Второго августа отмечался день поминовения покойного императора Фэнши. В этот день страна предавалась трауру: запрещались музыка и вино, устраивались всеобщие молебны, а чиновники возносили благовония в храмах Дао.
Император Чуэйфэн прибыл в столичный храм Куансоу, чтобы почтить память покойного младшего сводного брата. После подношений он отправился на прогулку в храмовый бамбуковый сад.
Осень вступила в свои права. Свежий ветерок раскачивал высокие стебли, окрашенные вечерним светом, и бамбук тихо шелестел под порывами.
— Вы когда-нибудь жалели о том, что не заняли трон? — спросил император.
Сопровождали его на прогулке двое: князь Шиянь, Гао Тоуя, и князь Басян, Гао Сюци — оба его сводные братья по отцу, но особой близости между ними не было.
Впрочем, не только с ними — со всеми родственниками по линии императорского дома, кроме Великой княгини Баолун, Чуэйфэн никогда не был особенно близок. Сегодняшнее приглашение на прогулку выглядело столь неожиданным, что, казалось, сам ветер перемен толкнул его к этому решению.
— Ни о чём не жалею, — резко ответил Сюци. — У меня никогда не было интереса к трону. Я счастлив, что живу в мире и согласии с моей женой.
— Всё ещё без ума от Няньфэй? Вы женаты уже десять лет, — усмехнулся император.
— Даже через десять или двадцать лет Юйту будет столь же очаровательна, — Сюци с любовью произнёс имя супруги и даже выпрямился от гордости. — И всё же, разве не чересчур носить с собой её портрет каждый день?
— Иногда мне вдруг хочется увидеть её лицо. Если она рядом — прекрасно, но когда она занята и не может встретиться, остаётся лишь смотреть на портрет.
С этими словами он поспешно развернул свиток и с трепетом уставился на изображение.
— Я согласен с братом, — отозвался Тоуя. — Гарем — лишь обуза. Даже ради того, чтобы уберечь любимую женщину от дворцовых интриг, стоит благодарить судьбу за то, что не оказался на троне.
Он поднял голову к закатному небу, выражение его лица было беспечным, как будто он говорил о чём-то незначительном.
— Ты отказался от трона ради своей Ли-фэй?
— Я не отказался — я даже не задумывался. Когда отец предложил мне престол, я без колебаний отказался. Я не хотел, чтобы роса на лепестках превратилась в гарем. Я прекрасно знал: гарем — это сад бедствий.
Тоуя души не чаял в своей супруге Лу Чжужу. Несмотря на поддержку императора Фэнши, он так и не взял других наложниц, хотя красавицы предлагались со всех сторон.
— Гарем — сад бедствий… Поистине мудрые слова, — с горечью заметил император.
После расследования Управления надзора стало известно: ту, кто изорвала саше Сили, звали Цюань Фанъи. Та якобы нашла его случайно, но, ведомая злобой, разорвала в клочья. Хотела подбросить обрывки в покои Цуймэй, но, столкнувшись с надёжной охраной, бросила их у входа в покои Жуаньсюаньи.
Чуэйфэн лишил Цюань Фанъи титула наложницы, разжаловал её в самую низшую из служанок и сослал в прачечную Управления стирки.
«Пусть потрудится там месяц, — велел он. — Посмотрим, раскается ли Цюань, и уже потом решим, что с ней делать дальше».
В прачечной чистили одежду евнухов. Служащим предписывалось носить грубые одеяния и трудиться от зари до заката. Для избалованной дочери знатного рода это место стало бы сущим адом.
«Цюань Фанъи, конечно, поступила глупо, — сказала императрица, — но, может, лучше вместо этого двадцать ударов палкой и полмесяца у алтаря в Юмэй-гуань?»
Император не внял её совету. По неписаному правилу, дела гарема решала императрица. Но он намеренно взял дело в свои руки — чтобы предостеречь остальных. Любой, кто посмеет навредить Сили, будет строго наказан.
(Но, боюсь, этим дело не закончится.)
Любимицу не минует зависть и злоба. Пока он держит Сили рядом, подобное будет повторяться снова и снова. На этот раз это был лишь саше. А в следующий — может пострадать и она сама.
Что бы ни случилось, он должен будет защитить её. Потому что когда-то дал себе это слово.
— Сожалеешь ли ты о том, что стал императором? — внезапно спросил Тоуя.
— Я добился желаемого. Зачем мне сожалеть?
Вопрос, видимо, был не случаен. И Тоуя, казалось, уловил, что в этом ответе не вся правда.
Но как можно говорить откровенно? Как бы то ни было, он — император. Его чтит весь народ. Сказать, что он жалеет о восшествии на трон, — значит опозориться перед теми, кто его поддерживает.
— Мы все трое прожили жизнь без сожалений, — сказал Сюци с ясной улыбкой.
— Да, — улыбнулся в ответ Чуэйфэн и поднял глаза к алому закатному небу.
(Жизнь без сожалений?)
Слова, не имеющие к нему никакого отношения. Он по уши увяз в раскаянии. В ту ночь, на праздник Призрачных Огней, вырвались лишние слова. Хоть он и не вдавался в подробности — всё равно чувствовал вину.
Что подумала Сили? Наверное, ей стало отвратно, что она делила ложе с человеком, совершившим столь страшный грех.
Чуэйфэн испытывал угрызения совести. Он даже не вызывал её больше в покои. Странно: его больше волновало не то, что она может раскрыть тайну, а то — как она теперь смотрит на него.
(Чего же я так боюсь?)
Сили не любит его. И уж точно не станет влюбляться теперь, зная, что он за человек.
Так что же он теряет?
— Я хорошо понимаю своё положение, — тихо проговорила Сили.
— Нет, вы не понимаете, — возразил Ванъянь. — Разве вы не находите странным недавний случай с ошибочным диагнозом? Думаете, это и впрямь было случайностью? А если это была чья-то подстроенная ловушка?
Придворный лекарь был молод, неопытен. Ошибку списали на неопытность, понизили в должности, но…
— Его точно кто-то подкупил. Дайте мне его допросить — быстро всё расскажет.
— Не говори таких страшных вещей. Лекари тоже люди. Ошибаются.
— Не всё так просто. Даже если Его Величество милостив, одно неверное движение — и ты заденешь чешую обратного дракона. Представьте: слух о беременности, щедрые дары императора, полная благодать… и тут выясняется, что это была ошибка. Император мог бы возненавидеть вас. Разве это не логично?
Могли ведь сказать, будто Сили всё подстроила, чтобы привлечь внимание.
— Я бы никогда не солгала Его Величеству.
— Вопрос не в вашей честности. Если все вокруг решат, что вы лжёте, то и правда померкнет. Уже ходят слухи — будто вы сами всё это инсценировали. А то, что вас в последнее время не зовут во дворец… думаете, это совпадение?
Она замолчала. Правда заключалась в том, что с той самой ночи её больше не приглашали к императорскому ложу.
(…Он сказал, что убил императрицу Гунмин… Что же это было на самом деле?)
С тех пор это не шло ей из головы. Он не шутил. Это звучало как исповедь. Ей хотелось знать правду — но с тех пор император больше не приходил, и спросить было не у кого.
— На празднике Призрачных Огней вы точно не сказали ничего лишнего? — Ванъянь понизил голос. — С тех пор вас ни разу не вызывали.
— Не думаю, чтобы я его чем-то обидела. В тот вечер он был в хорошем настроении…
Разумеется, она никому не сказала о признании.
(Как можно легкомысленно выносить это наружу? Если всё это правда…)
Убийство близкого родственника — один из десяти тяжелейших преступлений. Его называли «злейшим злом». За это полагалась не просто казнь, но и вечные муки в аду.
