказал:
— Я ведь не то имел в виду. Хотел лишь сказать: если уж Цзин из рода Ли попадёт в беду, то Хунфу нюй[1] снова придётся спасать его.
Абао уже хотела что-то ответить, как вдруг во дворец вошла служанка и склонилась:
— Ваше высочество, главный управляющий Ван прибыл.
Динцюань поспешно поднялся:
— Я сейчас выйду.
Не дав Абао подняться, он уже торопливо ушёл. Она подошла к окну и долго смотрела ему вслед, пока силуэт не скрылся, и лишь тогда тихо вздохнула.
Ван Шэнь был так взволнован, что, встретив наследного принца, даже не подумал о поклоне, а сразу спросил:
— Ваше высочество, вы хотите говорить о переселении во дворец? Я и сам узнал об этом только сегодня утром, на совете.
Динцюань кивнул:
— Раз уж это решение необратимо, и говорить больше не о чем. Я хочу спросить о другом. Чжан Лучжэн сейчас в Министерстве наказаний?
— Да, — подтвердил Ван Шэнь. — Господин Чжан и оба его сына всё ещё там.
— Я во что бы то ни стало должен увидеть его. Устрой это, прошу, — сказал Динцюань.
Ван Шэнь в отчаянии топнул ногой:
— Ваше высочество, разве время теперь подходящее? Умоляю, не усугубляйте ещё больше! Всё, что нужно, поручите нам — мы сделаем.
Динцюань лишь едва заметно улыбнулся: — Это не дело, которое можно поручить. Я должен увидеть его сам. Никто из вас меня в этом не заменит.
[1] это аллюзия на знаменитую историю времён династии Тан о полководце Ли Цзине и его возлюбленной Хунфу нюй («Девушка в красной вуали»).
Когда Ли Цзина преследовали, Хунфу помогла ему бежать и тем спасла его жизнь, а позднее стала его супругой. В китайской культуре их история символизирует женскую верность и готовность разделить с мужем и опасность, и славу.
Добавить комментарий