Великая победа при реке Лин стала для второго года правления под девизом Цзиннин первым и величайшим событием, радостью для всей державы. Весь народ понимал: с этой битвы меняется исход борьбы, отныне варвары орды уже не нападающие, а отступающие. Дальнейшая война сведётся к состязанию в конях, повозках и хлебных запасах. Когда же наступит решающая схватка и будет уничтожена угроза с севера, границы государства, по меньшей мере на двадцать или тридцать лет, обретут спокойствие.
Потому, едва лишь достиг столицы военный рапорт из Чанчжоу, не прошло и трёх часов, как о победе знали все, от знатных сановников и министров до писарей в скромных канцеляриях. Люди радостно делились вестью, поздравляли друг друга, склоняли головы в благодарности небесам. Даже в домах ванов и вельмож из рода матери наследного принца, которые в последние годы потеряли прежнее влияние, порог был почти стёрт ногами приходящих с радостными вестями.
Так что ещё до того, как государь успел издать указ, слухи достигли простого народа столицы. И к вечернему часу, когда зажглись фонари, на улицах и в переулках уже гремели одиночные хлопушки и петарды, будто наступил праздник.
Ведомство наставников Чжанши располагалось в глубинах запретного города, к востоку от императорского рва. Час петуха уже миновал, служебное время завершилось, но Сюй Чанпин всё ещё сидел в канцелярии. Малый писарь, никому не заметный, кому было дело до того, что он остаётся? Тем более сегодня: главный начальник пришёл в управление сам, в залы ещё не вошёл, а люди были переполнены радостью и потому не спешили расходиться. В этой суете он ничем не выделялся.
Сюй Чанпин сидел, сдержанно усмехаясь уголками губ, и холодным взором наблюдал, как его непосредственные начальники, собравшись в стороне, возбуждённо обсуждали новости, лица их сияли, слова сыпались наперебой. Хотя он держался в отдалении, но громкие голоса всё же доносили до него кое-какие фразы.
— Род Гу, в самом деле, сохранил в себе немалую силу… Иначе как бы смогли они продержаться столь долгие годы?
— Верно, верно! Со времён Тайцзуна[1] до ныне прошло почти семь десятков лет, а они, как род, связанный узами с династией, всё ещё держатся — редкость небывалая.
— Эта битва сперва складывалась неудачно, — говорил один, — слышал я, что его величество от волнений и вовсе слёг. Кто бы мог подумать, что всё повернётся столь внезапно! Поистине — небеса покровительствуют нашей державе. Великий воевода, воистину совершил подвиг, равный небывалою заслуге.
— Верно, верно. Хоть в последние годы святая воля явно склонялась к тому, чтобы умерить силу рода по материнской линии, но, когда Восточный дворец воспримет власть… боюсь, для рода Гу откроется новое сияние.
— «Новое сияние»? Ха-ха!
— Что, господин Лу, находите мои слова смешными? Смею спросить, отчего?
— Да разве я смеялся?
— Все господа слышали ясно. Что же значит ваша усмешка? Или же вы смеялись над тем, что я сказал — «Восточный дворец» ?..
— Ах, полно, полно! Два господина, зачем спорить. Мы же говорим о великой победе… ха-ха, о великой победе!
Гул голосов становился всё громче, всё безобразнее.
Сюй Чанпин понял, что дальнейшее присутствие лишь напрасно. Он вздохнул, поднялся и вышел вперёд, почтительно поклонившись:
— Господа, ничтожный чиновник осмелится откланяться первым.
Но все были слишком увлечены разговором, чтобы обратить на него внимание. Тогда он лишь отряхнул рукав и спокойно направился прочь.
Вечерний свет был особенно прекрасен: косые лучи заката медленно разливались по небесам, словно расплавленная киноварь, словно дыхание огня. Под их сиянием крыши дворцов и высокие своды храмов заиграли переливами, зелёные ивовые деревья и нежные лепестки вспыхнули изумрудом, переплетённым с золотом. На улице, где толпились прохожие, лица и одежды людей тоже окрасились в багряный свет. Редкий чиновничий конь, пробегая через шумный рынок, вздымал клубы красной пыли, и казалось, грядущий день обещает быть ещё одним ясным днём мирного века.