Официально говорили, что императрица Гунмин умерла от болезни. Но если слова императора были правдой…
— Даже если ради подавления слухов, вас всё равно рано или поздно снова призовут ко дворцу. Нужно удерживать милость и одновременно быть начеку. Не давать другим женщинам и шанса. Иного способа выжить во дворце не существует.
— Странно… Разве ты не хотел тихо отсидеть свои три года и вернуться в Восточную канцелярию?
— «Тихо» — значит «без происшествий». Если бы вы были просто одной из многих, это бы и сработало. Но вы уже стали фавориткой. Значит, ближайшие три года вы должны удерживать эту позицию. Иначе — что будет со мной? Если моя госпожа погибнет или её выбросят за ненадобностью, мою карьеру в Восточной канцелярии можно считать законченной. Мне бы не хотелось, чтобы из-за вашей нерешительности моя жизнь пошла под откос.
«Осенняя веерка» — прозвище женщины, потерявшей милость.
(…С той ночи прошло уже полмесяца.)
Каждое утро, участвуя в ритуалах, она боялась: а не была ли с ним другая этой ночью?
Она понимала, насколько это глупо. Император — правитель. Он может звать любую из наложниц. Как могла она, Сили, претендовать на исключительное положение? Она ведь сама желала скорее потерять его внимание и вернуться к спокойной жизни…
— Словно вы уже не фаворитка, — ворчливо сказала Юго, вытирая с Сили мокрые волосы.
— Но ведь вы до сих пор фаворитка, и не по названию, а по сути. Мэй-гунгу постоянно приносит вам бумагу для вырезания. Разве это не доказательство особого расположения?
— Какая от бумаги польза, если сам император не приходит? Бумага не подарит дитя дракона.
— Даже если он приходит… — прошептала она. — Меня одарили столькими милостями, и всё же я не забеременела. Может, они правы — я просто не способна…
Именно из-за этого, подумала она, император мог отвернуться.
(Почему я так думаю… Я ведь не ради ребёнка пришла во дворец.)
Она пришла, чтобы её не тревожил муж. Хотела свободы и покоя. Не надеялась на любовь. И уж точно не мечтала о ребёнке.
Но почему же теперь… так пусто? Лишь потому, что не видит его?
— Вы молоды. Всё ещё впереди. Надо лишь дождаться момента.
— Точно! Если император не приходит, надо действовать самим. Что если… вырубить его и притащить сюда?
— С ума сошла? За покушение на дракона нас по кусочкам растащат!
— Ну а что делать? Он не идёт — надо самой идти. Кстати, а как насчёт приворотного средства? У меня есть знакомый специалист…
— Это запрещено правилами дворца. Опять глупости говоришь. Лучше придумай что-нибудь надёжное. Например… письмо! Сили, а что если вы напишете императору любовное письмо? Изложите свои чувства…
— У меня нет к нему любви, — тихо и с упрямством, будто самой себе, ответила она.
— Да и сейчас всё неплохо. Я учу Ли Сяньфэй и Е Вэньфэй вырезанию, записываю орнаменты со всех уголков дворца, читаю книги из Вэньцангэ, пью чай и радуюсь с Даньжун, … Всё, о чём я мечтала от жизни во дворце. Даже если не вижу императора, мне не одиноко.
Тело, согревавшееся в ванне, стремительно остывало.
— Сейчас я даже счастливее, чем была в дни благосклонности. Императрица больше не кричит, другие наложницы затаились, ночами я сплю спокойно, утром просыпаюсь бодрой. Без милости — всё стало тише. Так ведь и должно быть. Я… к императору…
Но она не могла произнести это вслух. Она не могла признаться — что уже влюблена. Не хотела говорить, что… хочет его видеть.
«Я знаю своё место».
Ли-шуфу с почтением поклонился и покинул тронный зал. Шаоцзин медленно проводил его взглядом, затем обессиленно облокотился на подлокотник кресла.
В приёмной зале дворца Сяохэ он, не щадя себя, принимал одного высокопоставленного сановника за другим. Поток чиновников, казалось, не иссякал, и хотя большинство бесед были скорее формальностью, усталость всё же подтачивала его силы.
— Ваше Величество, пришла фэйгуань с чаем, — сообщил слуга.
Император никак не отреагировал, только протянул руку к курительной трубке.
Фэйгуань — так называли придворных девушек из благородных семей, подававших чай императору. Им было от пятнадцати до двадцати лет. Те, кто удостаивались благосклонности, становились наложницами или придворными наложницами. Обычно Шаоцзин считал это лишней суетой и велел темнить чай своему рабу, но сегодня его слуга повредил руку, и обязанность перешла к фэйгуань.
— Чай с росой?.. Разве Ци Си уже не прошёл?
Фэйгуань с изысканным грациозным поклоном поднесла поднос. Император бросил взгляд на фарфоровую чашу с крышкой и с прищуром приподнял бровь.
Снятия крышки не требовалось — по чайной посуде уже можно было угадать, что за напиток налит. Чай с росой — разновидность красного чая, который подают на праздник Ци Си, символизирующий встречу влюблённых. Его обычно сервируют в белом фарфоре, украшенном узором из соединённых ветвей и двух птиц — пары би-и, что означает любовное единение.
— Прошу прощения, — быстро вмешался слуга. — Я сейчас велю ей заварить другой.
Он бросил на фэйгуань предостерегающий взгляд. Девушка молча отступила. Фэйгуань не позволено было говорить в присутствии императора, даже чтобы оправдаться.
— Под подставкой для чаши была вырезка? Принеси, дай мне взглянуть.
Император окликнул её. Та, склонив голову, приблизилась. Он поднял чашку с крышкой, вытянул вырезку из-под подставки и развернул.
На вырезке был изображён мост из сорок, по которому шла лилия. Мост сорок — тот самый, что соединяет небеса в ночь Ци Си, когда сороки складывают крылья, чтобы возлюбленные — ткачиха и пастух — могли встретиться.
Лилия — на полпути через мост.
(Это… вырезка Сили.)
Эта тонкая работа сразу выдала её руку. Узор ничем не отличался от тех, что украшали комнату Сили.
— Кто велел тебе использовать эту вырезку?
Фэйгуань молчала. Император вскочил, сердце сжалось.
(Сили пришла.)
Она ведь говорила, что хочет быть лилией, что цветёт под дождём.
Лилия пересекает мост сорок. Если вырезка намекает на неё — значит, она уже здесь, чтобы увидеться с ним.
(…Разве я не вправе надеяться, что её возлюбленный — я, а не кто-то другой?)
Может, он ошибается. Может, это просто совпадение. Он пытался убедить себя сохранять хладнокровие — но волнение разрасталось, будто огонь.
Он почти бросился из приёмной, но фэйгуань догнала его, схватила за рукав драконьей мантии.
— Не трогай меня!
Он яростно дёрнулся, сбросив её руку. Та упала на пол. И тут из-за пояса её одежды выкатилась ароматическая подвеска. Император невольно задержал взгляд на вышитом узоре — и шумно вдохнул.
На ней было изображено четыре цветка, символизирующих времена года: пион, лотос, хризантема и слива — узор «спокойствие четырёх времён года».
Это реликвия матери Сили. Совсем недавно он велел придворным мастерам отреставрировать её и вернул ей.
— Почему она у тебя!? Где ты её взяла!?
Он поднял подвеску и подошёл вплотную к поверженной девушке.
— Говори! Если ты её украла…
Он замер, увидев её лицо.
Цвет лица — как распустившаяся лилия. Та самая, что некогда пленила его сердце. Но сейчас на ней не было наряда наложницы. Вместо привычных одежд на ней был придворный костюм: жакет с вышивкой розы и серебряная юбка с тонкими складками — униформа фэйгуань. Чёрные волосы уложены в высокий пучок, украшены шпилькой с подвесками-бабочками — скромно, но элегантно. Именно такая простота лишь подчёркивала её природную красоту.
