Евнух У, назначенный её сообщником, действительно оказался чёрным — после кастрации вновь обрёл силу. Он отказался от повторного отсечения. Это было фактом. А ещё он получал от Динши взятки, так как часто её обслуживал. Игры на деньги, сделки с чиновниками — всё это добавилось к делу, хотя подобные грехи были почти у каждого старшего евнуха.
— Но главная причина, — тихо добавил Сюйшоу, — в том, что у него нашли опиум.
В его ровном голосе слышалось: он знал правду с самого начала.
— Глупость… — продолжал он. — Среди евнухов есть безумцы, верящие в овторое рождение. Пьют всякие снадобья, даже опиум — будто он дарует силу.
Евнуха признали её любовником и предали казни через тысячу резов. Одного лишь опиума хватило бы, чтобы лишить его жизни. Так или иначе, он был обречён.
А Динши публично обвинили в прелюбодеянии и заточили. Но во дворце шёпот не смолкал: слишком мягкое наказание. Жёны и наложницы дрожали: а вдруг вернётся её милость? Они требовали казни.
Но ей сохранили жизнь. Лишь низвели в простолюдинки, заточили в холод и одиночество, чтобы там, лицом к лицу, глядеть в своё преступление.
Правда открылась — и многое стало яснее. Но сердце Цзылянь сжалось сильнее прежнего. Сына убили, а Лунцин всё равно не смог отринуть Динши. Опальная наложница — дочь чайного купца, Дайюй — всё ещё держала сердце государя в своих когтях. До такой степени…
И не прошло и десяти дней после этого — как грянула новая беда.
— Что всё это значит? —
Вечером Лунцин явился во Фансянь-гун, прогнал слуг и швырнул на низкий столик лист бамбуковой бумаги.
— …Виновата.
— Мне не нужны извинения. Я спрашиваю — кто выдал тайну?
Грозные слова ударили, будто плеть. Цзылянь обессиленно рухнула на колени.
— Я уже приказала Службе дворцового надзора расследовать, но пока следов нет.
В гареме распространился странный документ: в нём утверждалось, что смерть принца И-синя — не случайность, а убийство. Что именно Динши дала ему сладость с орехами.
— Я тысячу раз велела Нинфэй держать язык за зубами. Значит, утечка — не из Цуйцин-гуна. Но евнух, которому она подкупом передала письма от Динши, исчез. Возможно, это он…
— Виновата в этом ты, — отрезал Лунцин. С гневом он бросил бумагу на пол.
— Я запрещал передавать Динши послания, но ты вымаливала, и я уступил. Я доверился тебе, дал тебе власть и титул старшей наложницы, чтобы ты сохранила покой во дворце. Но ты подвела меня. Не разглядела, что Нинфэй подменила письмо. Не остановила её глупость. Ты, кому доверено всё, позволила вспыхнуть смуте.
Цзылянь молчала, склонившись лбом к полу.
— Слухи уже добрались до внешнего двора. Говорят, это из-за Нинфэй. Но корень в тебе: ты её не сдержала. Ты подрываешь покой гарема — и даже государства. Как ты заплатишь за это?
И хотя вина не вся лежала на ней, слова его были железом. Это дало повод враждующим кланам — Цаям и Сюй — использовать беду. Цай потребуют казнить Динши, Сюй, наоборот, поддержат императора, чтобы снискать милость. Так двор окажется расколотым, а борьба — лишь сильнее.
— Я достойна смерти. Прошу лишь о прощении, — прошептала она.
Она знала: не имеет права надеяться, и всё же молила.
— Я слишком доверял тебе, — голос Лунцина был полон холода. — Доверился — и вот результат. И, как назло, утечка касается именно смерти И-синя.
— Государь… — тихо подняла она лицо. — Можно ли мне сказать одно слово?
— Говори.
— Почему вы оставили Динши в живых?
Она знала: этот вопрос опасен, остр как нож. Но молчать не могла.
— Её лишь заточили. Разве не слишком мягко? Даже если вина её — в измене, казнь была бы справедливей. Да, жестоко вести её на плаху. Но ведь можно было даровать ей ядовитый кубок, сохранить честь и всё же покарать. Если бы её казнили тогда — Нинфэй не дерзнула бы выманить у неё ответ. И правда о смерти наследника не всплыла бы таким образом.
— Ты хочешь сказать, что это всё моя вина? —
Голос императора был холоден, как ледяное лезвие, режущее в уши.
— Ты обвиняешь меня, чтобы прикрыть свою ошибку? Мол, если бы я казнил Динши, ты не совершила бы промаха?
— Нет… Я лишь подумала: раз вы так её жалеете, то, может быть, потому, что сами сомневались в справедливости приговора.
Она подняла на него глаза, полные мольбы.
— Я знаю: для вас Динши — особенная женщина. Но её грех не искупишь и тысячью лет заточения. Она отняла будущее у державы, убив наследника. Такой проступок карается истреблением рода. А вы сохранили ей жизнь… С каким лицом можно смотреть в глаза народу?
Дайюй — ядовитый цветок. Цветок, опьянивший даже императора.
— Да, вина моя. Я не доглядела за Нинфэй. Но это было лишь делом времени. Динши — жива, и снова нарушает покой. Она не раскаивается, а дерзит. Если её не казнить — почему? Эта причина важнее, чем весь народ?
Она знала: именно потому он и не мог её отпустить. Но сказать было необходимо.
— Государь, вы — правитель. В ваших руках будущее страны. Вы должны вынести приговор не только ради одной женщины. Подумайте, если оставить в живых недостойную милости отравительницу, это может привести к опасным последствиям для всего мира.
Тишина натянулась между ними, как струна.
— Вот оно что… — наконец усмехнулся Лунцин. — Теперь ясно, почему Ян Чжунцзе тебя бросил.
Слова резанули больнее клинка. Он отвернулся и ушёл. Звук его шагов гулко растворился, как вечное прощание.
— Ты совершила два греха, государыня, — сказала императрица-мать.
Она бросала в пруд корм, и алые кои всплывали, бились за каждую крошку. Вечернее солнце ложилось на воду, будто золотая парча.
— Первый ты знаешь?
— Я не уследила, и письмо Динши утекло.
Они гуляли в Саду заката. На деле это была не прогулка, а выговор.
— Ты слишком доверилась Нинфэй. Может, это и была её ловушка?
— Она же… — начала Цзылянь, но слова застряли.
— В гареме улыбающийся — опаснейший враг. Злодеи не приходят в личине злодеев. Они приветливы, учтивы — и всё это лишь маска. Та, что зовёт тебя сестрой, точит когти, чтобы вонзить их в твою спину.
Цзылянь поёжилась от внезапного холодного ветра.
— Ты забыла, где находишься. Это твой первый грех. А второй?
— Я не должна была говорить о Динши.
— Верно. Жизнь наложниц — в руках государя. Он уже вынес приговор. Ты лишь наложница, и всё же осмелилась говорить, как императрица. Это твой второй грех.
Императрица-мать вздохнула.
— Я думала, ты мудрее. Я ошиблась.
Цзылянь молчала. Иногда громкий гнев легче переносить. А вот холодное разочарование резало сердце, как ржавый нож.
— Люди шепчут: будто ты просила казни Динши. У этого есть сторонники — ведь её многие ненавидят. Но никто не осмелится встать на твою сторону открыто. Ведь это значило бы — перечить государю.
— Ты потеряла милость. В ту ночь именно тебе надлежало делить с ним ложe. Но он ушёл, даже не взглянув на тебя. Это и есть доказательство.
— Потерявшие милость — жалкое зрелище, — добавила она, бросая корм в воду. — Все, кто прежде угождал тебе, будут отворачиваться. Всё, что принадлежало тебе, перейдёт к другим. В гареме всё решает любовь государя.
Кои клубились в воде, сверкая алым и золотом.
— Запомни этот урок. Теперь тебе придётся терпеть холодность. Ты сама виновата.
Вдовствующая императрица омыла руки в серебряном тазике.
— Главное для тебя — скорее вернуть благоволение. Без любви государя у тебя нет власти. Даже титул и печать императорской супруги ничего не стоят.
Поздно вечером, когда Цзылянь сидела в одиночестве после ужина, Цисян принесла чай.
— Государыня, не падайте духом. Императрица-мать не так уж рассердилась.
— Правда? А мне показалось, её гнев был страшен…
Она подняла крышку пиалы. Над белым фарфором, где синими мазками цвёл лотос, взметнулся лёгкий пар с ароматом луо-хань-го и кислой ноты лайма.
Нет-нет, коли бы госпожа-вдова Тайхоу и впрямь прогневалась, она произнесла бы всего одну фразу.
Какую?
“Уведите — и отрубите голову.” Так она сказала три года назад — и сказала это мне самой.
Тогда, обвиняя её в том, что она не сумела предотвратить смерть наследного принца И-синя, Тайхоу велела казнить Цисян.
К счастью, вмешался прежний государь — Ташанхуан. Он замолвил слово, и мне сохранили жизнь. Смертный приговор заменили на пятьдесят ударов палкой и отправили работать в Прачечный двор. Целый год я там чистила ночные горшки.
Позже её супруг, всемогущий глава Восточного ведомства Сэ-ванъянь, отличился в иной службе и добился того, чтобы Цисян вновь возвели в чин придворной чиновницы.
— Тяжело тебе пришлось.
— Отнюдь. Совсем не тяжело. Сравнительно с тем временем, когда я была лагерной куртизанкой, это было вовсе не мучение.
— Что? Ты была… лагерной куртизанкой?
— Ой, разве я не рассказывала?
Лагерные куртизанки — женщины, прикреплённые к войску, обязанные телом и умением услаждать воинов и офицеров.