И вдруг Сюй Чанпин вспомнил строки:
«В день, когда Тянь Дань сокрушил Янь — поля загорелись сплошным пожаром;
в год, когда У-ван победил Чжоу — кровь потекла так, что могла нести шесты и весла[2]».
И слова наследного принца: «Они — все мои подданные».
Тогда, слушая, он не счёл их чем-то особенным, хотя звучали они, как безупречное рассуждение о долге. Но теперь, посреди всеобщего мира и благополучия, в этой гармонии под небесами, он внезапно ощутил боль, словно игла в сердце, словно острая кость, вонзившаяся в грудь.
В это время наследный принц уже был вызван в дворец Яньань-гун. На удивление, на сей раз государь не велел призвать ни вана Ци, ни Чжао. Увидев сына, император выглядел весьма довольным и с улыбкой сказал:
— Я ведь говорил, что тревожиться не стоит. И вот, радостная весть пришла.
Сяо Динцюань тоже улыбнулся:
— Его величество прозорлив и свято мудр.
Они обменялись несколькими шутливыми словами. Вдруг государь, словно вспомнив что-то, вынул подлинный рапорт и передал его наследному принцу:
— В нём твой дядя пишет: отсечено свыше сорока тысяч вражеских голов, но потери и с нашей стороны, почти тридцать тысяч. Победа эта столь тяжела, что сродни поражению. Потому он в прошении своём и вину на себя возлагает. Что думаешь ты?
Сяо Динцюань развернул рапорт, бегло пробежал строки и ответил: — Битва была крайне трудна, и генерал, несомненно, сделал всё, что мог. Как бы там ни было — победа одержана. Его величеству надлежит вознаградить воинов и по заслугам отметить храбрых. Что же до генерала Гу, то можно оставить его без награды и без кары, лишь указом повелеть принять сию битву в назидание для будущих походов.
[1] Тайцзун (太宗) — это посмертный храмовый титул (庙号, мяохао), которым традиционно награждали императора после смерти. Он означает «Великий предок, преемник основателя». Обычно такой титул получали вторые императоры династии, продолжавшие дело её основания.
[2] В переводе Л. С. Переломова. Эти строки составлены автором романа из двух древних крылатых выражений: 火燎原 (хуо ляо юань) — «огонь охватывает равнину», восходит к легенде о полководце царства Ци Тянь Дане (田单), который в IV–III вв. до н. э. победил войска царства Янь, пустив в атаку быков с факелами. Победа описана в «Исторических записках» (Ши цзи, гл. 82). Оборот стал метафорой стремительного, неудержимого распространения. 血流漂杵 (сюэ лю пяо чу) — «кровь течёт так, что в ней плывут песты», эпизод из хроник о битве при Муе (XI в. до н. э.), когда Чжоу У-ван (武王) сокрушил династию Инь. Это выражение впервые зафиксировано в «Книге документов» (Шан шу) и в «Ши цзи» (гл. 3). С тех пор стало устойчивым образом ужасающей бойни. В сочетании эти образы служат напоминанием: всякая великая победа оплачена пожаром и кровью. Они противопоставляют торжество власти — скорби народа.
Император с улыбкой сказал:
— Ты, в конце концов, не желаешь заступиться за своего дядю. Эта кампания и впрямь затянулась слишком надолго: будь она завершена быстрее, потери не были бы столь тяжкими. Но на передовой свои трудности и винить его слишком строго нельзя. Наследный принц, хоть и пребывает в глубинах дворца, сам не может лично вершить брань, но всё же должен понимать, что значит забота о воинах.
Сяо Динцюань склонил голову:
— Сын-государев с благоговением примет святую науку.