— Как ты прошла через Серебряные Фениксовы врата? Стража тебя не остановила?
Сили не ответила. Обычно она бы не позволила себе промолчать, глядела бы ему в глаза с упрямым вызовом. Но теперь в её взгляде — одни слёзы. Они текли, как капли утренней росы, а губы дрожали.
— Прости… Если бы я знал, что это ты — я бы никогда не…
Он запнулся, взглянув на неё с болью.
— Ты не ушиблась? Если подвернула ногу — я сейчас же велю позвать тайи.
Сили покачала головой. Подвески на шпильке звякнули с тоскливым звуком.
— Прошу тебя… скажи хоть что-нибудь. Я так давно не слышал твой голос…
— …Вы не сердитесь?
Он покачал головой. При этом лёгкое дрожание пробежало по её тонкой шее.
— …Но вы ведь разозлились. Сначала так резко вышли…
— Я не из-за злости вышел. Я увидел ту вырезку — и понял, что ты рядом. Хотел пойти искать тебя.
Он и не подумал, что она всё это время стояла прямо перед ним — фэйгуань всегда склоняют голову, и потому он не распознал её сразу.
— Значит, ты нарочно переоделась фэйгуань, чтобы увидеть меня?
Сили чуть кивнула. И от этого простого движения сердце его запылало, будто охвачено жаром.
— На полу холодно. Пойдём, встань. Побеседуем в соседней комнате.
Он помог ей подняться и отвёл в соседнюю комнату, усадив на скамью.
— Образ фэйгуань тебе к лицу.
— А я думала, вы сразу узнаете меня.
— Как же тут узнать. Я ведь не разглядываю лица всех фэйгуань.
Рана на руке слуги — скорее всего, отговорка. Это наверняка проделки того цветолюбивого евнуха: устроил, чтобы Сили в образе фэйгуань явилась во дворец Сяохэ.
— Чай ты заваривала? Тогда я его выпью.
Он велел поднести фарфоровую чашу с крышкой. Настой играл, как расплавленный рубин, сверкал, будто в нём плывут звёзды. Один глоток — и во рту расцвёл мёд.
— Я пришла, чтобы кое о чём попросить вас.
Сили выпрямилась, глядя ему в лицо.
— Прошу вас… убейте меня.
Шаоцзин в изумлении распахнул глаза.
— Я думал… ты попросишь что-то иное… Ах, ты из-за того, что самовольно покинула гарем? Я не стану это разбирать. Всё же, ты пришла ко мне…
— Нет. Не из-за этого. Я здесь, потому что вы… я вам надоела.
Глаза её сверкнули, взгляд пронзал Шаоцзина насквозь.
— С тех пор как прошла ночь Чжунъюаня, вы меня ни разу не позвали. Значит, я вам наскучила.
— Я не… Я не уставал от тебя. Просто был загружен делами…
Он солгал. Если бы захотел, время нашлось бы. Он не шёл к ней, потому что боялся. Потому что ноги подкашивались. Потому что боялся, что она отвергнет его.
— Вам не нужно щадить меня. Если я вам надоела — скажите честно. Я не хочу больше ждать вас до рассвета.
— …Ты всё это время ждала меня?
Он и не думал, что она ждёт. Вернее, он считал, что не видеть её — это во благо. Ему казалось, Сили всё ещё не отпустила любовь, которую потеряла три года назад.
— Вы правда думали, что я не стану ждать?
— У тебя ведь нет причин… Ты ведь до сих пор…
— Я не люблю того, кто выше принца-консорта. Я люблю вас.
Её голос ударил, как гром среди ясного неба. Шаоцзин застыл, не веря услышанному.
— Я поклялась… больше никогда не влюбляться. Но, не успела оглянуться — уже полюбила вас. И теперь вся моя жизнь разбита вдребезги. Всё, что ждёт меня впереди, зависит от вас. Моё счастье, моя печаль, моя радость и боль — всё в ваших руках. Я словно ваша служанка. Нет — ваша собака. Собака, которой вы держите поводок.
Её вызывающий взгляд пленил его.
— Быть единственной, чьё сердце вы держите в кулаке, — унижение. Я не хочу быть марионеткой, чьё сердце похищено. Лучше убейте меня.
— …Почему я должен тебя убивать?
— Потому что вы не хотите любить меня.
Слёзы ещё не высохли в её глазах, и Шаоцзин словно захлебнулся в них.
— Я дерзка, упряма и бесстыдна. Не умею лгать, не умею говорить «люблю», если любви нет. Я не скажу, что продолжу любить вас, даже если вы не любите меня. Я не хочу быть забытой, как осенний веер. Я не хочу жить в пустоте. Лучше умру от руки любимого. Тогда мне больше не придётся терпеть боль разлуки.
Сили опустилась на колени у его ног.
— Если вы не хотите запятнать руки моей кровью — даруйте мне смерть. Не утруждайтесь — я всё сделаю сама.
— …Сили, ты…
— Мне не нужны утешения. Мне нужна ваша любовь. Не частичка. Не мгновение. Пока я дышу — вы должны любить меня. Я знаю, что как наложница, не имею права просить об этом. Даже одна просьба — уже преступление. Но как бы я ни старалась, не могу себя обмануть. Я хочу вашего сердца… и не могу вырваться из этой жажды.
Жемчужные слёзы катились по её щекам.
— Любовь или смерть — только одно из двух. Больше мне ничего не нужно.
Сили умолкла. В комнате повисла звенящая тишина.
Он застыл. Её слова были неожиданны, как удар в спину. Он не знал, что сказать, как себя вести.
Он молчал, потянулся к ней, но остановился, не коснувшись. Вспомнил, что случилось четыре года назад.
— Как я сказал в ночь Чжунъюаня…
Он отослал всех евнухов, вздохнул — и заговорил.
— Я тот, кто убил собственную мать. Я не достоин любить тебя.
— У покойной императрицы Гунмин ведь было недомогание, не так ли? Я слышала, она питала страсть к иноземным лекарствам.
— До болезненной степени. Одних только странных снадобий ей было мало. Ей подавали печень девственниц из западных земель, глаза красавиц из южных, кровь девочек с севера и мозг наложниц с востока… Иногда — даже кожу красивых рабынь.
Если ей говорили, что это замедлит старение — она ела даже самые ужасные вещи.
— Я не раз уговаривал её отказаться, — голос его был ровен, словно рассказывая чужую историю. — Но для неё все мои слова были словно ветер в поле. В итоге она даже замыслила поднять руку на Е Лунфэй, когда та ещё была лишь ребёнком. Слышала где-то, что сердце юной девушки с золотыми волосами и голубыми глазами способно даровать вечную молодость…
Чуэйфэн, опасаясь, что мать что-то заподозрит, поспешил переселить Е Лунфэй в отдельные покои.
— Разве Его Величество Верховный Император не покарал императрицу Гунмин? — спросил собеседник осторожно.
— Отец? — в усмешке Чуэйфэна сквозила горечь. — Ему было безразлично. Пока дело не касалось его лично, он оставался в стороне. Лишь наблюдал, словно посторонний. Можно сказать, ему даже повезло: для снадобий мать использовала только варварок да рабынь. Жалких тварей, чьи жизни ничего не стоили. Сколько бы она ни проливала чужой крови ради своей красоты, её никто не собирался обвинять.
Он на мгновение замолчал, затем продолжил:
— Ты думаешь, я пытался остановить её? Из благородных побуждений? Нет. Я уже говорил: я сделал это ради трона.
В начале шестого года правления Фэнши его матери вынесли приговор: жить ей оставалось всего год.
«Пусть её милость ежедневно принимает это лекарство. Тогда она протянет ещё год,» — убеждали его лекари.