— На самом деле, я — одна из немногих выживших после дела Юэянь.
Так называли кровавую резню одиннадцатого года Чунчэна. Тогда по вине Чэн-фэй, Жун Юйхуань, наложницы тогдашнего государя Гао Ю-сяо, обвинённой в заговоре против царской семьи, весь род Жун подвергся истреблению.
Та преступная фэй, госпожа Жун, была моей тёткой. Во время резни Юэянь мне было всего два года. Отца и братьев казнили, мать сослали. Всех мужчин рода старше пятнадцати истребили, мальчиков младше пятнадцати и женщин обратили в рабынь. Я же, будучи младенцем, оказалась на воспитании у семьи рабов.
Когда Цисян исполнилось пятнадцать, её обрекли на службу лагерной куртизанкой.
Военный стан — логово волков. Там только и знали, что издеваться над женщинами. Даже в самых грязных похотливых забавах они не знали меры, и потому тела наших девушек не заживали от ран.
Говорили, что самые худшие гости для блудниц — это военные и евнухи: первые наслаждаются насилием, вторые — уродливыми извращениями.
Через два года… на меня положил глаз самый страшный из всех мужчин.
То был военачальник, прославленный походами в Западные земли. Но его жестокость была столь велика, что он уже замучил насмерть несколько девушек, и гордился своими убийственными играми.
Он узнал, что я — выжившая из рода Жун, и затеял со мной пари. Если я полгода буду служить ему, но не забеременею, то я выигрываю. Тогда он выведет меня из лагеря, даст мне паспорт и ещё пятьдесят лян серебра. Но если я понесу…
Воин с дьявольским смехом обещал тогда распорвать её живот и вытащить младенца на свет.
Отказаться было невозможно. Лагерная куртизанка — это казённая тварь, имущество государства.
Она оберегала себя как могла, боясь зачать от чудовища. Но тщетно — она забеременела.
Я должна была скорее избавиться от ребёнка. Но тот человек не отпускал меня ни на миг, держал рядом с собой, приставил ещё одну девушку следить за мной — замечать признаки беременности. Та куртизанка знала меня с детства, мы были близки, словно сёстры.
Та жалела Цисян и помогала, чем могла.
Но я всё же не открылась ей. Жизнь среди рабынь научила меня: больше всего на свете нельзя доверять другим. Я пыталась искать выход сама, но всякий раз теряла шанс. Страх разоблачения рос с каждым днём. В конце концов, изнурённая, я всё-таки пошла к той девушке за советом.
Но подруга донесла. Весть о её беременности дошла до зверя.
Он обрадовался, уже собирался распороть мне живот. Даже адский бес не смог бы явить такого омерзительного ликования. Я сопротивлялась изо всех сил, чудом вырвалась, но от ужаса оступилась и рухнула в сточный канал.
В ту ночь шёл густой, глухой снегопад. Именно он спас её: воин отказался от погони.
— Я барахталась в ледяной воде и уже теряла сознание. Думала: наверное, тут и умру. И слава богу. Так даже лучше. Жить — значит терпеть страдания хуже ада. Ни сожалений, ни привязанностей в сердце не осталось.
Но её вынесло течением, и кто-то спас. Тою, кто вытащил её из воды, оказалась женщина, которая впоследствии будет носить фениксовую корону императрицы-вдовы — госпожа Ли, тогда ещё просто Гуйфэй.
Один из рукавов канала проходил возле храма Девы Чжан. Именно там в утренней прогулке меня и нашла госпожа Гуйфэй. Она велела перенести меня в тепло и сама ухаживала, и, когда я открыла глаза, у постели сидела сияющая женщина — самая любимая наложница Ташанхуана.
Ли Гуйфэй и тогдашний государь совершали паломничество в храм Чжан-нюй.
— Полубессознательная, я спросила: “Вы — сама Небесная мать?” Госпожа Гуйфэй засмеялась. То была улыбка, прекраснее которой я никогда не видела и не забуду до самой смерти.
Беременность оборвалась. Лекари сказали: её тело повреждено так сильно, что детей у неё больше не будет.
— Госпожа Гуйфэй была высочайшей из женщин Поднебесной. Я и помыслить не могла стоять даже за занавесью в её присутствии. А она, пока я поправлялась, приходила навещать меня — жалкую лагерную рабыню. Сначала я робела, боялась и слова сказать. Но госпожа Гуйфэй была столь добра, что я постепенно рассказала ей свою судьбу.
Сжалившись, она добилась ей свободы.
— Она сказала: пока тело не восстановится, живи в храме. Хочешь — постригись в монахини. Хочешь — выйди замуж. Хочешь — иди на службу. Во всём я помогу. И не думай больше ни о чём.
— А ты тогда попросилась остаться при ней?
— У меня не было иной мечты. Я сказала: пусть будет любая работа, но позвольте быть рядом. Я не имела опыта дворцовой службы и начинала как простая служанка — стирала, мела. Но и то было счастье. А спустя несколько лет меня возвели в чин чиновницы, и я стала служить при самой Тайхоу.
— И вот ты стала её самой доверенной.
— Доверенной или нет, не знаю. Но, наверное, где-то рядом.
Цисян улыбнулась гордо.
— Тайхоу говорит: единственное время, когда дворец жил в мире, было при императоре И-чане.
— Тогда же гарем пустовал?
— Не совсем. Была государыня Ли.
— Когда прежний государь Гао Ю-сяо вновь вступил на престол, он возвёл свою супругу Ли в императрицы. А новый владыка И-чан из-за возраста так и не взял ни жён, ни наложниц. Семь лет все дворцы, кроме Хэнчунь, пустовали. Это означало одно: государь не желал рождения новых наследников. Его второе воцарение было лишь мостом к престолу для будущего Сюанью-ди, и он хотел избежать смуты в престолонаследии.
— Когда несколько женщин делят одного мужа, ссоры неизбежны. Как ни будь осторожна, всё равно найдётся кто-то, кто станет строить козни.
— …Ты и правда думаешь, что это Нинфэй подставила меня?
— Я не могу сказать наверняка. Нет доказательств. Но то, что всё это из-за её безрассудства — факт. Помните: милосердие приносит беду. С этого дня всё придётся делать вдвое осторожней.
— Да… Ты права. Сначала я должна извиниться перед государем. Вернуть его расположение…
— Госпожа Хуангуйфэй, — перебил голос за ширмой. Это был Сюйшоу. — Прибыл начальник Тай-и-юаня.
— В этот час? Что случилось?
Начальник Медицинской палаты являлся редко — обычно лишь его заместители и лекари. Если уж он сам пришёл, значит, дело великое.
— Плохая весть. Сусянь-фэй отравили. Она потеряла ребёнка.
Когда Цзылянь вошла в покои Сусяньфэй — Лиюньгун, там уже собрались все.
Лунцин сидел на возвышении рядом с императрицей Инь-хоу, словно они вместе ужинали. Цай Гуйфэй, Сюй Лифэй и их сторонницы разместились на своих местах. Нинфэй восседала у круглого окна. Цзылянь, сдержав унижение, низко поклонилась государю и императрице. Государь бросил: Встань, — и она, поблагодарив, села на стул рядом с Инь-хоу.
Так вот — меня известили последней…
Прежде начальник Медицинской палаты явился бы сперва во Фансяньгун. Но теперь, когда Цзылянь потеряла милость, её ставили в конец. Такова жизнь гарема.
— Какова ныне Сусянь-фэй?
— Спокойнее. Ей только что дали лекарство, она отдыхает.
Императрица ласково поглаживала свой живот, тяжёлый от плода.
— Говорят, её отравили…
— В питьё перед ужином. В отвар подмешали шафран.
Шафран — трава, что разгоняет кровь, снимает боли. Но для беременной он смертелен.
— И как узнали?
Сегодняшний отвар показался ей горьким. Она оставила часть. Служанки ещё не убрали миску, и лекаря велели проверить. Выяснилось: в отваре множество шафрана.
После ужина Сусяньфэй пожаловалась на рези. Пока примчался лекарь, она уже истекала кровью. Спасти смогли только её, не ребёнка.
Та всегда такая сдержанная… а тут говорят кричала, плакала: “У меня нет семьи, я одна, совсем одна!” Жалкое зрелище.
Да, слишком жалкое…
Ведь ещё в детстве её семью вырезали. Убийца, затаивший злобу на её отца, вошёл ночью в дом и истребил всех. Лишь она уцелела, потому что мать успела спрятать её на чердаке. Пока злодей жрал внутренности мёртвых, она притаилась рядом и не дышала.
И вот — сирота, пережившая резню, ныне потеряла и сына.
У Цзылянь сжалось сердце.
— Слышала я… краску шафрановую тоже украли у вас, во Фансяньгуне?
Цай Гуйфэй лениво махнула резным веером, словно раздумывая.
— Там пропал шафран, и тут — в отваре тоже шафран. Какая поразительная случайность.
— Если бы только случайность…
Ань Жоуфэй улыбнулась многозначительно.
— Сусяньфэй ведь дружна с вами, ваша светлость. Может, вы и нашли её неудобной? Ведь если бы она родила наследника, вам было бы куда сложнее.
— Ах, тогда и тебе грозит беда, сестрица. Будь осторожна.
— Шутка твоя слишком едка, Цай Гуйфэй. Я ведаю гаремом по поручению императрицы. Рождение царевича — радость. Кто бы ни понёс, все мы молимся за его жизнь.
— Как вы мягки в словах! Но ведь только что вы настаивали — казнить Дин-ши.
Цзылянь онемела. Цай Гуйфэй, уловив это, состроила скорбное лицо и сказала:
— Она была любимицей государя, а вы хотели её смерти. Сколько же холодной жестокости скрывается за вашей улыбкой — страшно подумать.
