Тёплый ветер нежно обвевал, проникая в рукава и, словно шелковая ткань, отделял кожу от грубой одежды. В тишине ночи шаги, отскакивая от плит голубого кирпича, отражались от деревьев и кустов, ограждений, коридоров и высоких стен и в этих перекатах становились всё мягче, расплывчато-гулкими.
Стража у средних врат, завидев Абао в синем одеянии простой дворцовой служанки, решила, что она несёт одежду для передних покоев. Ограничившись беглым расспросом, они пропустили её.
Абао торопливо обогнула задний сад, но, вдруг подняв голову, увидела ворота двора, где располагалась прачечная. Шаги её замедлились.
Поздно вернувшаяся кукушка над деревьями надрывно закричала; поэты говорят, что её голос звучит, будто повторяет: «Вернись… вернись домой…»
Абао опустила голову и коснулась пальцами бумажного свитка, спрятанного в рукаве. Долго она колебалась у ворот прачечной, но в конце концов повернула прочь и пошла к задним вратам Западного поместья.
Евнух, которого Чжоу У послал тайно следить за Абао, с удивлением увидел: она проходила через все рубежи стражи беспрепятственно. Лишь задержалась на миг у одного караула, но стражники, покосившись, сами распахнули ворота и пропустили её.
Он подбежал и спросил, как же так? А страж, смерив его взглядом, ответил с самоуверенной прямотой:
— У неё в руках подлинный пропуск с личной надписью наследного принца. Да и до времени запечатывания врат ещё далеко. С какой стати нам задерживать?
Абао тем временем вышла из задних врат Западного поместья. Она прошла вперёд и вскоре оказалась в переулках жилых кварталов. День клонится к вечеру, и на улице попадались лишь редкие прохожие. Не зная, куда идти, она остановилась у обочины и стала ждать.
Спустя некоторое время донёсся скрип колёс, появилась тележка с жареными лепёшками. Её вёз седовласый и седобородый старик.
Абао поспешила выйти вперёд, низко поклонилась и робко спросила:
— Долгих лет вам, почтенный старец… скажите, как пройти отсюда к поместью вана Ци?
Старик взглянул на неё с подозрением, внимательно окинул взглядом:
— Что за молодая госпожа в столь поздний час одна спешит туда? Какие у тебя там дела? А семья твоя где?
Абао понимала: хоть в этой династии и нет строгого ночного запрета, но молодой девушке выходить из дома в темноте, значит вызывать толки и подозрения. Поэтому объясняться она не стала, лишь спросила:
— Почтенный старец, каков нынче был ваш заработок? Удачен ли день?
Старик вздохнул, качнув седой головой:
— Какой уж там удачный… Лишь бы на пропитание хватило.
Абао вынула из-за пазухи несколько связок монет и вложила ему в руки:
— У меня есть дело неотложное, потому и отбросила стыд, сама вышла на улицу. Прошу вас, помогите, отвезите меня туда.
Видя, что он колеблется, она горячо прибавила:
— Я не замышляю ничего дурного, мне лишь нужно найти средство спасти жизнь моему супругу. Прошу вас, станьте моим благодетелем!
Старик посмотрел на неё ещё раз, затем перевёл взгляд на тяжёлые монеты в ладонях и, наконец, кивнул:
— Садись на телегу, госпожа. Если встретим ночной патруль, скажем, что ты моя дочь.
Абао поспешно поблагодарила, вскочила на тележку, и старик, упираясь плечом, повёз её на восток.
Абао оглянулась назад и увидела: старик в лохмотьях, весь лоб его покрыт бисером пота. Сердце её сжалось от жалости.
— Я могу идти сама, — тихо сказала она.
Старик улыбнулся:
— Госпожа ещё так молода, да к тому же женщина… как же пройти тебе столь длинный путь? Ты только сиди спокойно, а я хоть и стар, да силы во мне ещё достаточно.
Абао стало ещё тяжелей на душе, но она больше не возражала. Лишь подняла голову к небу: оно сияло мягким яшмовым светом, звёзды сверкали ярко. И хоть не было ясной луны, но лёгкий ветерок обвевал лицо и плечи, принося невыразимое утешение.