Чуэйфэн принял у них отвар, выдав его за снадобье заграничного лекаря. Мать отказывалась пить зелья, выписанные придворными медиками: когда-то по их вине она потеряла ребёнка.
— После дела Сгоревшего Дракона трон вновь опустел. Мне наконец улыбнулась удача… — Он горько усмехнулся. — Но мать всё ещё была жива.
Он знал: его мать, наложница из рода Тяо, всегда была в немилости у отца. Её выкидыш тогда не был случайностью. Разве могли врачи перепутать отвар, предназначенный для беременной? Если только кто-то их не подстрекнул. Но не соперницы во дворце: мать никогда не пользовалась расположением императора. Нет, только сам отец не желал, чтобы от неё родился второй сын.
— Отец презирал мать. И меня, её сына, тоже стороной обходил. Если бы я взошёл на трон, мать стала бы Святой вдовствующей императрицей. Такого отец допустить не мог. Как могла бы Тяо стоять наравне с Ли Тайхоу, той самой Благодетельной вдовствующей Императрицей?
Пока мать была жива, Чуэйфэну не было дороги к трону.
— Если бы я ждал ещё год, было бы поздно. К тому времени кто-то другой водрузил бы на голову венец с двенадцатью шёлковыми шнурами… Мать должна была умереть. И быстро. До того, как отец выберет себе преемника.
В конце восьмого месяца шестого года Фэнши его мать скончалась.
— Я просто перестал давать ей лекарство, — сказал Чуэйфэн спокойно. — Больше ничего. И с каждым днём видел, как угасает её тело.
Он делал вид, что заботится о ней, что даёт зелье, как полагалось. Последние недели он даже не подпускал к ней служанок, опасаясь разоблачения.
— Она верила мне, — голос его задрожал. — Думала, что я — её лучший сын… Хвалила меня за заботу. Говорила, что только сын — настоящая опора, и мечтала увидеть меня на троне…
За всю жизнь лишь один человек по-настоящему верил в него.
«Когда ты наденешь одежду с пятикогтевым драконом, ты будешь блистать величием,» — прошептала она перед смертью.
Он запомнил это выражение счастья на её измождённом лице — первое и последнее.
— После её смерти отец назначил меня наследником. Моя мечта сбылась. Я возложил на голову венец с двенадцатью шёлковыми шнурами. Остальное тебе известно.
Император Шаоцзин, хоть и носил титул, власти почти не имел — все об этом знали.
— Думаю, ты и сам понимаешь, почему я стал покорным орудием в руках отца. Моя вина — у него на ладони. Он никогда об этом не говорил, но благодаря Восточной Палате ничего от него не утаишь.
Чуэйфэн опустил взгляд на свои руки — руки, обагрённые кровью матери.
— Он знал, что я убил свою мать. И всё же даровал мне трон. Пожаловал высшую власть… Но тем самым забрал моё сердце в плен. С этого дня я стал его рабом. Если бы я осмелился перечить отцу, моё преступление всплыло бы наружу. И тогда меня бы не только лишили трона — мне бы угрожала смерть. Ведь убийство родителей — одно из десяти тяжких преступлений. За него полагается только высшая казнь.
Руки его дрожали. Смех, горький и безнадёжный, вырвался из груди.
— Разве это не смешно? Я убил мать ради трона… и теперь, боясь раскрытия тайны, сам стал ручной псиной. Я прислуживаю отцу, выискиваю в каждом его слове недовольство… Что за император? Что за сын Неба? — он сжал руки в кулаки. — Я ничем не лучше пса, послушно идущего за хозяином на привязи…
Наверное, мать, глядя из преисподней, сейчас яростно проклинает его.
— Вот что ты имел в виду, говоря о жизни на привязи. Я связан собственным преступлением. Пока жив отец, я обречён терпеть эту униженную, жалкую жизнь. Это и есть возмездие. Возмездие за убийство матери.
Он судорожно вздохнул.
Она была далека от идеала. Он никогда не чувствовал её любви. Бывало, она срывала на нём злобу, осыпала раны солью… Но она не убила его. Никогда не убивала. Не по доброте — скорее, потому что видела в нём инструмент для возвышения.
Мать хотела не его счастья — а чтобы он сделал её Святой вдовствующей императрицей. Чтобы, облачившись в венец с фениксом, отомстить всем, кто когда-либо презирал её.
И всё же…
Как бы эгоистична ни была её любовь, это ничего не меняло. Его преступление — непростительно.
— Только мать… — хрипло выдохнул Чуэйфэн. — Только она верила, что я достоин трона. Отец? Жёны, наложницы рода Цзя? Никто. Никто и никогда… Никто не упоминал моего имени, когда шли тайные обсуждения наследника. Даже когда разразилось дело Сгоревшего Дракона, ни один сановник не думал, что я стану императором… Никто. Никто, кроме неё…
Единственный человек, кто в этом мире возлагал на него надежды, был им самим убит.
— Какова бы ни была её цель… — медленно заговорил он, — мать верила: однажды я взойду на трон. Через меня она строила свои сладостные мечты. На всём свете не было больше никого, кто возлагал бы на меня надежды… только она одна…
Он всегда ненавидел эти безответственные ожидания. Ненавидел, что, не сумев добиться престола, винил в этом мать.
Но теперь он понимал: единственным человеком, кто верил в него, была именно она.
— Единственный, кто безоговорочно верил в меня… я сам его убил. — Его голос стал бесцветным. — А я всё ещё живу, словно ни в чём не бывало. Не искупив вины. Не пройдя суда. Не услышав ни упрёка, ни проклятия, я ношу на голове венец с двенадцатью шёлковыми лентами, восседаю на золотом троне, именуясь владыкой миллионов…
Мужчина, запятнавший себя чудовищным преступлением, возомнил себя отцом народа. Велит подданным быть верными Отечеству.
Как нелепо. Как безумно. Тот, кто собственноручно убил родную мать, смеет проповедовать людям о сыновней преданности…
— Ты всё это время страдал в одиночестве, — раздался нежный голос.
Что-то тёплое и лёгкое опустилось ему на колени. Он опустил глаза — это была рука Сили, осторожно, почти робко положенная на его одежду.
— Но теперь тебе не нужно больше быть одному. — Она улыбнулась. — Я буду страдать вместе с тобой.
— Почему? — Он отвернулся, чтобы скрыть охватившее его смятение. — Это ведь тебя не касается. Когда я поднял руку на мать, ты даже ещё не стала моей женой.
Он отчаянно желал, чтобы их встреча произошла раньше. Раньше, чем она отдала свою первую любовь Би Цзяньляну.
— Теперь я твоя жена, — мягко сказала она. — И навсегда останусь ею.
Сили улыбалась так, будто навстречу восходящему солнцу.
— Мужа вина — вина и жены. Я не позволю тебе нести её в одиночку.
Сдавленное чувство терзало грудь. Его взгляд не удержался и метнулся в сторону: в этих ясных, искренних глазах было что-то, что тревожило душу.
— Это не какая-нибудь мелкая провинность, — хрипло возразил он. — Это великое преступление, попирающее саму человеческую природу. Ты ведь не была ни сообщницей, ни зачинщицей. Почему ты должна это разделить?
— Похоже, ты забыл, — ответила она с лёгкой укоризной. — Как я говорила раньше: я ненасытна. Я хочу всё, что связано с тобой.
Её голос был как мягкий дождь, пропитывавший его насквозь.
— Я… человек, убивший собственную мать. Ты не боишься меня?
— В древности говорили: муж для жены — как небо. Разве человек боится неба? Без неба не проживёшь и дня.
Он вдруг ощутил, что хочет передать этой робкой, но упрямой теплоте всё, что носил в себе.
— Я не могу владеть тобой полностью, — тихо сказала Сили. — Я не могу сесть рядом с тобой на пиру, не могу вместе с тобой разделить утреннюю трапезу.