— Да уж, страшно. С Дин-ши вы даже не встречались, а всё равно ненавидели её. А мы-то, кто каждый день с вами рядом — что нам ждать?
Сюй Лифэй жеманно вздрогнула бровями, закрылась цветочным веером. Остальные наложницы зашептались, отворачиваясь от Цзылянь.
Вот оно — “сама навлекла беду”…
Потеряв милость, она ощутила полное презрение. Ей перестали кланяться, задерживались на поклон, нарочно не здоровались при встрече. Всё стало наглядным: милость — это всё. Цена её гордыни оказалась страшнее, чем она могла вообразить.
— И ты, Нинфэй, тоже поостерегись.
Цай Гуйфэй перевела взгляд на молчавшую Линнин.
— Ты же дружила с Дин-ши. А Хуангуйфэй хочет её устранить. Для неё ты — враг. Не обольщайся её словами, она обманет, а потом уберёт.
Линнин промолчала. Только бросила острый, пронзительный взгляд на Цзылянь. С той минуты, как та высказалась за казнь Дин-ши, Линнин видела в ней соперницу.
И Цзылянь это понимала. Она не оправдывалась, лишь печально улыбнулась.
— Так кто же подсыпал шафран?
— Идёт следствие, — сухо бросил Лунцин. Он откинулся на подушку и даже не взглянул на неё.
Они с ним не виделись десять дней. Никогда прежде, со дня её прихода во дворец, такого не бывало. Раз в неделю — непременно встречались. Чтобы показать всем: Хуангуйфэй в милости.
Я слишком возгордилась.
Она привыкла. Думала: его уважение и доверие — естественно. Считала: они уже связаны узами, как супруги десятилетием жизни.
Но она ошиблась. Она не спутница, не любимая. Лишь наёмная фигура, поставленная для усмирения гарема. Высокая служанка, временами призванная украшать его ложe. Она не снискала ни любви, ни подлинного доверия. И всё же возомнила, будто может говорить всё, что угодно. Она заслужила презрение Лунцина. Заслужила гнев Тайхоу. Ошибка её положения была смешна и жалка.
— Государь! Нашли виновную!
Тишину разорвал вбежавший начальник дворцовой стражи, Мао-гунчжэн. По приказу императора привели преступницу. Он кивнул подчинённым, и те ввели молодую служанку.
— Эта служанка признаётся, что подсыпала шафран в отвар.
— По-по-пощадите, государь! Пощадите…!
Девушка рухнула на колени и забила лбом о пол. Щёки у неё были распухшие — видно, на дознании били не щадя. Причёска растрёпана, на губах — кровь.
— Кто тебя подослал?
Голос императора, метнувшийся как стрела, заставил её задрогнуться плечами.
— Не сознаешься — отправлю в Восточную палату.
— Признаюсь! Признаюсь во всём! Только не посылайте меня в Восточную палату…
Служанка мотала головой, рассыпав волосы по плечам.
— Тогда говори. Кто за этим стоит?
— Э-это…
Её мутный, налитый кровью взгляд метался по лицам красавиц. Все отвели глаза, прикрылись веерами и рукавами, словно сам её взгляд — грязь.
— …Зачем глядишь на меня?
Пронзённая этим взглядом, Цзылянь недоумённо подняла брови.
— Разве я не по приказу госпожи Хуангуйфэй? Госпожа велела мне вызвать у Сусянь-фэй выкидыш!
Служанка задрала голову на возвышение к Лунцину.
Я лишь исполняла повеление госпожи Хуангуйфэй! Я не хотела совершать столь тяжкий грех, но госпожа пригрозила: не послушаюсь — пострадает моя семья. У меня не было выхода… Я совершила страшное, да, но я лишь орудие Хуангуйфэй! Это не моя воля!
Хуан Гуйфэй Ах вот оно что, — Цай Гуйфэй вздрогнула, как будто её обдало зимним ветром. — Хуангуйфэй травит… Зачем такая жестокость?
— Она сказала, что если Сусянь-фэй родит наследника, власть дома Цай усилится и её собственное положение пошатнётся. Потому велела мне “избавиться” от младенца сейчас, пока не поздно.
— Мерзость какая! Вот Ань Жоуфэй и предугадала!
Побледнев, Цай Гуйфэй взглянула на Ань Жоуфэй, затем — с притворным ужасом — на Цзылянь.
— Мы и так догадывались, раз вы требовали казни Дин-ши, что сердце у вас холодное. Но чтоб и не рождённого царевича не пожалеть… этого не ожидала.
— Не стоит спешить с приговором. Я этой девке ничего не приказывала. И уж тем более не велела подсыпать шафран в отвар беременной.
— Тогда отчего она прямо указывает на вас?
— Кем-то подучена. Хотят свалить на меня.
Цзылянь вновь повернулась к распростёртой на полу служанке.
— Ложь тебя не спасёт. Говори правду: кто подослал?
— Это вам не лгать бы впору, госпожа Хуангуйфэй! Вы сами сказали: “Пожалеешь свою семью — сделаешь, как велю!”
— Я не знаю ни твоей семьи, ни тебя не запугивала.
— Пора бы и признаться, госпожа? — щёлкнула, складывая веер, Сюй Лифэй.
Служанка махнула рукой и во всём созналась — дальше прикидываться неведением бессмысленно. Пора каяться и молить государя о пощаде.
— Как стыдно. И сейчас искать отговорки — неприлично, — подхватили другие. Девчонка из красильни дорвалась до Фансяньгуна — вот и заносит. С самого начала замышляла, как пленить государя и не допустить, чтобы другие рожали наследников. Сама метит в матерей страны. А то и на место императрицы глаз положила… Ужас! По-настоящему безжалостная злыдня — это как раз госпожа Хуангуйфэй!
Клика Гуйфэй и свита Лифэй, улучив миг, накинулись на Цзылянь. За неё не встал никто: одной служанкиной речи оказалось достаточно, чтобы объявить Хуангуйфэй зачинщицей.
Будь это до потери милости — нашлись бы защитники: выслужиться перед фавориткой выгодно. А за опальную заступаться — пустой труд. В гареме чуют выгоду тоньше всех.
— …Довольно.
— Из-за ширмы с птицами, шатаясь, вошла Сусянь-фэй — в ночной одежде, с накинутым плащом. — Лицо выжжено болезненной бледностью, волосы выбились из причёски, по плечам ниспадают чёрные пряди. Без опоры дворцовых женщин её ноги подкашивались.
Поклон государю и государыне.
— Не надо. Садись.
Она уже собиралась опуститься в низкий поклон, но Лунцин остановил её и велел Тунми подвинуть стул.
— Зачем ты встала? Тебе надо лежать.
— Простите. Я услышала, что в отваре нашли шафран, и подумала: теперь подозрения падут на госпожу Хуангуйфэй. Потому ослушалась повеления отдыхать и поспешила сюда.
— Почему ты так думаешь?
— Около двух месяцев назад во Фансяньгуне пропали шафрановые брикеты. Я решила, что это свяжут с нынешним делом и обратят подозрение на Хуангуйфэй…
— Какие бы ни были “связи”, твоя служанка уже дала показание: действовала по её приказу, — изящно отхлебнув из чашки, сказала Цай Гуйфэй.
— Нельзя судить по одному слову служанки. Хуангуйфэй день за днём печётся о нас, наложницах. Трудно поверить, что столь добрый человек велел бы травить меня… Похоже, её оклеветали. Надо разбирать дело тщательнее.
— И кто же посмел оклеветать Хуангуйфэй? — насмешливо фыркнула Сюй Лифэй, распуская веер. — Не та ли что, утратив милость, мечется в панике? Роди ты царевича — ей и вовсе негде будет стоять. Вот она и сорвалась на безрассудство.
— Если за всем стоит Хуангуйфэй, зачем бы ей использовать именно шафран? Ведь все знают, что у неё похитили шафрановые лепёшки — сразу возникнут подозрения.
— А может, в том и её расчёт.
Ань Жоуфэй лениво вертела на пальцах золотые накладки на ногтях и протянула в полусонном тоне:
— Не исключено, что она нарочно взяла шафран — чтобы потом казалось, будто её оговорили. Уж коли Хуангуйфэй решилась бы на подлость, разве выбрала бы такой явный яд? Нет, это уловка: пусть думают, что её подставили, а она тем временем выкрутится.
— Верно! Хуангуйфэй ведь хитрая.
— Может статься, кражу шафрановых лепёшек она сама и подстроила.
— И с шкатулкой тогда — не её ли проделки?
— Не зря говорят: дочь красильщика — не то что мы, жемчужины в ладонях. Она знает, как в людях разбираться, да потому и в хитрости мастерится.
— В конце концов, это же та, что служила сразу двум мужьям. Для такой — и позорное дело не в диковинку.
— Молчать!
Голос императрицы Инь ударил, как плеть.
— Вы в присутствии государя! Совсем забыли о приличиях? Следите за словами.
— Мы лишь хотим, чтобы преступницу судили по справедливости, — мягко возразили из рядов.
— Тот, кто покусился на царевича, проявил бесчеловечность. Такой — заслуживает самого сурового наказания, иначе мы не смиримся.
— Да, верно. За столь жестокое деяние должна быть кара.
Инь-хоу снова обратилась к Лунцину, сидя прямо и величаво:
— Позвольте мне заняться этим делом. Пусть Гунчжэнсы проведёт обыск и дознание, чтобы в точности раскрыть истину и развеять недовольство. Что скажете, государь?
— Пусть будет так, — согласился Лунцин. — Кто бы ни оказался виновен — вырезать весь род, до девятого колена.