Вдоль дороги из окон простых домов пробивались огоньки лампад, и сливались они с тёплым запахом масла, исходившим от тележки. Всё вокруг дышало тишиной и уютом. Сердце Абао дрогнуло, она прикрыла глаза рукавом, чтобы унять подступившие слёзы.
Старик вздохнул:
— Молодая госпожа, не печалься так. У твоего супруга непременно найдётся покровительство Неба.
Абао, видя его простое и доброе сердце, слегка улыбнулась:
— Да исполнится ваше доброе слово.
Старик тоже засмеялся:
— Я прожил уже долгие годы и не видел беды, что не кончалась бы. Лишь бы человек был добрым и Небо обязательно укроет его.
Абао склонила голову:
— Верно сказано…
Тележка, скрипя колёсами, катилось с полчаса, и лишь тогда они достигли ворот поместья вана Ци.
— Я узнаю только это место, — сказала Абао. — В тот раз я шла с господином в паланкине и помню: отсюда ещё в нескольких лигах на восток есть большая улица. На ней стоит огромная гостиница, рядом с внутренними воротами города. Кажется, звалась она «Гостиница Несравненная».
— Ах, упомянула ты её и я сразу припомнил, — кивнул старик.
Они двинулись дальше на восток. В пути старик спросил:
— Молодая госпожа, кем тебе приходится твой супруг? За каким делом послал он тебя в такую даль?
Абао ответила спокойно:
— Лишь потому, что мой супруг доверяет мне…
Старик не понял, но больше расспрашивать не стал.
Так они шли, пока не вышли на знакомый рынок. Хоть и был уже поздний час, многие лавки ещё не закрылись, по улице сновали люди и колёса повозок, и царило всё то же оживление.
Абао сразу заметила у входа в переулок большое дерево платана. Она спрыгнула с тележки, поблагодарила старика и направилась к нему. И точно, за ветвями этого платана чернели створы ворот семьи Сюй, покрытые тёмным лаком.
Абао подошла к воротам и постучала. Старый слуга дома Сюй долго не отзывался, но, наконец, вышел. Увидев её, немало удивился:
— Молодая госпожа стучит в такое время… неужто заблудились вы?
Абао склонилась и ответила:
— Мой господин носит фамилию Чу. Он повелел мне прийти и засвидетельствовать почтение хозяину этого дома. Старик припомнил, что несколько дней назад действительно являлся молодой господин по фамилии Чу, и хозяин дома, Сюй Чанпин, принял его с особым уважением. Потому слуга поспешил впустить Абао во двор и велел мальчику позвать господина.
Сюй Чанпин ещё не спал. Услышав весть, он удивился, накинул верхнюю одежду и вышел во двор. Увидев Абао, спросил:
— Кто вы, госпожа, и зачем ищете меня в столь поздний час?
Абао однажды видела его в книжном покое наследного принца и узнала, что не ошиблась. Склоняясь, произнесла:
— Почтенный господин, не вы ли чиновник Сюй, главный писарь при ведомстве Управления наставников?
Сюй Чанпин велел слуге поднять её:
— Молодая госпожа, не стоит таких поклонов. Кто же твой господин, и откуда тебе известно моё имя?
Абао решилась и сказала:
— Я дерзнула, рискуя жизнью, прийти к вам ради дела, касающегося его высочества наследного принца…
Сюй Чанпин нахмурился и спросил:
— Какой ещё государев сын?
Абао поняла, что он нарочно притворяется, и потому сказала прямо:
— Речь идёт о наследном принце Восточного дворца, нынешнем наследном принце.
Сюй Чанпин слегка усмехнулся:
— Я всего лишь мелкий чиновник, песчинка среди служилых… откуда мне счастье быть знакомым с наследным принцем? Молодая госпожа, вы, должно быть, шутите. Или, быть может, ошиблись дверью.
Абао ответила поспешно:
— Господин Сюй, на днях, когда его высочество приезжал сюда, я сама находилась при нём и служила, потому и узнала ваш дом. Я знаю, что дерзаю слишком, но в беде не к кому обратиться, кроме вас. Прошу вас не сомневаться в моих словах.
Сюй Чанпин покачал головой:
— Ни единого вашего слова я не понимаю. Умоляю вас ступайте обратно, и поскорее.
Абао вынула из-за пазухи тетрадь с почерками Динцюаня и протянула её:
— Прошу почтенного господина взглянуть.