Император посмотрел на него пристально и прибавил:
— Но всё же твой дядя ныне совершил подвиг редкостный. Я думаю так: пусть он уладит дела в армии и возвращается в столицу. Во-первых, можно устроить торжество, принять пленных, явить величие нашей династии; во-вторых, я хотел бы лично переговорить с ним о средствах и припасах к решающей битве; в-третьих, вы с ним не виделись давно, и помимо государственных дел, будет и семейное воссоединение. Что скажешь?
Сяо Динцюань подал рапорт обратно, обеими руками, и почтительно ответил:
— Всё да будет по повелению его величества.
— Хорошо, — сказал император. — Передай в Секретариат: пусть составят указ для Гу Сылиня, велят ему в течение ближайших двух десятков дней прибыть в столицу и доложить о службе.
Он снова улыбнулся:
— Сегодня можешь не покидать дворца, останься и раздели со мной вечернюю трапезу.
Сяо Динцюань покорно склонился и последовал за государем из зала Яньань-гун.
Императорский указ уже на следующий день был отправлен из столицы на быстрых конях, и весть о возвращении Гу Сылиня мигом разнеслась повсюду. В одно мгновение у ворот Западного парка, у чиновников из Управления наказаний и из ведомств Восточного дворца, а также у нескольких приближённых министров во дворе стало людно, словно на рынке.
Лишь Сяо Динцюань, кроме обязательных посещений дворца, затворился у себя и более никого не принимал, ни из рода матери, ни из числа чиновных лиц. Даже так, он всё же опасался, что государь заподозрит его в тайных замыслах. И потому вскоре сослался на недуг от летнего зноя, испросил у императора позволения на отдых. Государь, прекрасно понимая его осторожность, только мысленно выругал: «Хитрый мальчишка», но вслух велел окружить его заботой и отправил лучших придворных лекарей навещать его в Западном дворце.
Так Сяо Динцюань целыми днями оставался в собственных покоях, ожидая прибытия Гу Сылиня в столицу.
И всё же, хотя мысль о возвращении дяди не покидала его, пребывание в Западном дворце, месте, откуда слово не вылетает наружу и чужой шёпот не проникает внутрь, постепенно утишило тревогу. Он лишь отправил письмо Чжан Лучжэну и другим доверенным людям, велев зорко следить за настроением в ведомствах и советах. Особо же наказал: быть осмотрительными в речах и поступках, ни в коем случае не вмешиваться в дело возвращения Гу Сылиня и тем более не обсуждать его перед государем.
Письмо было отправлено и делать стало нечего. Тогда он проводил дни за тем, что выводил несколько строк каллиграфии, читал пару страниц книги… и даже находил в этом несколько дней долгожданного покоя.
Однажды, проснувшись после полуденного сна, наследный принц увидел за окном тихие облака и лёгкий ветерок, тонкие нити света тянулись в небе. День был долг и пуст, и ему вдруг пришло на ум: не раскрылись ли бутоны лотосов в пруду? Он переменил одежду и неторопливо вышел в задний сад, к беседке над водой. Едва присел, как прибежал слуга с вестью от Чжоу У: из дворца прислан императорский гонец.
Сяо Динцюань не знал, по какому делу прибыл посланец, велел Чжоу У встретить его, а сам поспешил обратно, переоделся в парадные одежды. От этой суеты вновь выступил жаркий пот.
Войдя в главный зал, он увидел, что ждал его не кто иной, как Ван Шэнь. Наследный принц улыбнулся:
— Слуги мои, видно, несмышлёные: даже не доложили, что прибыл сам почтенный чанши, из-за них вы, господин, напрасно томились в ожидании. Но и я не ожидал неужели его величество, наконец, отпустил вас из дворца?
Ван Шэнь ответил с улыбкой:
— Сам напросился на эту службу. Сегодня в последний раз в этом году доставили в дворец вишни. Его величество сказал: наследный принц страдает от летнего жара, наверное, и аппетита нет; велел передать немного. Да ещё наказал: пусть его высочество, мучимый зноем, воздержится от холодных напитков.
Сяо Динцюань поспешно пал ниц и ударился челом:
— Сын-государев трепещет… что его величество помнит и заботится о мне, благодать, которой не воздать ни словом, ни делом. Прошу почтенного чанши передать императору мою безмерную благодарность.