Сказав это, он поднялся, подошёл к Сусянь-фэй.
— Тебе трудно ходить? Я сам отнесу.
Я… недостойна столь высокой милости…
— Нечего стыдиться. Я твой супруг. Когда тебе больно — опирайся на меня.
Он осторожно поднял растерянную наложницу на руки и вынес из зала.
— Виновнику теперь, пожалуй, несколько ночей сна не видать, — прозвучала ядовитая реплика.
— Да уж, зато в аду выспится — на вечной постели, — хихикнули в ответ.
Покои, где недавно сидел сын Неба, наполнились зловещим смешком фавориток.
Вчерашняя ночь — настоящая беда для вас, Ли Хуангуйфэй.
Прошли сутки. После утреннего приветствия Цзылянь была остановлена императрицей Инь.
Фрейлины поднесли охлаждённый сладкий суп в кобальтовой стеклянной чаше. В белом студне плавали лонганы и семена лотоса, словно жемчужины; алые ягоды годжи, как рубиновые осколки, ярко сверкали меж пластинок белого гриба. И вкус свеж, и вид прелестен, но прохлада и сладость не могли облегчить сердце Цзылянь.
— Не слушай, что там болтали Цай Гуйфэй и прочие. Я верю тебе. Я знаю: ты не способна на такое зверство.
Поддержка императрицы была для Цзылянь редкой удачей — и всё же…
Лишь бы это была искренняя доброта, а не скрытый расчёт, — мелькнула в ней тень сомнения. В этом дворце никому нельзя доверять. Никому, кроме себя.
— Я глубоко признательна, государыня. Хотя из-за дела Дин-ши я и вам доставила хлопот.
Лунцин объявил сановникам, что смерть наследника И-синя — несчастье, а обвинения в убийстве — лишь бред Дин-ши. Но слухи не утихали, а её собственные слова о казни Дин-ши лишь подлили масла в огонь. Теперь объяснить всё простым пересудам было нелегко. Цзылянь горько жалела о своей поспешности.
— Истина всё равно откроется — вопрос лишь времени, — произнесла Инь-хоу, зачерпнув ложкой белый гриб. Я давно опасалась: пока Дин-ши жива, беда не замедлит прийти. Та женщина… ради внимания готова на всё.
Она вздохнула и отставила чашу.
— Скажу прямо: я согласна с твоим мнением. Тогда я была уверена — Дин-ши непременно казнят. Ведь убийство наследника — преступление рода-истребительного масштаба. Закон суров, но таков кайский порядок. Но государь… лишь заточил её в Ханьгун, не приведя в исполнение справедливость. Конечно, с его точки зрения это был лучший выход: стабильность государства важнее обнажения истины. Я понимаю…
Руки императрицы на чайном столике дрожали и сжимались до белизны.
— Но я никогда не смогу простить. Не прощу, что Дин-ши до сих пор жива. Не прощу, что она не раскаялась, а напротив, мечтает вернуть милость. Пусть бы она хоть показала сожаление — тогда, может, ярость за И-синя хоть немного унялась бы. Но эта женщина… она считает смерть И-синя своей заслугой.
Дин-ши умела ладить с детьми, и маленький И-синь был к ней особенно привязан. Она превосходно играла в цуцзюй, и он с радостью гонял мяч рядом с ней.
В тот день он сам захотел увидеть её, когда с неё сняли запрет. Пошёл во Фансяньгун — с мячом, что сам сделал для неё. Я должна была пойти вместе… Как же я теперь жалею! Хоть всю жизнь жалей — вины не искупишь. Зачем я тогда отпустила его одного…
Императрица ждала второго ребёнка, летняя жара её изнуряла, и лекари велели не выходить. Так и пересеклись злой рок и удобный миг для Дин-ши.
Когда вернулся в Хэнчуньгун, он уже был без сил, тело в пятнах. Фрейлина сказала: ещё выходя из Фансяньгуна, ему стало дурно, но он терпел, не жаловался… Сел в паланкин — и тут же вырвало.
Сообразительная служанка побежала за лекарями, так что помощь прибыла почти сразу.
У меня был ступор. Я знала: он не ест орехов. Всегда слушался меня: я сказала — и он держался. Хоть и жалко было, что сладкого нельзя, но он терпел.
И вот на этом материнском доверии сыграла Дин-ши. Уговорила: никто не узнает, это наш секрет — и сунула ему красную бобовую лепёшку с толчёным грецким орехом. Для ребёнка — просто сладость. Но для него — смертельный яд.
Лишь к полуночи он очнулся. И признался: съел тайком угощение от Дин-ши. И просил не винить её — мол, она от доброты. А сам всё извинялся: “отец, мать, простите меня…” Думал, что это кара небес за то, что нарушил обещание.
Когда И-синь испустил последний вздох, императрица решила: это сон, страшный сон, сейчас он кончится. Но нет — реальность.
Она семь дней и ночей не отходила от тела сына. Лишь на восьмые сутки, по настоянию Лунцина, обливаясь слезами, омыла его, надела погребальные одежды и уложила в гроб.
Тогда у меня почти не было злобы на Дин-ши. Я думала: она ведь не знала про орехи. Я пыталась убедить себя — это несчастный случай. Она пожалела мальчика, лишённого сладостей, и по доброте угостила… Но я ошибалась.
Одна из наложниц донесла: из Фансяньгуна доносятся звуки музыки. Весь мир был в трауре по малолетнему наследнику — музыка стала табу.
Я послала проверить — оказалось, правда. Позвала Дин-ши, чтобы упрекнуть, но она отказалась, сославшись на болезнь. Для неё не в диковинку — всегда пренебрегала мной. Я пошла сама… и услышала музыку.
Она увидела Дин-ши, танцующую в ярком одеянии. Лицо сияло весёлой улыбкой.
Я сделала ей выговор. А она ответила…
— Смерть наследника — для меня радость.
Она сама призналась: нарочно подсунула мальчику лепёшку с орехами. И говорила так, словно хвасталась. Мол, её ребёнок не выжил, а наследник живёт — несправедливо.
Императрица, ошеломлённая, потеряла самообладание. Набросилась на неё, а дальше не помнила ничего. Очнулась уже в собственных покоях.
Тот удар — стоил ей второго ребёнка.
— Я, как и ты недавно, требовала у государя казнить Дин-ши. Но он лишь горько сказал: “Ещё не время”. Слишком скоро после того случая казнь означала бы одно — что наследника действительно убила Дин-ши.
Если бы это признали официально — любимая наложница убила наследника — весь фундамент династии содрогнулся бы.
То, что Дин-ши заточили в холодный дворец, не принесло мне покоя. Как можно счесть изгнание достаточным наказанием? Эта низверженная наложница отняла у меня двух сыновей — и всё же она жива, безнаказанна. И ныне по-прежнему мечтает о том, как снова вернёт себе милость государя.
— И-синь ведь уже никогда не попробует сладостей… — прошептала императрица Инь, и слова её перемежались всхлипами. — Я уверена: я никогда не смогу простить Дин-ши. Я знаю: как государыня, я должна быть выше ненависти. Но не в силах совладать с собой.
Это естественно. Материнская скорбь по утраченной крови — не иссякнет вовеки, — подумала Цзылянь. Она тоже знала эту боль. Потеря вгрызается в душу пустотой, жжёт, как огонь.
— Я хочу возмездия для Дин-ши. Хочу, чтобы она заплатила жизнью… Каждый раз, как вспоминаю И-синя, всё во мне переполняет лишь это желание. Странно, правда? Даже если Дин-ши погибнет, ничего ведь не изменится. Двух детей уже не вернуть.
— Государыня…
— Прости, Ли Хуангуйфэй. У тебя самой сейчас трудности, а я расплакалась… Стоит услышать имя Дин-ши — и я снова в том прошлом, не могу сдержаться.
Инь-хоу промокнула глаза платочком.
— Но небесная сеть широка, и узлы её не ослабнут. Дин-ши получит своё возмездие. И тот, кто ныне клевещет на тебя, тоже не уйдёт от кары.
— Да… — Цзылянь кивнула. Но тут евнух, сопровождавший императрицу, поспешно взошёл в зал. Поклонившись Цзылянь, он склонился к уху государыни. Лицо Инь-хоу в тот же миг изменилось.
— …Из Гунчжэнсы донесли весть. Та служанка из Лиюньгуна, которую допрашивали, покончила с собой.
Небесная сеть широка, и узлы её не ослабнут — древняя пословица отозвалась в пустоте, как насмешка.
Седьмое июля — праздник Цици, день просить умелости. В срединных садах был устроен великий пир.
Гостей принимали в Чуанчжэнь-лоу, всё убранство зала украшено сотнями цветных лент. Здесь собрались в пышных нарядах все наложницы, принцессы в диадемах и толпы вельмож.
В хрустальных кубках переливалось звёздное вино, словно молочная река в небесах; на блюдах — жареные лакомства-печенье мастерства, источавшие сладкий аромат. Звучали свирель и кхо́нхоу, плыли песни, взмывали рукава лёгких танцевальных одеяний, и гребни в волосах сверкали, как звёзды. Сребряные блюда сменяли друг друга, смех катился, как бубенцы; звучали стихи, велись изящные беседы.
Веселью не было конца, оно казалось вечным.
Место Хуангуйфэй было близко к трону, но Лунцин ни разу не взглянул в её сторону. Как нарочно, напротив, Цай Гуйфэй и Сюй Лифэй переглядывались и шептались, наслаждаясь этим пренебрежением.
Наконец настало время театра. Старейшая труппа столицы, приглашавшаяся почти ежегодно, показала пьесу по преданию о влюблённых — о встрече пастуха и ткачихи в ночь седьмого числа.