Сюй Чанпин взял и пролистал —почерк и каллиграфия без сомнения принадлежали наследному принцу. Он изумился:
— Откуда у вас это?
Абао ответила:
— Его высочество сам подарил мне. В покоях Западного поместья я видела вас однажды рядом с ним, разве господин того не помнит?
Тогда Сюй Чанпин велел старому слуге и мальчику удалиться, но всё же не пригласил её внутрь дома, а сказал:
— Ночь уже глубока, а вы приближённая особа при дворе. Мне, ничтожному чиновнику, не подобает оставаться с вами в одной комнате: того и гляди, это повредит вашей доброй славе. Если покажусь вам невежливым прошу не держать зла.
Абао поспешно ответила:
— Господин, не держитесь столь строго церемонии. Я получила от наследного принца весть, долго думала и поняла: кроме вас, некому её доверить.
Тут она подробно рассказала о том, что происходило с Динцюанем в последние дни, о его внезапном вызове во дворец и тех словах, что он сумел передать наружу.
Сюй Чанпин раскрыл тетрадь на песне «Ши вэй» и долго вглядывался в иероглифы, после чего вернул тетрадь и сказал:
— Я понял. Молодая госпожа, возвращайтесь теперь. Но позвольте спросить: как вы пришли сюда?
Абао склонила голову:
— Слова его высочества полны скрытого смысла. Я боялась, что в деле есть тайна, и потому не решилась тревожить кого-либо. Пришла одна. Теперь же дворцовые ворота уже заперты, и я не могу вернуться до утра. Потому смею просить позволения провести ночь в доме господина. Прошу также заранее приготовить меры.
Сюй Чанпин кивнул, позволил ей войти, велел мальчику подать чаю, а сам остался сидеть в тени двора, на страже. Абао поняла, что он бережёт её доброе имя, и более не стала говорить лишнего.
В ту ночь и в доме, и во дворе никто не сомкнул глаз. Лишь когда серел рассвет, Сюй Чанпин велел старому слуге лично сопроводить Абао обратно в Западное поместье, а сам, дождавшись возвращения слуги, переоделся и отправился во дворец.
Как главный писарь при ведомстве наставников, он ведал бумагами и имел право являться к наследному принцу. Потому, явившись в канцелярию, он спросил и узнал: принц ныне в покоях, и он отправился в Восточный дворец с несколькими донесениями под мышкой.
Но, прибыв туда, услышал, что наследный принц с раннего утра находится в зале Яньань-гун при государе. Тогда он сказал придворному евнуху:
— Я оставлю книги здесь, прошу передать их его высочеству.
Евнух, улыбнувшись, ответил:
— Наследный принц ныне во всём проявляет сыновнюю заботу перед его величеством, и даже принимает внешних чиновников вместо него. Господин может сам отнести бумаги туда, ничего худого в этом нет.
Сюй Чанпин переспросил осторожно:
— То есть наследного принца действительно можно видеть?
Евнух окинул его взглядом и в шутку заметил:
— Можно. Только вот наследный принц нынче принимает тех вельмож, что носят пурпур и алый. А вы, сударь, в зелёном… так что уж как выпадет время.
Сюй Чанпин поблагодарил и, убедившись, что наследный принц не под стражей и не лишён свободы, хоть и не понял до конца загадочной связи между ним и Абао, решил не вмешиваться более и вернулся к себе.
День прошёл без происшествий. Когда наступила ночь, придворные принесли золотой таз, чтобы омыть ноги государю. Но император взмахом руки велел всем удалиться.
Сяо Динцюань сразу понял: отец желает поговорить с ним наедине. Он подошёл ближе, опустился на колени и, погрузив руки в тёплую воду, осторожно стал растирать стопы государя. Никогда прежде он не совершал подобного служения, и сердце его с трудом переносило это унижение. Но он терпеливо ждал, когда отец заговорит.
Император же наклонил голову и всматривался в сына. В этом жесте, столь редком для наследного принца, было что-то трогающее, и государь даже испытал минутное волнение. Увидев, что сын ныне без головного убора, он протянул руку и коснулся его волос у виска.
Динцюань не ожидал такого движения. Первая мысль была — отпрянуть, но он собрал все силы, чтобы сдержать себя и не проявить неловкость. И вдруг вспомнил тот миг, когда Абао так же резко отстранилась от его прикосновения, и понял: она тогда всеми силами защищала себя… от него самого.