Ведь привилегия вкушать завтрак с императором принадлежала только официальной императрице.
— Поэтому я хочу прижаться к твоей вине. Я хочу разделить с тобой боль. Даже если это будет тяжкий грех, противный людской природе, для меня он будет дороже золота. Нет, чем чернее вина, тем дороже она станет для меня.
Он не выдержал. Поднял на неё взгляд — и в этом взгляде утонул, как в бескрайнем, ласковом море.
— Раздели со мной свою вину, — тихо попросила она. — Никому не отдай ни капли. Позволь мне стать твоей сообщницей. Я готова поставить на кон свою жизнь и молчать до смерти. Я клянусь: никогда не предам тебя. Если же нарушу клятву…
Она вынула из причёски заколку и без малейших колебаний прижала её остриё к горлу.
— Я искуплю вину своей смертью.
Слова её пронзили сердце, как стрела. Он попытался что-то сказать, но горло сжало — не вырвалось ни звука.
В следующую секунду он рухнул на колени рядом с ней.
— Если уж говорить о ненасытности, — прошептал он, обнимая её, — мы стоим друг друга.
Он схватил её за запястье, отвёл заколку в сторону и с такой силой прижал к себе, будто боялся потерять.
— Я знаю, это пустая мечта… но я хочу заполучить всю тебя. Даже твою первую любовь хочу отнять у Би Цзяньляна. Думаю об этом до безумия. Если бы три года назад, в ночь праздника фонарей, первым встретился тебе не он, а я…
Он знал, что воскрешать прошлое бессмысленно, но не мог остановиться.
Он хотел обладать всей Сили — её прошлым, её будущим, каждым мгновением её жизни.
— Почему я не встретил тебя раньше, до того как Би Цзяньлян вошёл в твоё сердце… Ведь тогда, в ту ночь, я тоже был на улицах.
Это было в ночь пятнадцатого дня первого месяца шестого года правления Фэнши. Тогда Чуэйфэн ещё был скромным князем.
Отец настоял, чтобы он проводил время с жёнами и наложницами, и Чуэйфэн нехотя согласился, ведя себя как примерный супруг.
Возможно, где-то среди ослепительного моря серебряных огней он прошёл совсем рядом с ещё не знавшей любви Сили.
Возможно…
Возможно, судьба свела их куда раньше, чем она повстречала Би Цзяньляна.
Он знал: проклинать прошлое бессмысленно. Ничего не вернуть. И всё же ненависть к их слишком поздней встрече сжигала его изнутри.
— Нам обоюдно тяжело, Ваше Величество, — тихо сказала Сили.
Она обняла его, её мягкая ладонь через плотную ткань драконьей мантии легла на его израненную спину.
— Я тоже… — её голос дрожал. — Я тоже хотела бы принадлежать тебе безраздельно. Хотела так сильно, что боль приходилось проглатывать молча. Поэтому… прости, что ты не получил мою первую любовь. Прости и потерпи.
— Я знаю… — хрипло ответил он. — Знаю. Но разве это можно вытерпеть? Почему ты полюбила Би Цзинляна? Почему ты не дождалась встречи со мной? Всего три года… Ещё три года, и…
Мысль о том, что кто-то другой однажды заполнил её сердце, сжигала его безжалостным огнём.
— Если бы я встретила тебя первой, — шепнула Сили, — моя первая любовь была бы твоей.
Её голос был нежным, будто ласковое прикосновение — и лишь сильнее разжигал его желание.
— Разве я не могу быть твоей последней любовью?
Подняв лицо, она взглянула на него снизу вверх.
— Я больше ни в кого не влюблюсь, — сказала она. — Всё, что у меня есть, я отдала тебе. Навсегда.
Он смотрел в её влажные, сияющие глаза и, не в силах больше сдерживаться, припал к её губам.
— Ты знаешь, о чём я сейчас мечтаю? — прошептал он сквозь поцелуи, горячие и нетерпеливые.
Он ладонью обхватил её щеку, как будто хотел впитать в себя это тепло.
— Хотел бы, чтобы мы были в спальне.
Сили застенчиво улыбнулась.
— Уже скоро закат, — напомнила она шёпотом.
Он снова коснулся её губ, втягивая её дыхание.
— Я не могу ждать до ночи…
Было мучительно сдерживать порыв сорвать с неё официальный наряд фрейлины.
— Сегодня ночью, — прошептал он. — Жди меня в павильоне Цуймэй.
На прощание он взял её руку в свою. Женская рука, когда-то вызывавшая в нём лишь отвращение и страх, теперь только согревала, зажигала в груди пламя любви.
— Ты наконец-то коснулся моей руки, — счастливо засмеялась Сили и переплела пальцы с его.
Как давно следовало бы это сделать… Если бы он тогда решился на прикосновение, сразу бы понял: её руки совсем не похожи на те, что когда-то унижали его. Не оскорбляющие, не карающие — нет. Эти руки были рождены, чтобы лечить, чтобы согревать.
— И ты так этому радуешься? — с лёгкой улыбкой спросил он.
— Конечно! До сих пор ты всегда отталкивал мою руку. Я боялась, что ты презираешь меня.
— Нет… — он покачал головой. — Я боялся. Боялся, что ты заберёшь с собой моё сердце.
И теперь он сам отдал ей своё сердце. Добровольно. Без остатка.
— Теперь я больше ничего не боюсь, — шепнул он. — Потому что сердце уже твоё.
— Составьте указ, — распорядился он после её ухода. — Возведите госпожу Вэй Жуйхуа в ранг Фанъи.
Он понимал: находясь на самой низшей ступени среди наложниц, ей тяжело держать голову гордо. Хотя бы возвести её на высшую ступень в этом ранге — и это уже поможет изменить отношение окружающих.
(Как бы я хотел провозгласить её единственной своей женой…)
Даже завоевав её сердце, он всё равно оставался неудовлетворённым.
Как бы они ни любили друг друга, Сили не могла сидеть рядом с ним на пирах, не могла делить с ним утренние трапезы. В конце концов, наложница оставалась наложницей, а не официальной супругой.
Когда барьер недоверия пал, обнажилась самая горькая истина: между ними навеки стоит непроходимая преграда — статус.
— Что ещё следует даровать госпоже? — спросил евнух.
— Только то, что соответствует её положению, — строго ответил он. — Больше — нельзя. Иначе вызовет зависть.
По правде говоря, он хотел бы осыпать её лучшими дарами, не уступающими даже императрице. Но знал: чем явственнее его благоволение, тем опаснее будет её положение.
(Сюэлюй… Теперь я понимаю твою боль.)
Чуэйфэн опустил взгляд на ароматный мешочек с тигровым узором, висевший на поясе, и медленно прищурился.
(Тот, кто восходит на трон, получает всё… но вместе с этим теряет всё.)
Трон, сияющий роскошью, был в сущности ледяным чудовищем — безжалостным демоном, сковывающим своего узника невидимыми цепями.
В зыбком сне она ощутила: чья-то широкая ладонь нежно гладит её щёку.
Движение было таким лёгким, таким ласковым, что она, не сдержавшись, тихо вздохнула.
— Ваше Величество… вы проснулись? — прошептала она, борясь с тянущим ко сну оцепенением.
Сквозь полуприкрытые ресницы она увидела склонённого над собой мужчину, чьё лицо в зыбком свете лампы казалось ещё более ярким и прекрасным.
— Я смотрю на твоё спящее лицо, — тихо сказал он.
Свет лампы блестел на его резких чертах, смягчая их и придавая почти неземную красоту.
Сили обожала этот миг: видеть, как он, лишь её один, в этом потаённом мире принадлежит ей.
Пусть даже на время короткого сна — это было счастье.