Пока на сцене юноша и дева встречались, словно по велению судьбы, Цзылянь поднялась со своего места. Она велела евнуху Сюйшоу передать императору, что ей нездоровится, и удалилась.
Лунцин не стал удерживать. Цзылянь покинула шумный пир и направилась к воротам сада. Перед самым паланкином её остановил Сюйшоу:
— Место крепления перекладины к сиденью треснуло. Опасно, государыня, не садитесь.
— Странно… Ведь по пути сюда всё было в порядке.
Цзылянь нахмурилась, но лишь горько усмехнулась. Это не было случайностью. Кто-то испортил носилки нарочно. Пока она сидела на пиру, несколько носильщиков стояли рядом с паланкином — значит, дело их рук. Кто-то из них, а может, все вместе, взяли серебро у другой наложницы и сделали подлость. Если бы она не заметила трещину и села, то наверняка рухнула бы с носилок. И тогда даже служанки из прачечной хихикали бы: Хуангуйфэй упала с паланкина.
Таков был удел опальной наложницы — насмешки, унижения, мелкие пакости.
Пока Сюйшоу распоряжался о замене, Цзылянь прогуливалась, чтобы скоротать время. С фонарём в руках её служанки Цисян она шагала по мощёной плитами тропе. На обочине краснели кусты, словно в багрянце. Ночной ветер гладил шею, и Цзылянь подняла голову к золотому небу.
Над нею текла звёздная река. Сияние, как серебристый песок, рассыпалось по небосводу, и она глядела, забыв обо всём.
Теперь, должно быть, пастух и ткачиха, разлучённые на год, наслаждаются своей краткой встречей. Но какими словами они делятся в эту ночь? Этого Цзылянь и вообразить не могла. То было счастье, не предназначенное ей. Бушующее чувство, пылающее свидание, шёпот нежных слов на подушке…
Взирая на Млечный путь, любая женщина, наверно, думала о своём пастухе. Для Дин-ши — это был Лунцин. Перейдя птичий мост, она видела его, ждущего с протянутой рукой.
А для Цзылянь? Кто ждал её на противоположном берегу небесной реки?
Мысль эта заставила её усмехнуться. Для неё сороки не сплетут моста. На том берегу никого нет.
Она не знала великой любви, и потому ей было одиноко, но не несчастно. Наверное, такова её судьба. Жизнь не дарует всего.
Ей нужна не любовь, а милость государя. Пусть лишь показная, пустая. Лишь бы был ящик с надписью благоволение. Пусть он пуст внутри — важно, что есть форма.
— Слово “милость” так пусто, — выдохнула она, и вздох растворился в ночи.
Хотя в нём есть иероглиф “любовь”, от самой любви оно дальше всего.
Пышно убранный, но пустой ларец. Откроешь крышку — а там лишь горы сверкающей пустоты.
Не унывайте, государыня. Гнев государя скоро рассеется.
Да, — ответила Цзылянь, чуть горько улыбнувшись.
Неприязнь Лунцина долго не продлится. Он нуждается в ней — не в женщине, но в Хуангуйфэй, в её титуле. Без неё нельзя удерживать покой в гареме. Значит, скоро он снова будет благоволить ей.
Нужно лишь создать случай, нужно лишь подготовиться так, чтобы он вновь переступил ворота Фансяньгуна. Вернуть милость — дело простое.
Именно потому, что тут нет любви, всё просто.
Лунцина и Дин-ши связывала изломанная страсть. Любовь вела их к ошибкам и к ненависти.
Цзылянь же не грозило стать второй Линь Дайюй.
— В такие минуты я вспоминаю…
— У вас особые воспоминания о Цици?
— Нет, не о Цици. За несколько дней до праздника Чжунъюань я… потеряла ребёнка.
Через два месяца после развода Цзылянь узнала, что беременна. Конечно, это был сын её бывшего мужа. Она пошла в дом Ян говорить, но там отрезали: супружеская связь прервана, разговоров быть не может.
— Ты просто выдумала беременность, чтобы вернуться в наш дом, — бросили ей.
Ещё недавно бывший супруг, пахнущий благовониями чужих женщин, посмеивался ей в лицо, а рядом его наложницы улыбались ядовито и фальшиво.
— Она врёт. Три года не могла забеременеть, и вдруг…
— Позорище. Бесплодная, а теперь прикидывается беременной.
— А вдруг правда? Вдруг у неё на стороне любовник?
— Смешно! Такая бесцветная женщина, кто к ней вообще в постель пойдёт?
Цзылянь знала, что так будет. Но всё равно — как же глупо — надеялась хоть на крохотное сочувствие.
Семья мужа говаривала: если женщина не может родить — она ничего не стоит. Значит, если способна зачать — её ценность возрастает. В сердце своём Цзылянь всё ещё тайно надеялась: может быть, её признают — как невестку, как жену в доме Янов.
Когда меня вышвырнули из дома Янов, я по дороге думала — кинусь в реку.
Ребёнок, рождённый после развода, никогда не будет признан сыном бывшего мужа. Люди станут шептать: дескать, изменяла, зачала от чужого мужчины — потому и выгнали. Или же скажут, что она бесстыдна: только развелась — и уже завела любовника. Так или иначе, на Цзылянь легло бы клеймо развратницы, и даже родня от неё отвернулась бы.
Мир не был столь милосерден, чтобы позволить женщине с ребёнком выжить в одиночку.
Пусть бы она и работала красильщицей, её жалованье не могло сравниться с мужским, да и распоряжались женщинами, как вздумается. Дальше дороги было мало: снова выйти замуж, продать себя — или вместе с ребёнком ступить в реку. Повторный брак мог обернуться дурным мужем; продажная жизнь — болезнью и погибелью. А утопиться с дитём… что это иное, как нынешняя смерть?
— Неужели… вы и вправду тогда бросились в воду?
— Нет.
Правильнее сказать — не смогла.
Я не могла так просто убить жизнь, что, наконец, зародилась во мне.
Цзылянь открылась дяде, моля принять ребёнка в приёмные — приёмные сыновья у него были. Дядя согласился без колебаний, даже позаботился, чтобы устроить тайные роды.
Но отцу знать нельзя. Он не допустил бы, чтобы я рожала. И мачехе — тоже нельзя, она не умеет лгать: отец начнёт спрашивать — не утаит.
По плану, прежде чем живот станет заметен, Цзылянь должна была захворать и уехать к бабке по материнской линии. Там уже всё было устроено для тайного рождения.
Дядя говорил — будет девочка, а я верила, что мальчик. Ведь я видела во сне: будто воспитываю сына. Ему около шести лет, ростом вот такой… бегает по двору, запускает воздушного змея, звонко смеётся…
Лицо ребёнка, щеки румяные, губы — в улыбке. Так ясно, будто выжжено в памяти.
И вот — как у Сю Сяньфэй. Выпила я отвар — и вдруг стало дурно. И всё кончилось…
— Кто это сделал?
— Отец.
Он был убеждён, что Цзылянь забеременела от дяди, с которым будто бы её связывала греховная привязанность.
— Я говорила, что это ребёнок от бывшего мужа, но он не поверил. Наверное, я и вправду виновата: когда-то юной я восхищалась дядей — и это навлекло подозрения. Дядя не выдержал злых толков, оставил красильню и вернулся в отчий дом.
Глупость Цзылянь стоила жизни ещё нерождённому дитя — и разрушила дядину судьбу.
— Если вдуматься — я была невыразимо глупа. Всегда считала, что поступаю разумно, что хитрость мне помогает… А в итоге потеряла самое важное.
Что тогда было верно — и что правильно теперь? Она не знала. В тот час ей казалось — иного выхода нет. Но результат показал: путь был неверен.
Это случилось за два дня до праздника Чжунъюань. Я рыдала две ночи. А в сам праздник сожгла бумажную рубашечку — в жертву малышу. Рубашка была крошечная, совсем крошечная… и мигом сгорела дотла.
Дым тонкой струйкой ушёл в небо, и взгляд её утонул в пропасти слёз.
— Я часто вижу этого ребёнка во сне. Странно, правда? Не знаю, мальчик он или девочка, но всегда — крепкий, весёлый. Смеётся звонко и тянет меня за руку своей крохотной ладошкой…
Но всё это — пусто. Утраченного не вернуть.
— Это добрый сон. Он сулит, что скоро дитя вернётся к вам, — сказала служанка.
…Я тоже на это надеюсь.
Но минуло уже полгода, как Цзылянь делила императорское ложе, а признаков беременности не было. Может статься, тот ребёнок был её первым и последним.
— Да, вы правы. Пусть это будет добрый сон.
И тут — из темноты выступил мужчина в шапке из чёрного шёлка, в синем халате с вышитым мостом сорок. Всё к случаю: праздник Цици. То был Ян Чжунцзе, ханлинский лектор.
— Поклон вам, Хуангуйфэй.
Он вежливо склонил голову. Его учтивость была настолько искренней, что даже резала глаз. Он был вежлив и обходителен, но его поведение казалось наигранным. Если бы она не знала его лучше, то могла бы увлечься его манерами.
— Оставь поклоны. Когда будущий первый министр кланяется мне, я даже теряюсь.
— Что вы! Для меня естественно склониться перед вами, ведь вы — любимица государя, Хуангуйфэй.
Он произнёс дежурные слова, приподнял лицо — то самое, что нравится женщинам, — и ловил на нём свет звёзд.
— Поздравляю вас с добрым сном.
— Не стоит. Считайте пустыми словами обиженной женщины.