Мысли его путались, когда он услышал тихий вздох государя:
— Какие чудесные волосы… в точности как у твоей матери.
Император крайне редко вспоминал покойную императрицу. Услышав его слова, Сяо Динцюань внутренне вздрогнул и не знал, как ответить. Но государь продолжил:
— В этом году из-за моей болезни ты так и не смог воздать ей почести. Через несколько дней восполнишь долг.
Динцюань опустил глаза на край таза и тихо произнёс:
— Благодарю, государь.
Император не видел выражения его лица, кашлянул и сказал снова:
— У твоего дяди на фронте дела идут плохо, тебе это ведомо?
— Да, — коротко ответил Динцюань. — Твой дядя, — сказал император, — подлинно — стена государства: в душе хранит мудрость книжную, а в руке — копьё и меч. Это воистину сосуд, рождённый ради страны. Что же до нынешней войны, она затянулась не по его вине, значит, есть препоны на передовой. Тебе не стоит тревожиться.
Динцюань не знал, что возразить, и снова тихо ответил:
— Да.
Император улыбнулся:
— Передо мной наследный принц всё ещё чересчур скован.
Динцюань с усилием улыбнулся и сказал:
— Сын не смеет.
— Не смеешь чего? — переспросил император.
Тогда Динцюань взял полотенце, вытер отцу ноги, помог лечь, и лишь потом опустился на колени у изголовья:
— Сын не смеет рассуждать о том, чего сам не знает, чтобы ненароком не прогневить государя.
Император тяжело вздохнул, постучал пальцами по краю ложа и сказал:
— Встань же, сядь рядом.
Но Динцюань поклонился и ответил:
— Так мне лучше говорить с государем.
Император поднял голову, посмотрел на полог над собой и произнёс:
— Ты ведь уже давно не виделся со своим дядей?
— Лет четыре или пять, — отозвался Динцюань.
— А он всё это время помнит о тебе, думает о твоей судьбе, — сказал государь, взглянув на сына. И после небольшой паузы продолжил: — С тех пор, как твоя супруга скончалась, прошло больше года. Ты уже почти достиг двадцати лет. Без главной жены оставаться, не дело. Не только я тревожусь об этом: твой дядя тоже беспокоится. Он уже дважды подавал прошения, чтобы подобрать тебе новую супругу.
Динцюань слегка улыбнулся:
— Всё это моя вина, сыновнее непочтение, что заставляю государя тревожиться. Но ведь генерал Гу, военный на границе. Вмешиваться в дела внутреннего дворца ему, пожалуй, не подобает.
Император кивнул:
— То, что ты это понимаешь, радует меня. Но ведь ты для него единственный племянник, и потому его забота вполне естественна.
— Я всегда стараюсь помнить о тебе, — сказал император, — чтобы твой дядя не роптал, будто в моём сердце нет места для наследного принца.
Услышав это, Динцюань поспешно отступил назад и пал ниц:
— Если генерал Гу держит такие мысли, я готов здесь же просить у государя прощения за него. А если подобные мысли родятся во мне самом, не смею просить снисхождения, прошу лишь покарать меня по закону.
Император улыбнулся:
— Я ведь лишь обмолвился, зачем же ты так воспринимаешь близко к сердцу? Ступай. Пиши чаще дяде письма: между племянником и дядей не должно возникать холодности.
— Да, — тихо ответил Динцюань.
Он заметил, что лицо государя омрачилось усталостью, и тогда позвал придворных, чтобы уложили его величество. Лишь убедившись, что отец отдыхает, наследный принц вышел.
И только на ветру, когда вечерний холод коснулся его лица, он почувствовал, что нижняя одежда под парчовым одеянием насквозь пропиталась потом.
Вернувшись в Восточный дворец, Динцюань принял из рук евнуха книги. Тот доложил:
— Чиновник, что принёс их, сказал: он главный писарь при ведомстве наставников, фамилия его — Сюй.
Принц бегло пролистал и увидел: это был том «Книги песен[1]». Листы — тонкая белая бумага, переплёт односторонний, страницы склеены краями внутрь и соединены на корешке обложкой. Обычнейшая «бабочка» самый распространённый ныне способ переплёта, без всякой редкости.