— Смотреть на меня — плохой способ снять усталость, — робко пошутила она.
— Знаю. — Он улыбнулся и слегка ущипнул её за щёку. — Только всё сильнее сержусь. На тебя. За то, что околдовала меня таким милым лицом.
(Будто сон… Как могло случиться, что Его Величество так любит меня?)
Прошёл уже месяц с тех пор, как её возвели в ранг Фанъи и выделили отдельный павильон Дефэйдянь. Почти каждую ночь император приходил к ней.
Однако он неизменно покидал её до четвёртого часа (около двух часов ночи): он не хотел, чтобы новая наложница, не родившая ещё наследника, навлекла на себя зависть двора, если вдруг осмелится удержать императора до утра.
Как бы тяжело ни было расставаться, как бы ни хотелось уснуть в его объятиях и встретить вместе рассвет — она знала: наложнице следует помнить своё место.
— Спите, Ваше Величество, — прошептала она.
— Если я усну, как же я проведу ночь с тобой?
— Во сне… — мягко ответила она.
— Глупышка. — Его голос стал ещё ниже, бархатнее. — Когда ты здесь, рядом со мной, зачем мне искать тебя в сновидениях?
Он улыбнулся и, не давая ей ответить, вновь припал к её губам.
Сили обвила руками его крепкую спину. Под её ладонями ощущались неровные рубцы — следы былых мучений. Когда-то императрица Гунмин изливала на него всю свою жестокость, оставляя на теле сына эти кровавые свидетельства.
Когда он впервые рассказал ей об этом, она рыдала, как малое дитя.
Женщина, что дала ему жизнь, обрушила на него не только удары тела, но и жестокость, раздирающую душу.
И теперь, каждый раз, прикасаясь к этим следам, её сердце снова и снова разрывалось от боли.
— Почему ты плачешь? — нежно спросил он, стирая с её глаз слёзы.
— Мне хочется… забрать половину твоих шрамов себе, — всхлипывая, прошептала она.
Если бы можно было хоть немного облегчить его страдания…
— Нет, — с улыбкой ответил он. — Твоя нежная кожа не для шрамов.
Его губы скользнули по её шее.
— Тебе больше идут следы моих поцелуев.
И нежные отметины их любви множились на её теле — словно знаки незримой клятвы.
— Ваше Величество, пора, — донёсся из-за занавеси голос евнуха Ми.
Время расставания настало.
— Если бы можно было, я бы спал с тобой до самого полудня… — с досадой пробормотал он, поднимаясь.
Сили тоже встала, помогая ему привести в порядок одежду.
— Если бы я осмелилась остаться с вами до рассвета, мне самой было бы страшно, — с улыбкой ответила она.
Но в глубине сердца она мечтала провести с ним ночь до самого рассвета, сидеть рядом за утренним столом, встречать вместе первые лучи солнца.
Только нельзя было говорить этого вслух. Всё, что происходило в спальне, записывалось евнухами и отправлялось на просмотр императрице Цзя. Одна неосторожная фраза — и её бы обвинили в претензиях на место императрицы.
— Принеси то, что я велел подготовить, — бросил император.
Ми-тайцзян почтительно вошёл, приоткрыв занавесь, и вручил ему свёрток из шёлка.
Чуэйфэн раскрыл свёрток — в нём была изысканная ало-красная нижняя одежда.
— Это сделали по моим эскизам. Вышивка — павлин и пион.
Он развернул ткань.
На ней переплетались два символа счастья: павлин — знак мужского начала — и пион, олицетворяющий женскую красоту.
— Какой величественный павлин, — восхищённо прошептала Сили, разглядывая узор в тусклом свете.
Павлин казался не столько птицей, сколько могучим тигром с роскошными крыльями, ярко сияющим в темноте.
— Я думал о тебе, когда создавал этот рисунок, — с улыбкой сказал он. — Нравится?
— Очень нравится! — Сили просияла. — Я сейчас же надену его!
Повернувшись спиной, она быстро сняла ночное одеяние, набросила алую ткань на плечи, обвязала шнурки за шеей — а потом, опустив взгляд, поднесла ему завязки на спине.
— Помоги мне, — шепнула она.
Он медленно завязал шнурки, задержав пальцы на её тёплой коже.
Когда Сили обернулась, на ней была только эта ало-красная одежда, украшенная ярким павлином и пионовыми цветами.
Император не отрывал от неё взгляда.
— Оставь её на себе, — сказал он, обнимая её. — Считай, что этот павлин — это я.
Сили легко кивнула и прижалась к нему, поддавшись нестерпимому желанию удержать его рядом. Она нежно коснулась его губ своими.
— Я буду беречь тебя, — шепнула она.
Как хотелось оставить его у себя. Как не хотелось отпускать. Она удлиняла их прощальный поцелуй, цепляясь за каждое мгновение, зная: до рассвета он должен будет уйти.
(Если бы ты не был императором…)
Она спрятала эту невозможную, отчаянную мечту глубоко в сердце и крепче обняла его спину — ту самую, которую вновь сможет коснуться лишь в следующую ночь.
В середине девятого месяца император со всем царственным двором отправился на гору Суван наслаждаться осенними кленами. Там же, на личных охотничьих угодьях государя, должен был состояться грандиозный турнир по охоте на оленей.
В этом году роскошный залитый солнцем склон был особенно многолюден: юные князья в ярких охотничьих костюмах собрались со всех концов столицы.
— Кажется, ты слишком увлёкся госпожой Вэй Фанъи, — сказал отец, неторопливо взбираясь на своего любимого коня.
Император, даже с годами, не терял царственного облика. Его стройная, немного сухощавая фигура источала ту сдержанную силу, которой он покорял двор десятилетиями. В чертах его лица — ни намёка на дряхлость.
(Сколько лет должно пройти, прежде чем я смогу превзойти отца?)
У него была воля, была жажда власти — но одной решимости мало. Ему нужно было стать умнее, сильнее, хитрее. Каждый раз, когда он оказывался под этим железным давлением, он ощущал растущее беспокойство. И всё же знал: единственный путь — накапливать опыт, шаг за шагом.
— Императрица пожаловалась Ли Тайхоу, — продолжил отец. — Говорит, ты только её одну к себе зовёшь. Хвалится, будто сам Пинши покраснел бы от таких историй. Беспокоится о твоём здоровье.
Ли Тайхоу — бывшая наложница Ли, ныне вдовствующая императрица — была связана с первой супругой, Императрицей Цзя, одной цепью. И стоило чему-то случиться в гареме, как всё сразу доходило до её ушей.
— Хотя после истории с Сюэлюй я не люблю об этом говорить… — отец нахмурился под слепящими лучами осеннего солнца, — но помни: у императора нет даже свободы любить. Чем сильнее твоя привязанность к одной женщине, тем в большую опасность ты её ставишь. Если дорожишь Вэй Фанъи — позаботься о равенстве милостей.
— Отец… как ты сам управлял своим гаремом?
Император Сяоцзин при жизни не провозгласил императрицу, несмотря на горячую любовь к Ли Тайхоу. Она не имела сына — но была безраздельной хозяйкой дворца.
— Гарем — коварное место, — спокойно ответил отец. — Его нельзя управлять так, как конём.
— Тогда что нужно делать?
— Общаться, соблюдая меру. Никогда не вступать в открытую вражду. Но и не потакать. Держись то ближе, то дальше. Строй взаимную поддержку, а не повиновение.
С этими словами отец тронул коня. Чуэйфэн поспешил за ним.
— Говорить легко, — бросил отец через плечо. — А на деле невозможно избежать бури. Гарем — это поле битвы, где день и ночь нельзя терять бдительности. Иначе серый дракон снова поднимет голову.
Имя «Сгоревшего Дракона» заставило его невольно содрогнуться.