Ван Шэнь отступил в сторону, дождался, пока тот исполнит положенное, и, подняв его, с улыбкой сказал:
— Ваше высочество излишне учтивы. В такой зной зачем же облекаться в столь тяжёлые одежды?
Принц велел Чжоу У убрать принесённые вишни, а сам обратился к Ван Шэню с улыбкой:
— Господин чанши, присядьте немного. У меня есть хороший чай, я сам заварю, вы попробуете, и тогда уж отправитесь.
Но Ван Шэнь ответил с усмешкой:
— В другой раз осмелюсь побеспокоить вас, а ныне мне надлежит скорее вернуться во дворец и доложить обо всём.
Наследный принц уже хотел настоять на своём, как вдруг услышал, что Ван Шэнь тихо произнёс:
— Его величество желает поручить вану Ци вместе вести дело торжественного приёма у городских врат, и уже уведомил об этом Министерство обрядов. Если ваше высочество сейчас обратится к заместителю Чжанши, быть может, удастся ещё воспрепятствовать.
Сяо Динцюань на миг опешил, потом очнулся и склонил голову:
— Я понял. Благодарю.
Ван Шэнь тихо вздохнул, уже собираясь откланяться, как вдруг Сяо Динцюань сказал:
— Когда матушка покинула этот мир, она поручила меня тебе. И все эти годы, что я жил во дворце одиноким, лишь на твою заботу мог опереться. Я всегда помню об этом в сердце своём.
Услышав, как наследный принц вспомнил прежнюю госпожу, Ван Шэнь сам почувствовал тоску: он провёл рукой по уголку глаз и тихо сказал:
— Там, где у старого слуги хватит сил, он всегда будет стоять за ваше высочество. А где не достанет моих сил, не вменяйте мне в вину.
Сяо Динцюань кивнул:
— Я ведь просто сказал это. Разве я не понимаю, какие у тебя трудности?
Он добавил ещё пару тёплых слов, и, наконец, велел Чжоу У достать два блина чая «Сяолун». Лично препроводив Ван Шэня к дверям, он проводил его прочь.
Чжоу У сопровождал наследного принца обратно и заметил, как лицо его вдруг омрачилось. Он осторожно спросил:
— Ваше высочество, как распорядиться пожалованными вишнями?
Сяо Динцюань лишь усмехнулся:
— Это ведь дар небесной милости… Что же делать? Поставь жертвенник да вознеси их на поклонение!
Чжоу У, ни с того ни с сего наткнувшись на раздражение, только вздохнул про себя, признавая недобрый час, и почтительно ответил:
— Будет исполнено.
Но и сам наследный принц понимал, что сказал это с досады. Подумав немного, он изменил тон:
— Редко, когда государь вспоминает и обо мне. Ступай, расколи лёд, остуди вишни в воде, да отнеси их в беседку у пруда. Позови туда всех наложниц, пусть разделят со мной небесную милость и дождь императорского благоволения.
Чжоу У вытер пот со лба и тихо произнёс:
— Старый слуга сейчас всё устроит. Когда наследный принц переменил одежды и умыл лицо, Чжоу У уже всё приготовил в беседке над водой: лёд, сливки и вишни. То была последняя июньская ягода, спелая и сладкая, налитая соком. Косточки вынули, плоды погрузили в прозрачный холод льда и покрыли мягким слоем сливок: каждая вишня стала похожа на коралловую жемчужину, застывшую в снегу.
В беседке уже собрались наложницы — лянди[1], чжаосюнь[2], жужэнь[3] и прочие спутницы. Они сидели кругом, вполголоса переговаривались и смеялись. С тех пор как скончалась главная супруга, Сяо Динцюань редко появлялся среди них, и потому все эти женщины проводили дни в скуке, без поводов для ревности и обид. В итоге жили между собой достаточно дружно. И вот теперь, собравшись впятером-вшестером, щебетали, как ласточки и смех их разливался в воздухе задолго до того, как наследный принц приблизился.