— Я ведь несколько дней назад велел им разыскать для меня этот сборник, — сказал он равнодушно. — Что ещё он передал?
Евнух помедлил, припомнил и пересказал слова Сюй Чанпина.
Динцюань кивнул:
— Мне ведомо. Можешь идти.
Когда тот удалился, принц вынул из рукава амулетный мешочек, окинул его взглядом. И вдруг, сжав руку, резко швырнул книгу об пол.
Старинный том, уже разошедшийся по сгибам, не выдержал удара: корешок треснул, и страницы рассыпались по полу, словно белые лепестки.
Услышав шум, евнух поспешил назад. Но Динцюань стоял с хмурым лбом и холодным взглядом, молча, даже не взглянув на него, и с надменным видом прошёл мимо.
Через четыре-пять дней государю стало заметно лучше, и Динцюань подал прошение вернуться в Западный сад. Воспользовавшись случаем выхода из дворца, он прежде всего навестил Сюй Чанпина и расспросил его подробно о произошедшем.
Тот пересказал всё в точности и прибавил:
— Я лишь опасался, как бы с наследным принцем не приключилось беды, потому и осмелился явиться в Восточный дворец.
— Я понимаю твоё усердие, — сказал Динцюань. — Благодарю тебя за это.
Сюй Чанпин поспешно поклонился:
— Не смею принимать благодарности. Но осмелюсь спросить: та госпожа, что приходила в ту ночь… она ведь из ближних к вашему высочеству?
Динцюань улыбнулся:
— Так и есть.
— Эта госпожа, — сказал Сюй Чанпин, — умна, словно лёд и снег, и в трудный час решительна. Лишь благодаря тому не пострадали ваши великие дела.
Принц слегка усмехнулся:
— Да, у неё есть некоторая сметливость.
Заметив тень сомнения на лице чиновника, он сам заговорил:
— У тебя есть слова — не держи в себе, скажи прямо.
Сюй Чанпин колебался, потом сказал:
— Мне не следует преступать меру. Но та госпожа говорила, что в день Пятого праздника ваше высочество приезжал к моему дому с нею, и потому она смогла отыскать дорогу. А ныне всё повторилось…
Динцюань, услышав это, перебил его со смехом:
— Я понял твой намёк. Не тревожься, не твоё это бремя.
Сюй Чанпин склонился с поклоном:
— Стыдно мне.
Вернувшись в Западный сад, Динцюань прежде всего омылся, переоделся и крепко уснул, проспав до самого полудня. Проснувшись, он почувствовал себя необычайно свежим и бодрым.
Абао помогала ему надеть обувь. Вдруг заметила: он смотрит на неё с улыбкой — то ли мягкой, то ли насмешливой. И сердце её сжалось: она уже догадывалась о чём-то.
Когда принц поднялся и встал прямо, Абао склонилась рядом, ожидая распоряжений. И тут услышала его вопрос:
— Пока я был в отлучке… как идёт твоя учёба письму?
— Никак, — тихо ответила она. — Я больше не писала.
Динцюань чуть улыбнулся:
— Почему же? Перестала упражняться… или никогда и не было в том нужды?
Слова звучали мягко, но в них прятался холод. И Абао вздрогнула всем телом, словно её пронзил холодный ветер.
Принц взял в руки лежавший поблизости жезл из хвоста яка[2], обрамлённый черепаховым узором, и медленно прошёл к ней, разглядывая, будто чужую. Потом повернул резную рукоять и слегка коснулся ею сгиба её колена.
Сев спокойно, он произнёс: — Встань на колени. Его высочество намерен тебя допросить.
[1] Название главы «微君之故» Фраза заимствована из древней «Книги песен» (Ши цзин), из стихотворения «Ши вэй» (Угасает свет). В песне женщина взывает к возлюбленному: «Если бы не ради тебя, зачем бы мне мокнуть в росе? Если бы не ради тебя, зачем бы мне тонуть в грязи?»
[2] Жезл из хвоста яка (麈尾)
Упомянутый в сцене с принцем предмет — традиционный жезл с хвостом яка, символ учёных и мудрецов. Им отгоняли пыль и насекомых, но в дворцовой культуре он нёс также символику власти над словом и молчанием. Использованный принцем в качестве «жезла допроса» он превращается в орудие угрозы.
Добавить комментарий