Он вспомнил, как однажды, из-за дикой зависти, кто-то порвал в клочья ароматный мешочек Сили. Кто мог гарантировать, что нечто более ужасное не случится снова?
На второй вечер пребывания в летней резиденции на горе Суван…
— Ваше Величество, кажется, сегодня отправился в покои императрицы, — осторожно проговорила Юго, обрезая ногти Сили.
Сама Сили уже знала об этом — он предупредил её заранее.
«Если бы всё зависело только от меня… я бы проводил с тобой каждую ночь. Но я не могу.» Так шептал он в алом лесу, стоя среди горящих, словно пламя, кленов. Даже когда рядом не было никого, даже когда он мог говорить только для неё одной, эти слова всё равно обжигали её сердце.
В первую же ночь их пребывания другой женщине, госпоже Дуань, было позволено разделить с ним постель.
Когда Сили узнала об этом, она как раз принимала ванну, готовясь к долгожданной встрече: её месячные только что закончились. Она тщательно мылась, ароматизировала кожу жасминовой водой, надевала свою лучшее бельё с вышитым павлином и пионами.
Каждая мелочь — причёска, макияж перед сном, тончайшие ткани, запахи, украшения — всё подбиралось ею самой. Она мечтала: пусть даже на одно мгновение, но предстать перед ним самой красивой.
(Я слишком возгордилась этой любовью…)
Она знала, она всегда знала: ей нельзя мечтать о вечной, безраздельной любви императора. Она всего лишь одна из многих. Но, когда служанки начали шептаться о ночи, проведённой Дуань, вода в благоухающей ванне вдруг показалась ледяной.
Жадная до каждой крупицы его внимания, она слишком увлеклась этим счастьем.
На следующий день они снова гуляли вдвоём под алыми кронами клёнов.
Их разговор был тяжёлым. Она не знала, как смотреть ему в глаза, и лишь беспомощно отводила взгляд.
«Только ты.»
Он не пытался поймать её взгляд — он просто крепко прижал её к себе.
«Кто бы ни делил со мной ложе, в сердце моём — только ты.»
Она даже не помнила, что ответила. Всё её существо было занято тем, чтобы удержать внутри бушующий ураган чувств.
Только подумав о том, что ночью его обнимали другие руки, она хотела забыть об узах приличия и завыть от боли.
(Одной любви мало. Я хочу принадлежать ему целиком. Я хочу, чтобы он был только моим.)
Стать единственной женщиной для императора — это всё равно что заставить воду замерзнуть на огне.
Она понимала это. Знала это всей душой. Но боль не утихала.
Она не хотела, чтобы он касался других, даже если между ними не было любви.
Внутри неё снова отозвались давно забытые страхи, как шрамы трёхлетней давности.
(Я снова всё потеряю? Я не смогу его удержать? Он бросит меня?..)
(Я не должна так думать… но я завидую императрице.)
Император как-то говорил: хотя его характер совсем не ладил со строгой и непреклонной императрицей Цзя, ради спокойствия и порядка в гареме он обязан был иногда уступать ей.
Императрица Цзя и наложница Дуань были как вода и пламя, а сам император, ухаживая за обеими, старался удерживать равновесие между могущественными родами Цзя и Дуань.
Сили всё это понимала — но, далёкая от политических расчётов, она лишь по-женски завидовала императрице.
Императрица могла провести с императором всю ночь, а утром — вместе с ним делить утреннюю трапезу, как простая супруга. Она могла просто накладывать ему еду, сидеть рядом за завтраком, разделяя хоть краткий миг обыденного счастья.
(Знает ли она… насколько это редкая, бесценная радость?)
Чем больше Сили размышляла, тем тяжелее становилось на душе. Чтобы прогнать тоску, она решила прогуляться.
Ночь стояла лунная. Серебристый свет лился на землю, обволакивая клёновые рощи.
Вдалеке деревья горели алым пламенем под прозрачным, как вода, сиянием.
— Юго, ты так и не призналась Ташэ Тайцзяню в своих чувствах? — вдруг спросила Сили.
— Э?! Н-нет…?! — Юго чуть не выронила фонарь, так растерялась.
— Правда? Почему? — мягко улыбнулась Сили.
— Как можно! — густо покраснела Юго. — Я на десять лет старше его!
— И что? — ласково возразила Сили. — Любви возраст не помеха.
— Ещё какая помеха! — запротестовала Юго, вся вспыхнув. — С таким возрастом признаваться в любви… смешно же!
Сили тихо засмеялась.
— По-моему, Ташэ Тайцзянь тоже питает к тебе нежные чувства. Я недавно видела, как вы разговаривали — было заметно.
— Перестаньте дразнить меня! — ещё пуще раскраснелась Юго.
— Я вовсе не дразню. — Сили загадочно улыбнулась. — Разве он не подарил тебе ароматный мешочек? И узор там был — две ласточки. Знак влюблённых. Думаешь, это случайность?
Ташэ Тайцзянь славился искусством вышивки. Иногда, в знак благодарности за угощения, он дарил Юго маленькие вышитые подарки. И ароматный мешочек с парой ласточек Юго всегда носила с собой, как самое дорогое сокровище.
— Вы так милы вместе, — мечтательно сказала Сили. — Вам бы только пожениться.
— Ж-жениться?.. — Юго вся замерла, округлив глаза.
Но прежде чем они успели сказать что-то ещё, над рощей пронёсся странный звук — шелест листьев и едва слышные шаги.
Из-за деревьев показалась пара — мужчина и женщина, очень близко прижавшиеся друг к другу.
— Разве это не генерал Инь? — прошептала Сили.
Генерал Инь был младшим братом главы знаменитого рода Инь, родным дядей императрицы Инь. Его знали как хрупкого на вид, но крайне талантливого военачальника — в женских покоях он пользовался немалым успехом.
— Наверное, он гуляет с женой… — тихо сказала Юго.
— Погоди… — Сили вгляделась пристальнее. — Разве это не сама императрица Инь?
Женщина была закутана в вуаль, но черты лица, её осанка — это была несомненно она.
— Не может быть…
И тут их глаза невольно стали свидетелями поцелуя. На миг всё вокруг словно застыло.
Генерал Инь вдруг заметил движение — и резко обернулся в их сторону.
Не теряя времени, Сили схватила Юго за руку.
— Быстрее!
Они бросились бежать через алые рощи, путаясь в тканях и листве.
— Я до сих пор дрожу… — всхлипывала Юго, переводя дыхание. — Кто бы мог подумать… императрица Инь… такое…
Они обе тяжело дышали, сердца колотились в груди.
— Никому ни слова, — серьёзно сказала Сили. — Я не хочу причинять ей беду.
Она растерянно смотрела на ночной лес. Императрица Инь всегда казалась ей воплощением здравомыслия и добродетели. Всё это было слишком неожиданно. Но выносить её тайну на свет… было бы неправильно.
— Ах! — воскликнула вдруг Юго. — Мой мешочек пропал!
Лицо её побледнело. Видимо, в панике она потеряла подарок Ташэ Тайцзяня.
— Ничего. — Сили поспешила успокоить её. — Мы его найдём. Давай разделимся — так будет быстрее.
Они быстро разошлись в разные стороны, и Сили, шурша по ковру из алых листьев, стала внимательно осматривать землю.
Этот мешочек был полон нежных чувств Ташэ Тайцзяня. Его нужно было обязательно найти.
Золотистый ветер лёгкими пальцами касался листвы. Ветви клёнов дрожали, красные листья кружились в свете холодной луны.
Сили склонилась к корням деревьев, тщательно осматривая землю, когда вдруг за спиной послышались лёгкие шаги.
— Юго? Ты нашла его? — позвала она.
