Жёлтый песок застилал горизонт, ветер трепал знамёна. Долгий путь полнился лишь холодными ветрами да пыльными бурями, а солнце, луна и звёзды служили лишь скупым украшением этого унылого пейзажа.
Стражники, охранявшие кортеж, ехали неспешно, то и дело переговариваясь, не выказывая особого почтения к той, что находилась внутри повозки.
Служанка, спрыгнув с одной из задних повозок, подошла к главной карете и протянула внутрь пиалу с кашей:
— Ваше Величество, каша немного остыла, но есть можно. Сейчас мы в глуши, до следующего постоялого двора далеко, съешьте хоть пару ложек.
Женщина в карете была ещё молода, но лицо её выглядело измождённым. Наряд её не отличался роскошью; приглядевшись, можно было заметить, что это фасон многолетней давности, к тому же платье висело на ней мешком из-за сильной худобы. Приподняв занавеску, она спросила:
— Где мы сейчас?
— Проедем ещё немного и до заката выберемся на тракт, — с улыбкой ответила Бай Лу. — Я расспросила стражников: дней через пять точно будем в Динцзине!
Шуан Цзян тоже радостно подхватила:
— Стоит нам вернуться во дворец, Ваше Величество, и все горести останутся позади. Начнутся светлые дни!
— Горести позади… — Шэнь Мяо горько усмехнулась. — Да только тех, кого мы потеряли, уже не вернуть.
Она говорила о Цзинчжэ и Гу Юй. Услышав их имена, служанки помрачнели, и радость в их глазах угасла.
Ради того, чтобы привлечь на сторону Шэнь Мяо одного из влиятельных сановников, Цзинчжэ добровольно пошла к нему в наложницы. В первый же год её пребывания в Цинь пришла весть: законная жена сановника нашла предлог и забила её палками до смерти. А Гу Юй… Шэнь Мяо до побеления костяшек стиснула кулаки. Гу Юй погибла от руки Хуанфу Хао, защищая её.
Пять лет. Целых пять лет. Пять лет в государстве Цинь вытравили из неё последние крупицы гордости. Она стискивала зубы, сносила унижения и шла на уступки лишь ради одного: однажды вернуться на родину и обнять своих детей. Никто из посторонних не знал, какую страшную цену ей пришлось заплатить за это право.
И даже этот путь домой — разве он был лёгок? Стражников мало, кортеж беден. Кто, глядя на эту жалкую процессию, мог бы подумать, что так возвращается Императрица? Люди, которых она когда-то привезла с собой в Цинь, за эти пять лет либо погибли, либо разбежались. Если бы не Мо Цин, преданно охранявший её всю дорогу, она бы не дожила до возвращения.
Шэнь Мяо вздохнула. Главное, что все мучения были не напрасны. Эти пять лет, наконец, закончились.
Пора было двигаться дальше, но карета не тронулась с места. Вместо этого впереди послышался шум.
Нахмурившись, она отдёрнула занавеску:
— В чём дело?
Мо Цин подошёл к карете и доложил:
— Какой-то странный человек просит воды.
Едва он договорил, как из-за его спины вынырнул оборванный старик в пыльных, серых одеждах. С лукавой усмешкой он обратился к Шэнь Мяо:
— Госпожа, умираю от жажды, дайте глоток воды.
Старик выглядел нелепо, от него невыносимо несло, а его пристальный взгляд вызывал подозрения. Дело было не в воде, просто Шэнь Мяо, учитывая её статус, не могла рисковать — кто знает, что на уме у этого бродяги. Мо Цин приказал страже оттащить старика подальше.
Но Шэнь Мяо лишь улыбнулась:
— В этих краях засуха, Небеса немилосердны. Чаша воды — это спасённая жизнь. Дайте ему напиться. Мы… я не обеднею от одной чаши.
Раз Шэнь Мяо приказала, Мо Цин не стал спорить и велел налить старику воды. Тот выдул всё одним глотком, с удовольствием похлопал себя по животу, отмахнулся от стражников и, чинно поклонившись Шэнь Мяо, произнёс:
— Госпожа, ваше милосердие спасло бедному даосу жизнь. За эту чашу воды бедный даос отплатит вам добром.
— Бедный даос? — Шэнь Мяо опешила, но тут же рассмеялась: — Вы даос?
— Имя мне Чи Янь, — старик внимательно посмотрел на неё и покачал головой: — У госпожи поистине великая судьба, предначертано достичь небывалых высот. Но благосклонность небес тяжела, а ваша жизненная нить слишком тонка, чтобы вынести её.
— Что за чушь ты несёшь?! — нахмурилась Бай Лу и повернулась к Шэнь Мяо: — Ваш… Госпожа, это наверняка какой-то шарлатан с большой дороги. Не слушайте его бредни.
Мо Цин тоже двинулся на старика, собираясь прогнать его.
— Погодите, — остановила их Шэнь Мяо. — В дороге скучно, послушаем, что он скажет.
Старик снова отвесил театральный поклон и изрёк:
— Меж бровей у госпожи скопилась чёрная аура — это дурной знак. В конце этого пути вас ждёт великое горе. Если сейчас же развернуть повозку, беды можно избежать. Госпожа, послушайте совета бедного даоса: эта дорога ведёт к Жёлтым Источникам. Не ступайте на неё, ибо обратного пути не будет.
— Это уже переходит все границы! — Шуан Цзян побледнела от гнева. — Кому ты смерти желаешь?!
Но Шэнь Мяо не разозлилась. После долгих лет в государстве Цинь она радовалась любому человеку из Минци, как старому другу. Даже если старик нёс околесицу, это не вызывало в ней злости. Она лишь с улыбкой ответила:
— Благодарю за предупреждение, даос. Но по этой дороге я обязана пройти. В конце пути меня ждут мои дети. Я возвращаюсь домой.