Сяо Динцюань, услыхав весёлый щебет, невольно нахмурил брови. Стоило ему войти, как все наложницы вмиг притихли, словно под крылом ветра, и в зале воцарилась осторожная тишина. Сам принц почувствовал в этом какое-то безвкусие и, натянуто улыбнувшись, указал на вишни на столике:
— Из дворца только что прислали. Знаю, ещё в четвёртом месяце вы уже ели такие, так что это не новинка. Но пусть будет угощением от зноя.
Наложницы спохватились, поднялись и поклонились, каждая произнесла слова благодарности.
Принц окинул их взглядом и нахмурился:
— А где же госпожа Гу?
Один из евнухов почтительно ответил:
— Управляющий не велел её звать.
Сяо Динцюань резко оборвал:
— Разве я не приказал привести всех дам? Ступай и передай управляющему: пусть сам отведёт госпожу Гу сюда.
Наложницы, давно обделённые вниманием, и без того питали досаду: история с Коучжу прогремела на весь дворец, а теперь и безродная служанка ни с того ни с сего удостоилась титула. Сердца их были неспокойны, и когда наследный принц велел привести её сюда особо, каждая невольно скривила губы.
Абао вскоре появилась. На ней было платье светлых тонов, румяна и белила едва заметны, видно, собиралась она наскоро. Вызванная Чжоу У, она ещё не понимала сути происходящего и, увидев подготовленное в беседке угощение, не могла скрыть растерянности.
Она подошла, по указанию Сяо Динцюаня поклонилась всем по чину, получила в ответ пару натянутых, полных злобы благопожеланий от жён титула фэнйи, и, смутившись, тихо отступила в сторону. За её спиной тенью встали две служанки, не отходя ни на шаг.
Наложницам было досадно: новая госпожа — низкого ранга, а держится, будто равная. Даже служанок дерзнула привести прямо в беседку! Но так как хозяин находился тут же, показать неприязнь открыто они не смели, только обменивались взглядами и тайком сверлили её ненавистными глазами, заранее запасаясь темой для будущих пересудов.
В их молчаливых взглядах разыгрывалась целая тяжба, и хоть слов не произносили, в беседке кипело тайное напряжение. Сяо Динцюань, заметив это, лишь усмехнулся про себя и, сделав вид, что ничего не понимает, сказал Абао:
— Садись.
Когда все расселись, евнухи поднесли вишни, разложенные в чашечки. Сначала их поднесли наследному принцу, но он отстранил рукой:
— Пусть они едят.
Тогда внесли прохладный напиток, ледяную воду с зелёной фасолью и солодкой, подслащённую сахаром из Шатана[4]. Сяо Динцюань осушил две чаши подряд, почувствовал, как прохлада наполнила чрево, но жар на коже всё равно не спадал.
Окинув взглядом собравшихся, он указал на Абао:
— Подойди, обмахни меня веером.
Абао поднялась, взяла в руки круглый веер и, подойдя ближе, стала медленно обмахивать его лёгкими движениями.
Наложницы, заметив это, смотрели с завистью и горечью. Сяо Динцюань был в простой белой верхней одежде, без короны и без пояса, опирался на ярко-красные перила. Это ещё больше оттеняло его черты, брови, словно нарисованные кистью, и стать, подобную яшме. А рядом с ним стояла Абао… И в душе наложниц возникла мысль о неравенстве: «тростник у воды и дерево из нефрита».
Хоть все они происходили из знатных родов и привыкли держать себя достойно, но в тот миг каждая невольно придала движениям излишнюю силу. И оттого в беседке разом загремели чаши и ложки, звеня и сталкиваясь, словно выражая то, что не смели произнести слова.
Сяо Динцюань некоторое время сидел в задумчивости, но, видя, что вишни уже разделены и съедены, ощутил скуку. Он поднялся и с улыбкой сказал:
— Оставайтесь здесь, наслаждайтесь прохладой. У меня есть дела, потому не смогу составить вам компанию.
Затем обернулся к Абао:
— А ты иди за мной.