Цзылянь уже хотела откланяться, как вдруг за спиной прозвучал его вздох:
— Какие бы сны вам ни снились, вы одна. Так наследника не дождаться. Увы, печально.
Раздался хлопок веера — и стихотворный голос:
— Лотос бледнеет рядом с красавицей, Ветер доносит в жемчужных покоях благоуханье. Увы, скрывает вздохи осенний веер, А в одиночестве ждёт луна царя…
Он читал нарочито громко, шаг за шагом приближаясь.
— Хуангуйфэй, хотите последовать за Ван Цзешюй и уйти в Чанъсинь-гун?
Ван Цзешюй — некогда любимая наложница императора Гун-ди, ослепительная и талантливая, но утратившая милость ради бывшей певички. Оставшую жизнь она провела в монастыре, в тоске и одиночестве.
— Моё будущее — не твоё дело.
— Не скажите. Мы с вами когда-то делили одно ложе.
И в уголках его аккуратных глаз заиграла бесстыжая улыбка.
— А когда ты была моей женой, детей так и не родила.
— …Был один раз.
Цзылянь метнула на него взгляд — и он хлопнул себя по колену, притворно вспомнив:
— Ах да! Но всего раз. В переулках хватает баб, что плодятся, как скот, но ты ведь явно не из таких.
— Следи за языком, Ян-шицзян. Осмелился оскорбить Хуангуйфэй!
— Да как же, почтенная госпожа, я вовсе не оскорбляю. Я лишь говорю: Хуангуйфэй слишком возвышенна, чтобы походить на низких самок, что всё вечно беременны.
Он щёлкнул веером, изобразил притворную скорбь:
— А ведь в гареме ценят только утробу. Жаль вас, Хуангуйфэй.
— Благодарю за сочувствие, Ян-шицзян. Но позволь — я уйду. Я сослалась на недомогание, чтобы покинуть пир. Если меня увидят, болтающей с тобой, начнутся лишние слухи. Или ты именно этого и добиваешься?
— Да что вы. Я пришёл помочь.
— Твоя помощь мне…
…без надобности, — хотела сказать Цзылянь, но он уже протянул ей маленькую расписную коробочку.
— Снадобье из Запада. Пить по ложке в день, семь дней подряд — и месячные остановятся, тело примет признаки беременности. Перестанешь — всё вернётся. Но пока пьёшь — ты мать будущего наследника.
Что это значит?
— Для опальной наложницы лучший способ вернуть милость — ребёнок. Если родишь принца — государь снова войдёт в Фансяньгун. А даже если случится мнимый выкидыш — он проникнется жалостью. Так или иначе, ты вновь обретёшь благоволение.
— Какой ты заботливый. Даже бывшей жене советы раздаёшь.
— Не советы — план. Для вас.
Он понизил голос, словно почуяв в темноте чей-то взгляд.
— Как мне известно, Дин-ши — особенная женщина для государя. Даже когда он сослал её в холодный дворец, сердце его не отошло. Ты же, предложив казнить её, совершила величайшую ошибку. Теперь государь не просто охладел, он может возненавидеть. При таком положении вернуть милость нелегко.
— …Значит, обмануть, будто я беременна? Это измена государю.
— Пока он не узнает — измены нет. Ты умна, ты сумеешь сыграть.
Цзылянь искривила губы в холодной усмешке.
— Да уж, заботы у тебя обо мне хоть отбавляй. С какой это стати?
Ну… можно сказать, ради нашей давней связи. Но, признаюсь, и выгода нужна. Вернёшь благоволение, станешь влиятельной — и для меня, может, замолвишь слово.
— К примеру, я помогу тебе пробиться наверх?
Цзылянь прищурилась, всматриваясь в его лицо, скрытое в тени.
— Слышала я… будто твой пост в Ханьлине под угрозой?
Бывший глава кабинета министров и первый советник пал, уличённый в получении огромных взяток. Его падение поставило под угрозу карьеру Ян Чжунцзе. Женитьба на дочери влиятельного сановника, что должна была стать залогом возвышения, обернулась для него же бедой: чтобы уйти от расследования Восточной палаты, ему пришлось хлебнуть горького. Не только назначение в сан учёного-лектора сорвалось, но и нынешнее его место в Ханьлине висело на волоске — и удержаться в должности было всё труднее.
— Недаром вас зовут Хуангуйфэй, — склонив голову, Ян Чжунцзе улыбнулся слишком радостно, почти жутко. — Ваши слухи точны, словно стрелы.
— Цзюян — словно город на тонком льду, — продолжал он. — Впереди сотни врагов, а ты один в окружении. Одна лишь храбрость тут гибель. Надо помогать друг другу, чтобы пережить беду.
— Вот как. Вроде бы — сидим в одной лодке, — ответила Цзылянь и приняла коробочку.
Она приоткрыла крышку: в свете звёзд заблестел порошок, красновато-бурый, как прелые листья.
— Вещь редкая… — сказала она с улыбкой. — Годится не только для себя. Есть и иные применения.
— Иные? — не понял Ян.
Она не ответила. Только одарила его яркой, почти хищной улыбкой.
— Держи со мной дорогу, Ян-шицзян. Взаимная поддержка — вот что нужно.
— Мы проверили все грузы, поступившие в гарем, — докладывал евнух, глава Восточной палаты, склонившись перед троном. — Но ничего подобного среди них не нашли. Странно другое… при вскрытии тела служанки, что отравляла Сю Сяньфэй, обнаружили явные признаки отравления опием.
— Опять опий? — нахмурился Лунцин.
В деле с коробочкой для румян у князя Жуйдэ тоже было то же самое: у всех умерших при допросе — симптомы опийного отравления.
— Когда яд берёт верх, ради новой дозы люди пойдут на всё, — мрачно заметил император.
— Так и в том деле с разрывом кишок — помните? — напомнил евнух. — Там тоже опиумом держали за горло исполнителей. А раз уж яд проник и в сам дворец, подобное повторится — не в диковину.
Дело о разрыве кишок произошло на четвёртый год правления Фэнши: во время жертвоприношения Великому предку и самому императору в подношение подмешали яд. Тогда был стёрт с лица земли весь род У, выходивший из императорской вдовствующей семьи.
— Веди расследование втайне, — приказал Лунцин. — О находке никому. Узнает зачинщик — и скроется без следа.
— Слушаюсь, — склонил голову евнух.
— Скажи, — вдруг поднял глаза император, — слышал ли ты, что у меня с Хуангуйфэй раздор?
Евнух замер, но быстро натянул услужливую улыбку на лицо, юное и почти лишённое возраста.
— Простите за дерзость, государь. Но по вашему лицу видно: не всё ладно в сердце. Вот я и подумал — не с ней ли связано?
— Умеете же вы, евнухи, ловить настроение хозяина, — рассмеялся Лунцин, поднимая чашу из зелёного фарфора. — И притворяться неведением — тоже мастерство у вас отточено.
Как мог глава Восточной палаты, что держал шпионов во всех уголках страны, не знать, отчего у императора и Цзылянь разлад?
— Думаю, это тебя Кайху прислал хлопотать, — заметил Лунцин.
— От вас ничего не скроешь… Простите. — Евнух поёжился. — Говорят, Хуангуйфэй уже раскаивается. Просит у государя шанса — искупить вину и смыть позор.
— Значит, не только Кайху, ты тоже её прикрываешь?
— Я не покровительствую. Но ведь государю нужно место отдыха сердца.
— Думаешь, Хэнчунь-гун не подходит?
— На плечи императрицы возложена ноша матери страны. Ей и без того тяжко. Успокоение сердца государя надлежит доверить иной особе.
— И ты полагаешь — Хуангуйфэй для этого создана?
— Ради того её и ввели во дворец. Не ради ласк и милости, а ради того, чтобы облегчить государю груз.
— Но она забыла о своём месте, вмешалась не туда — и я вынужден был её унизить.
— От любви к вам, государь. Это простая женская ошибка: слишком сильная привязанность, и слова становятся дерзки. Нет в том злого умысла, но ссора рождается.
— Вот как ты искренне говоришь. По собственному опыту? — Лунцин усмехнулся, пригубив холодный чай. — И что же ты делаешь, когда Кайху бросает тебе резкие слова?
— Отступаю. Сначала время и расстояние. Остынуть. А потом — ставлю себя на её место, думаю, что она хотела сказать. Тут главное — оставить своё чувство и смотреть её глазами. Влезть в её душу, видеть мир её взором, даже на себя.
Евнух сузил зелёные, как нефрит, глаза.
— Тогда видишь: за враждой скрыто иное. Там и печаль, и боль, и ревность, и желание заботы. То, что она хотела сказать, часто совсем не то, что произнесла. Узнаешь это — и связь между вами станет лишь крепче.
Когда евнух удалился, Лунцин взял кисть с алой тушью и вновь уткнулся в бумаги. Их громоздились горы, и сколько бы он ни читал и ни чертил пометки — их не становилось меньше.
Пришло время…
Надо вернуть Цзылянь в милость. Иначе гарем вернётся к хаосу, что был до её прихода. Нет, всё ещё хуже: выкидыш Сю Сяньфэй — самое страшное доказательство. И выбор в качестве яда красного шафрана, чтобы непременно зацепить Фансянь-гун, ясно указывает: это чья-то ловушка. Письмо Дин-ши, попавшее наружу, возможно, тоже рук того же врага.
Чтобы Цзылянь могла удержать покой в гареме, ей вновь нужно дать небесную милость. Он понимал — иначе нельзя. Но сердце отказывалось видеть её. Не то чтобы он ненавидел её. И не презирал. Хотя и признавать не хотел, но — он боялся её. Её ум был беспощаден: мог обнажить все его грехи, вонзить в горло клинок истины, и он, лишённый слов для ответа, бежал бы. От неё, от прошлого, от собственной вины.