Ответа не последовало. В груди шевельнулась тревога. Она уже собиралась обернуться…
Как вдруг что-то обвилось вокруг её шеи. Она успела понять, что это человеческая рука, прежде чем горло сжало удушающей петлёй. Мир вокруг затопил леденящий ужас.
Она хотела закричать — но из сжатого горла не вырвалось ни звука.
(Значит, здесь я и умру?)
Где-то между безумным страхом и отчаянием сознание внезапно оборвалось — словно перерезали тонкую нить.
Когда она очнулась, вокруг царила тишина. Она лежала на постели, на которую мягко лился лунный свет. Изголовье украшали росписи: лотосы и цветы османтуса, сплетённые в узор вечной жизни. На полуприкрытых занавесях плясали пары золотых рыбок.
Это было не её собственное помещение.
(Где я?)
Сили в панике приподнялась на постели.
И в тот же миг её пронзил крик. Одежда была в беспорядке: пояс распущен, полы халата распахнуты, а под ним — ни нитки белья.
Сердце сжалось ледяным ужасом. Она судорожно вцепилась в одежду, едва не захлебнувшись от волны тошноты.
(Неужели… со мной… что-то сделали?)
— Ты в порядке? — раздался мужской голос.
Она вздрогнула, как от удара.
— Не… не подходи!
Она в панике отползла в самый угол ложа, дрожа так, что зубы стучали.
(Лучше бы убили… чем такое…)
— Успокойся. Это я, Сили, — прозвучал снова голос.
В тусклом свете луны выступил силуэт мужчины. Высокий, стройный, в элегантной одежде.
И знакомое, печальное лицо.
— Би Цзяньлян… господин Цзяньлян?! — выдохнула она.
Юноша склонился над ней, лицо его оставалось в полутени.
— Я тоже… — с трудом выговорила она, не веря глазам. — Как… ты…
— Погоди с выводами, — устало сказал он. — Когда я сюда вошёл, ты уже лежала здесь. Одежда твоя была растрёпана. Я сам едва не умер от испуга. Любимица императора — в таком положении…
Сили поспешно запахнула халат, чувствуя его пристальный взгляд.
— Почему ты здесь? — с трудом спросила она.
— У меня была встреча. Мы условились увидеться здесь. Но человек так и не пришёл. А когда я хотел уйти — оказалось, дверь заперта снаружи.
— Заперта? — она, спотыкаясь, кинулась к выходу.
Рычаги и замки не поддавались. Она рвала и толкала двери, но они не шелохнулись.
— Бесполезно, — спокойно добавил Цзяньлян. — Даже окна забиты. И даже если разбить стекло, пролезть там невозможно.
— Что же теперь… — она бессильно опустилась на колени.
— Если кто-то найдёт нас вместе… — он тяжело сел на скамью. — Всё пропало. Для меня это будет конец.
Сили сжала пальцы.
— С кем ты собирался встретиться? Кто этот человек?
Цзяньлян замялся, опустив глаза.
— Просто друг… мы должны были кое-что обсудить…
Ложь была слишком явной.
— Ты… ты не с кем-то тайно встречался? — прошептала она, холодея.
Цзяньлян был мужем шанминской принцессы. По обычаю, женатый на царевне мужчина не имел права ни на любовные интриги, ни на наложниц.
— Только у женщин бывает «измена», — угрюмо усмехнулся он. — Мужчины всегда имели нескольких жён. Но шанминская принцесса… она не терпит даже дружеских разговоров. Стоит только заговорить с кем-то — и сцены, слёзы, истерики.
Сили молча слушала его жалобы.
— Я любил её… когда-то, — сказал он глухо. — Но сейчас… только усталость. Она ведёт себя как королева. Капризная, своенравная, ревнивая… жить с ней невыносимо. А ведь жена должна понимать: муж может иметь наложниц. А теперь… я стал посмешищем.
Он горько усмехнулся и бросил взгляд на Сили.
— Три года назад я сделал ошибку. Надо было жениться на тебе. Ты разумная. Ты бы не унижала мужа.
(Император был прав… как хорошо, что я не вышла за этого человека.)
Сили слушала его с невольным отвращением.
Если бы его жена не рожала детей — ещё можно было бы искать утешения в наложницах.
Но шанминская принцесса родила ему двух сыновей. Она исполнила свой долг как жена.
Их брак длился всего три года.
Даже если она ревнива, разве это оправдывает его желание изменить?
Она опустила глаза.
— Легко тебе говорить, — холодно произнесла Сили. — А твоя жена сейчас ждёт третьего ребёнка.
— Потому и раздражает, — с досадой сказал он. — Стоило ей забеременеть, как она стала ещё более вспыльчивой.
— Как тут не беситься, — парировала она. — Беременна от одного, а он бегает за другими женщинами.
— Всё та же холодная язвительность. Ты всё ещё злишься на меня за то, что случилось три года назад?
— Я уже давно забыла. Теперь я безмерно счастлива.
Правда в этих словах была лишь наполовину.
— У тебя и впрямь всё как по маслу: попала в дворец, да ещё наслаждаешься безраздельной милостью императора. Как же ты его умудрилась так приворожить? Даже человек, который прежде не знал, что такое фаворитки, ныне без ума от тебя. Должно быть, ты необычайно искусна. Если бы выпал случай, я бы и сам не прочь полакомиться остатками с твоего стола.
Грязные речи вызывали у Сили отвращение. Её злило, что когда-то она полюбила такого человека. Гнев закипал в груди.
— Если ты осмелишься коснуться меня хоть пальцем, я устрою так, что ты навсегда лишишься возможности заводить интрижки.
— Я не настолько глуп, чтобы тронуть любимицу императора. К тому же, — он прищурился, — спросить-то следовало бы мне: что ты здесь устроила? Разлеглась без всякого стыда — с кем это ты успела предаться утехам?
— Вздор! — вспыхнула она. — Меня вырубили и принесли сюда силой!
— Вот как? — хмыкнул он. — Значит, пока ты валялась без сознания, с тобой произошло нечто непоправимое? Похоже на измену. Бедняжка. Даже если выберешься отсюда целой и невредимой, советую держать язык за зубами. Если император узнает, будет не просто потеря его расположения.
Сили не могла вымолвить ни слова. Горло сжало отчаяние, в глазах всё плыло.
(Это… должно быть недоразумение… Просто кошмар…)
Но одежда на ней действительно была в ужасном беспорядке.
Вдруг её осенило, и она кинулась за ширму.
(…Слава Небу…!)
Ощупав себя, она с облегчением убедилась: никаких следов позора. Только помятая одежда.
Волна облегчения охватила её с головы до пят. Сили обняла себя за плечи. Это тело всё ещё принадлежало одному-единственному человеку — императору. Никто другой его не осквернил. Осознав это, она едва не расплакалась.
— Надо позвать кого-нибудь. — Она решительно произнесла: — Крикну — кто-нибудь обязательно услышит.
— Бесполезно. — ухмыльнулся он. — Здесь по ночам никого нет. Придётся ждать до утра, пока какая-нибудь служанка не пройдёт мимо.
Сили не обратила внимания на его слова и с силой забарабанила в дверь, закричала. Но сколько бы ни звала, никто не откликнулся.
(Кто всё это устроил?)
Тот, кто запер её здесь с этим человеком, наверняка имел на то определённую цель.
(Как только выберусь, сразу же пойду к императору. Нужно всё объяснить.)
Она не собиралась ничего скрывать. Всё надо было рассказать как есть, чтобы не вызвать напрасных подозрений.
(…А сейчас… император, наверное, с императрицей…)
Сердце болезненно сжалось. О чём они разговаривают? Как он прикасается к ней? Как вместе встречают утро? Как завтракают, глядя друг другу в глаза?..
Чем больше она запрещала себе думать об этом, тем сильнее распалялся в груди безумный огонь. (Как же я хочу стать императрицей…)
Добавить комментарий