Наложницы, наряженные в тяжёлые летние одежды, явились сюда только ради того, чтобы удостоиться его взгляда. Но он, едва появившись, уже уходил и не забыл забрать с собой именно ту, что вызывала в них жгучую зависть. В беседке воцарилось возмущение: ропот и пересуды зашумели, вновь и вновь вспоминая старую молву о «рабыне, что сделалась госпожой», и о коварной деве, смущающей сердце государя.
Абао следовала за наследным принцем. Когда они обогнули рощицу стройных бамбуков и почти вышли из заднего сада, Сяо Динцюань указал на невысокую каменную горку:
— Там ведь ты впервые встретилась со мной, не так ли?
Лицо Абао вспыхнуло румянцем:
— Да.
— И как же ты догадалась, что именно там встретишь меня? — спросил он вновь.
Абао тихо произнесла:
— Когда замышляешь великое, разве стоит бояться разовых неудач? Тем более, Западный дворец — место крошечное…
Абао тихо добавила:
— Ходила я туда-сюда, и рано или поздно всё равно должна была встретить ваше высочество. Только судьба оказалась ко мне благосклонна: впервые выйдя во двор, я сразу удостоилась увидеть лик золотой наследного принца.
Сяо Динцюань не удержался, улыбнулся и сказал с похвалой:
— Хорошо… хорошо! Вот так говорить — мне очень по душе.
Он сделал несколько шагов вперёд и вдруг, будто невзначай, произнёс:
— Мой дядя скоро вернётся.
Абао растерялась от столь неожиданного поворота речи и лишь после паузы ответила:
— Мне не было ведомо.
— Так я и сказал, чтобы ты знала, — продолжил Сяо Динцюань. — Великий воевода возвращается, и потому у ворот Западного дворца внезапно толпы — людская теснота. А я не желаю вливаться в это шумное море. Вот и прикинулся больным перед государем, чтобы укрыться на несколько дней. Понимаешь ли, зачем я это сделал?
Абао склонила голову и мягко произнесла:
— Когда двери сановника, словно рынок, полны посетителей, сердце же его должно быть спокойным, как вода.
Сяо Динцюань хлопнул в ладони и расхохотался так, что едва не потерял равновесие:
— Ты впрямь удивительная!
Абао дождалась, пока его смех стихнет, и тихо вздохнула:
— Зачем ваше высочество вновь говорит это мне?
Сяо Динцюань остановился, легко коснулся её щеки ладонью и с улыбкой произнёс:
— Попугай умеет говорить, но остаётся птицей. А у меня есть золотая клетка и нефритовый чертог, чего же мне бояться? Разве ты вздумаешь повторять чужие слова? Нет, ты — моя снежная госпожа…
Когда он говорил это, лицо его было особенно светло и безмятежно. Но Абао вдруг вспомнила вишни, что днём таяли на языке сладостью, и как холод, словно тонкий ледяной клинок, прошёл в самое сердце.
Вопреки ожиданиям всех наложниц, в ту ночь в опочивальню была призвана не та, о которой они злословили в беседке, обвиняя в коварстве и чародействе, не госпожа Гу. Его высочество велел позвать единственную из всех лянди — госпожу Се. А госпожа Се была истинной знатной девицей, её происхождение ничуть не уступало покойной главной супруге. Если государь не изберёт наследному принцу новой супруги, то именно ей, по праву и чину, следовало бы подняться по ступеням и занять место первой жены.
[1] В иерархии Восточного дворца лянди стояла почти сразу после главной жены (元妃), и её положение считалось весьма почётным.
[2] Такая дама имела право участвовать в обрядах, но стояла на ступень ниже лянди.
[3] Это был самый скромный ранг во дворце, иногда его давали даже простым служанкам, оказавшимся в милости.
[4] Шатан (沙塘, Shātáng) — название местности в южном Китае, где в средние века выращивали сахарный тростник и изготавливали рафинированный сахар. Особенно славился сахар из округа Гуанчжоу и Гуанси, и «шатанский сахар» стал общим именем для белого сахара высокого качества.
Добавить комментарий