Император, владыка Поднебесной, а до чего же жалок?
— Государь, государыня просит о встрече, — доложил Тунми.
Лунцин кивнул — и велел впустить. Императрица Инь была в положении, и её появление в Сяохэ-дянь было необычным. Он отложил кисть на хрустальную подставку и вышел навстречу.
— Бумажное платьице готово. Прошу государя взглянуть, — сказала Инь-хоу.
По её знаку фрейлина внесла поднос. На нём лежало крошечное платье из бамбуковой бумаги, окрашенное в небесно-голубой, словно море, с нарисованным жёлтым драконом в четыре когтя.
— Прекрасно. И-синь будет доволен.
Бумажное платье — одна из ритуальных жертвенных вещей. В праздник Чжунъюань, пятнадцатого дня седьмого месяца, его сжигали вместе с бумажными деньгами, отправляя усопшему на тот свет. К платьям добавляли бумажные шапки, туфли, коней, колесницы, даже фигурки людей — чтобы мёртвому там жилось в довольстве.
— А это бумажные сладости, — напомнила императрица.
Другая фрейлина внесла поднос с бумажными лунными пряниками, персиками долголетия, пирожными красный каштан, гороховыми пирожками, зелёными полынными лепёшками, финиковыми кексами… Всё из цветной бумаги, так умело, что было похоже на настоящее. И всё — любимые лакомства И-синя.
— Бумажные сладости… занятно. И-синь обрадуется, — улыбнулся император.
— Это мысль Ли-Хуангуйфэй. Она сказала: не только на алтарь положим, но и в подземный мир отправим. Я рассказала ей, что любил И-синь, — и она сделала такие вот чудеса.
— Вот как… Ли-Хуангуйфэй… Не удивительно, что так искусно вышло.
Он взял одно изделие, пригляделся — и ему даже почудился сладкий аромат: должно быть, вплели благовония.
— Ли-Хуангуйфэй вернула корону и печать, и теперь заперта под стражей, — сказала императрица.
Она велела принести евнуху корону и золотую печать, которыми Цзылянь отказалась владеть.
— Заперта под стражей? Но я ведь не отдавал такого приказа… — нахмурился Лунцин.
— Она сама попросила. — Голос императрицы Инь был мягок, но твёрд. — Ведь Ли-Хуангуйфэй виновна. Вот её письмо с повинной. Она велела мне передать его вам, государь, сказав, что ждёт вашего приговора.
С поклоном императрица протянула свёрток.
Лунцин взял его, вскрыл. На голубой, словно утреннее небо, бумаге с лёгкими волнами узора лёгким почерком была выведена исповедь.
Письмо начиналось словами: Виновная жена просит прощения, — и сразу же шло извинение за то, что позволила Нинфэй дерзко и неосмотрительно поднять шум, за собственное неумение держать себя в узде и за то, что словами задела драконью чешую государя.
Дальше шло следующее: Сама напросилась, на беду. Потеряла лицо. Утратив его, не могу более управлять гаремом и сохранять его мир. В таком положении лишь увеличиваю бремя императрицы. Я — всего лишь дочь из красильни, возвышенная милостью императрицы-матери, но не оправдавшая её ожиданий. Стыд мой безмерен. В таком жалком виде не имею права называться хозяйкой Фансянь-гун. Немедля должна сложить с себя сан и уйти в холодный дворец. Всё приготовлено, остаётся только ждать святейшего указа о ссылке. Прошу государя скорее упразднить пустую и недостойную, принять новую Хуангуйфэй. Пусть годы моего служения были коротки, но счастьем было — принадлежать государю. С этим чувством я завершаю слова. Да здравствуют Величайший Предок и нынешний государь во веки веков, да пребудут Ли-тайхоу и Инь-хоу тысячелетия, да процветает Дакай во веки вечные.
— Ли-Хуангуйфэй тяжко согрешила, — сказала Инь-хоу, прижимая к себе беременный живот, — но столь искренне раскаялась. Ради меня, государь, даруйте ей прощение.
Она уже собиралась пасть на колени, но Лунцин вскочил и остановил её.
— Нет, не смей! Ты носишь дитя, вставать на колени тебе нельзя.
— Позвольте мне склониться, — упорствовала она. — Ведь вина в смятении гарема — и моя тоже. Я — нерадивейшая государыня. Если ещё и лишить двор Ли-Хуангуйфэй, то весь мир скажет: внутренний дворец — рассадник бед, а императрица Инь не способна удержать в узде даже одну наложницу. Это позор на всю Поднебесную. Накажите её — и накажите меня вместе. Иначе я не смогу смотреть в глаза народу.
Она вновь попыталась опуститься, но он взял её за руку и мягко улыбнулся.
— Хорошо. Видно, что Хуангуйфэй и правда раскаялась. Пусть будет, по-твоему. На этот раз я её прощаю.
Драконовая колесница катилa вдоль красных стен. Едва они выехали из Сяохэ-дянь, небо обрушило дождь. Казалось, будто сам Небесный Млечный путь проливает слёзы, жалея Вепря и Ткачиху, разлучённых после мимолётной встречи. Нити дождя били по парчовому зонту над колесницей, шелестя тоской.
Цзылянь словно рождена быть достойной супругой.
Женщины, утратившие милость, бились из последних сил, чтобы вернуть её. Подкупали евнухов, просили их заступничества; слали императору самодельные безделушки; подольщались к новым любимицам, лишь бы те упомянули их перед троном; иной раз даже подстерегали колесницу, не давая проехать. Что ни талант, ни знатность, ни мастерство — без небесной милости наложница не стоит и пылинки.
Лунцин понимал это. Но все эти попытки его тяготили. Они нашёптывали бесконечно про любовь, страсть, но вожделели не его — а его благосклонности. Их взгляды и слова были пусты, как крашеный фарфор.
Цзылянь была иной. Никогда не унижала себя дешевыми признаниями. Служила преданно, отдавала себя делу — и не ради ласки, а из чувства долга. Даже теперь, вместо того чтобы явиться в Сяохэ-дянь и низко умолять, она постереглась: не стала нарушать лицо императрицы и самого императора. Всё сделала так, чтобы примирение укрепило достоинство Инь-хоу и позволило Лунцину, сохранив честь, снова войти во Фансянь-гун.
Она не бунтовала, не закатывала сцен, сама вернула корону и печать, замкнулась в стенах — и тем самым и государя, и императрицу избавила от стыда, сгладила бурю. Для женщины в её положении это было лучшее решение.
Наконец колесница остановилась у ворот Фансянь-гуна. Красные створки распахнулись. Император спустился, прошёл в наружный двор, а затем во внутренний. На каменной дорожке среди дождя стояла Цзылянь. Она была в простой одежде, волосы распущены, без золота и жемчуга, лишь лёгкий штрих чёрных бровей. Без белил, без румян.
Она, казалось, сама стала частью туманного дождя — чистая и строгая, как небесная дева в трауре.
— Встань, — сказал Лунцин.
Она уже склонялась, собираясь ударить челом об мокрый камень, но он схватил её руки и поднял.
— Нельзя, промочишь мне одежды.
Она хотела отойти, но он притянул её под зонт, обнял и увёл внутрь. Там велел фрейлине Цисян переодеть её. Немного спустя Цзылянь вошла в зал в сухом платье. Волосы ещё влажные, собранные наспех. Ни пудры, ни помады. Император поманил её ближе и усадил рядом.
— Это — тебе, — сказал он, указав на корону и печать, что держал евнух. — Никто, кроме тебя, их не достоин. Ты ведь знала это. Потому и написала то письмо, вернула регалии. Ты знала — я тебя не отринул.
— Государь и вправду всеведущ, — тихо улыбнулась Цзылянь.
— До тебя мне далеко, — ответил он, легко сжимая её холодные пальцы. — Руки-то ледяные. Долго на коленях под дождём стояла?
— Нет. Лишь минуту. Я спросила астрономов, сказали, что к вечеру пойдёт дождь. Я и рассчитала время.
— Так вот оно как. Совсем забыл, что ты ещё и стратег.
— Да играть в стратегии с государем — дерзость, — поклонилась она. — Но я подумала: нельзя больше тянуть. Потому рискнула.
— Нет, ты помогла. Я сам искал случая к примирению.
Он невольно задержал взгляд на её руках: ногти короткие, руки привычные к работе — не утончённые, что лишь держат цветок или веер, а руки женщины, привыкшей трудиться.
— Я сказал тебе тогда ужасные слова… прости, — выдохнул он.
— Что вы, государь? Я и не припомню, — мягко склонила она голову.
— Не умеешь ты притворяться. Ты ведь держала это в сердце.
Она хотела возразить, но его взгляд остановил её.
— В тот день всё, что ты сказала, было правдой, — признал он. — Ошибка была во мне.
— Правда не всегда лучшее средство, — тихо ответила она.
— Но путь истины и есть путь истины. Ты была права: оставив Дин-ши в живых, я сам навлёк беду на И- синя. С самого начала моей ошибкой было — взять её в жёны.
Он замолк, вспоминая.
Это было в Праздник фонарей, когда ему было пятнадцать. Под мерцанием десятков тысяч огней он впервые увидел Фан Дайюй.
— Она была окружена шайкой грубых мужчин. Я решил, что это знатная девушка, которую преследуют подонки, и бросился помочь…
Но, прислушавшись, понял: Дайюй сама заговорила с ними.
— Те хотели силой увезти какую-то женщину, она же пыталась их урезонить.
Дайюй, движимая чувством справедливости, обличала их громким голосом. Жертва успела скрыться, а её саму мужчины схватили. У неё не было охраны, и всё кончилось бы плачевно. Но Дайюй не отступала, без страха глядя на них и обрушивая на них слова, острые, как меч.
Они уже подняли руки на неё, и тогда вмешался я …
— Я выдал себя за офицера из войска цзинь-и-вэй, — продолжал Лунцин, — и при виде мундиров хулиганы вмиг разбежались. Но тем я лишь вызвал у Дайюй подозрение: ведь дурная слава цзинь-и-вэй гремела по всей Поднебесной.
Так мы и расстались тогда. Но спустя несколько дней снова столкнулись на большой улице. Она снова была одна, без охраны, и выслеживала какого-то подозрительного мужчину. Говорила, что видела у него опий, и собиралась проследить до его логова и донести властям.
— Юная девушка в одиночку? — Лунцин горько усмехнулся. — Безрассудство!
Он рассказал, что Дайюй всегда лезла в переделки: бросалась в реку спасать утонувшего мальчишку; соглашалась быть телохранителем старой слепой женщины; отпускала бойцового петуха, предназначенного для петушиных боёв… Всё делала с жаром, напором, даже безрассудством. И тем неотразимо влекла к себе.
— Этим её нравом, — заметила собеседница, — она и пленила сердце государя.
Лунцин кивнул. Праведный гнев, жажда защищать слабых, её горячая прямота и отвага опутали его. Не заметил, как влюбился.
Но вскоре отец, император Ичан, неожиданно провозгласил его наследником престола. Лунцин был ошарашен. Считал себя лишь сыном князя Хунлэ, которому суждено унаследовать титул и жить тихой жизнью принца. Стать же наследником трона казалось ему не честью, а бедой.
Он думал отказаться, жениться на Дайюй и быть счастливым. Но всё оказалось иначе: Тайшанхуан заранее всё знал о Дайюй. Ведомство Восточной Палаты следило за каждым их шагом: и за знакомством, и за свиданиями.
Ичан-ди запретил брать Фан Дайюй в жёны — ни княжеской супругой, ни даже наложницей. Лунцин тогда не понимал, почему. Ведь у других царевичей случалось: брали дочерей из торговых семей хотя бы в наложницы.
Потом он узнал страшную правду: семья Фан — выжившие из рода Жун, истреблённого в деле Юэянь. Отец Дайюй, Фан Уво, и сама она были последними угольками этого дома, уцелевшими обманом и подкупом тюремщика. Для Ичан-ди они были семенем мятежа, которое необходимо было вырвать с корнем.
С того момента жизнь Дайюй висела на волоске. Восточная Палата выискивала и уничтожала всех, кто был связан с Жун. Лишь потому, что Лунцин влюбился, отец оставил Дайюй живой: её жизнь была приманкой, способом привязать сына к трону.
— Она сама не знала, кто она — сказал Лунцин. — Отец ничего ей не рассказал.
Он вымаливал у императора хотя бы позволение взять её в наложницы. Ичан-ди не дал прямого разрешения, но обронил слова, из которых следовало: если станет наследником, тогда возможно. Так он и подчинился.
Но Дайюй оказалась женщиной, не готовой делить мужа. Она сказала: Лучше быть твоей единственной женой или никем. Иначе нет смысла. И Лунцин понимал, что ввести её в гарем — значит сломать её. Но иного выхода не было: если не женится, её убьют.
Он думал бежать с ней за границу, но сеть Восточной Палаты охватила всю Поднебесную: выехать из столицы было немыслимо.
В конце концов Дайюй сама уступила: согласилась стать его наложницей. Отказаться уже не могли — любовь связала их слишком крепко.
Став императором, Лунцин дал ей титул Хуангуйфэй — выше, чем следовало. Из-за её низкого происхождения и отсутствия наследника достаточно было бы сделать её лишь гуйфэй или лифэй. Но он хотел, чтобы она стояла сразу после императрицы. Это было глупо и эгоистично — ставить личное чувство выше разума.
Результатом стало то, что он потерял И-синя — любимого сына.
Он говорил, что Дайюй на самом деле была доброй женщиной, нежной, любящей детей. В обычной жизни стала бы заботливой матерью. Но дворец извратил её характер: прямота превратилась в жёсткость, ревность распухла, и она стала холодной, беспощадной. Не её вина — вина императора, который запер её в этой золотой клетке.
— Скажи, — вздохнул он, глядя на Цзылянь, — я ведь и тебя однажды сделаю несчастной. Так же, как её.
Он признался: не способен любить ни её, ни других. Император должен любить народ, а не женщин. Всё, что он может дать — лишь благоволение, внешнюю милость, лишённую настоящего чувства.
— Я буду одаривать тебя милостью, пока ты полезна. Но даже если сделаю тебя несчастной, не скажу и слова извинения. Такой твой муж. Ты выйдешь за человека, который человеком не является. Однажды ты возненавидишь меня и пожалеешь, что вошла во дворец. Но ты всё равно будешь вынуждена принимать мою милость.
Он махнул евнуху:
— Всё готово к ночи?
— Да, государь. Но Хуангуйфэй ещё не омылась.
— Хорошо, — сказал он. — Пока жду, займусь делами.
Но тут Цзылянь схватила его за руку. В её глазах был огонь.
— Государь ошибается.
— …Хуангуйфэй?
— Моё счастье или несчастье решаю только я. Вы не властны изменить мою жизнь. Пока я сама не признаю себя несчастной, я не несчастна. Всё в моём сердце. Не вам судить.
Она резко встала, оттолкнув рукавом сиденье.
— Безотносительно к милости или опале — я счастлива. И буду счастлива всегда. Даже в беде я найду источник радости. Я никогда не полагалась на милость. Единственный, на кого опираюсь, — я сама.
И, пронзив его взглядом, показала на дверь:
— Сказала всё, что хотела. Государь может уйти.
— Но… ночь…
— Милость, данная из жалости, мне не нужна, — твёрдо ответила она. — У меня есть гордость. Я не стану валяться у ног, плача и моля о подачке. Пусть лучше мир осудит меня как женщину, дерзнувшую перечить императору, чем я унижусь перед человеком, что считает меня жалкой.
— Сюйшоу, — позвала Цзылянь.
Тот немедля вышел из-за ширмы.
— Император возвращается. Проводи его.
— Ваше Величество, да это же безрассудство! Как можно было выгнать государя!
Не слушая тревожный шёпот, Цзылянь, обнажённая, скользнула в просторный бассейн.
Прошло всего немного времени после того, как она выпроводила Лунцина. Вода, приготовленная к ночи, поднимала густой пар; жасминовые лепестки рассыпались, словно жемчужины, наполняя всё сладким ароматом.
— Во дворце пойдут пересуды, — бормотала Исян, подавая руку госпоже. — Скажут: Хуангуйфэй вновь навлекла на себя гнев императора. Цай Гуйфэй и Сюй-лифэй непременно возгордятся. А если весть дойдёт до вдовствующей императрицы…
— Помоги-ка мне лучше волосы промыть. Тщательней, чем обычно.
Цзылянь прикрыла глаза и откинулась к мраморному бортику.
— Сейчас, когда титул висит на волоске, вы заботитесь о причёске?
— Нельзя же предстать перед государем с мокрыми от дождя волосами.
— Но ведь это вы сами отвергли ночь с ним!
— Пусть так. Но подготовка должна быть безупречной. Если я появлюсь неопрятной, это только усилит его раздражение.
— По мне, он и без того в ярости. Ваши слова были чересчур дерзки.
— Как раз в меру. Императору нравятся женщины с огнём.
— Так вы всё сделали нарочно?..
— Дин-ши покорила его своенравием и умением очаровывать. Значит, противоположное — чинная добродетельность — будет лишь в тягость. Он слишком насмотрелся на примерных жён.
Она едва не повторила ошибку первых лет брака: сыграть послушную, загоняя мужа прочь. Навязывать человеку то, чего он не хочет, — верный путь вызвать усталость и холодность.
— Так вы собираетесь перенять уловки Дин-ши?
— Не копировать, а применить по-своему. А пока… дай-ка мне отмокнуть. И, кстати, приготовь ещё один чан с горячей водой.
— Для кого ещё?
— Для кого же ещё? Для государя, конечно.
— Но ведь он ушёл…
Исян недоумённо наклонила голову, однако всё же послала молодую служанку за водой. Та едва вышла, как в покои вошёл Сюйшоу.
— Госпожа Хуангуйфэй, — донёсся его голос из-за ширмы.
— Что ещё?
— Государь вернулся. Ждёт в гостиной.
— Пусть подождёт. Чаю и закусок не подавать.
— Он в гневе, повелел немедля прекратить купанье и выйти к нему.
— Передай: я люблю долгие ванны. Меньше часа из них не выхожу. Если ему невмоготу ждать — пусть отправляется в другой дворец.
Сюйшоу удалился. Цзылянь же, нарочно напевая, медленно омывала тело.
Пусть развеется.
Смерть И-синя, измена Дин-ши, тяжесть трона — всё это давило на Лунцина. Он тянул на себе бремя императора, скрывая тоску за маской святого владыки, и уже изнемогал. Цзылянь знала: ему нужен сильный толчок, вызов, пусть даже дерзкий. Если её своенравие, как некогда упрямство Дайюй, заставит его забыть хотя бы на час о вине и отчаянии — значит, цель достигнута.
— Государь! Подождите! — раздались встревоженные голоса за стенами купальни.
Цзылянь улыбнулась и повернулась к поражённой Исян:
— Видишь? Я ведь говорила, понадобится вторая ванна.
Беречь покой гарема — вот её долг. А гарем — это и сам повелитель мира, император Гао Лунцин.
Добавить комментарий