Странный даос тяжело вздохнул:
— Как я и предвидел. — Он посмотрел на Шэнь Мяо. — Раз уж мы встретились, дарю вам эту нить судьбы.
Он выудил из рукава красную нить и хотел подойти ближе, но Мо Цин преградил ему путь. Даосу ничего не оставалось, как отдать нить ему. Мо Цин покрутил её в руках, не найдя ничего подозрительного, и передал Шэнь Мяо.
— Эта красная нить — скромный дар благодарности от бедного даоса, — торжественно произнёс старик. — Если госпожа повяжет её на запястье, она поможет вам найти свою кармическую связь. И запомните, госпожа: пути Небес неисповедимы, но всё зависит от человека. Бедный даос может предвидеть судьбу, но изменить её не в его власти. И тот, кто сможет изменить вашу судьбу, — тоже не я. Небеса милосердны к живым, они посылают и испытания, и благодать. Эта красная нить — ваш вопрос. Настанет день, и госпожа найдёт на него ответ.
Произнеся это, он разразился раскатистым смехом, развернулся и зашагал прочь.
Этот даос со своими странными речами и мрачными пророчествами вызвал у служанок недовольство.
Бай Лу проворчала:
— Ваше Величество, выбросьте слова этого сумасшедшего из головы. У него, видно, совсем ум за разум зашёл.
— И не надевайте эту вещь, — поддержала Шуан Цзян. — От неё веет бедой.
Но Шэнь Мяо, повертев красную нить в руках, нашла её весьма изящной. Вдруг почувствовав к ней странную привязанность, она повязала её на запястье и с улыбкой произнесла:
— Раз он сказал, что это кармическая связь, значит, наша встреча тоже не случайна. Пусть будет. Если это пустышка — вреда не принесёт, а если в ней и правда есть сила — тем лучше, не так ли?
Раз Шэнь Мяо всё решила, служанки больше не проронили ни слова. Мо Цин отдал приказ, и кортеж снова двинулся в путь.
Вдали закружился песчаный вихрь, скрывая всё вокруг, и странный старик словно растворился в воздухе, не оставив и следа на пустой дороге.
Но возвращение в Минци вовсе не принесло «светлых дней», о которых говорила Шуан Цзян.
Всё в этом мире меняется каждое мгновение: меняется власть, меняются людские сердца.
Быть Императрицей — значило иметь лишь титул, за которым ничего не стояло. Иногда Шэнь Мяо казалось, что жизнь во дворце немногим лучше тех унижений, что она терпела в Цинь. Там враги наносили удары открыто, а здесь, в Минци, они действовали исподтишка. Она проглатывала яд обид, не в силах сказать ни слова, лишь давая повод для чужих насмешек.
Шэнь Мяо сидела во дворце Куньнин. Взгляд её, устремлённый на слегка увядшую траву «алых рукавов», стоявшую на столе, был тусклым и апатичным.
Эту траву прислал Мо Цин. Он сказал, что это редкое целебное растение, вдобавок весьма красивое: его листья трепетали на ветру, словно длинные рукава женского платья, отчего оно и получило своё название. Но в последнее время трава начала чахнуть, а у Шэнь Мяо не было ни сил, ни желания за ней ухаживать.
Прошло уже несколько лет с тех пор, как она вернулась в Минци. И эти годы назвать счастливыми было нельзя.
В Задних покоях появилась госпожа Мэй. Нежная, ослепительно умная, мягкая и обольстительная — она была словно дурманная загадка. Стоило взгляду упасть на неё, и отвести его было уже невозможно.
В самом начале сердце Шэнь Мяо всё ещё рвалось на части. Мужчина, которого она любила до беспамятства, смотрел на другую женщину с такой неподдельной нежностью… Когда-то она думала, что он холоден ко всем без исключения. Позже она поняла: он умел любить, просто объектом этой любви была не она.
Когда дни, полные боли, слились в годы, она оледенела. Раны и отчаяние переплавились в глухую ненависть и ядовитую горечь. И причиной тому был Фу Шэн.
Сын наложницы, Фу Шэн, забирал львиную долю отцовской любви. А её сын, Фу Мин, законный наследный принц, добродетельный, талантливый и упорный, в итоге оказался на положении отвергнутого бастарда. Фу Сюйи мог рука об руку учить Фу Шэна каллиграфии и искусству управления государством, но скупился подарить Фу Мину хотя бы один тёплый взгляд.
Если кто-то осмеливался спросить, Фу Сюйи отчеканивал: «Фу Мин — наследный принц. Он обязан быть твёрдым и рассудительным. Что это за нелепость — целыми днями путаться под ногами у отца-императора?»
Но каждый раз, ловя полный разочарования взгляд сына, Шэнь Мяо чувствовала, как её сердце полосуют зазубренным клинком.
Военный клан Шэнь тоже переживал не лучшие времена. Болезнь матушки Лу Сюэянь усугублялась. Шэнь Цю увяз в грязных и мутных сплетнях, связанных с Цзин Чучу. Слава полководческого дома катилась в пропасть, а отец, Шэнь Синь, постарел на десяток лет.
Фу Сюйи методично и безжалостно давил клан Шэнь. Шэнь Мяо чувствовала это кожей, но как женщина, запертая в Задних покоях, могла ясно видеть расстановку сил при дворе? Единственным источником оставался Пэй Лан. Но Пэй Лан служил Фу Сюйи. И хотя их отношения с Шэнь Мяо были доверительными, его преданность Императору всегда стояла на первом месте.
Слепая преданность Шэнь Мяо мужу давно вымерзла до дна, пока она годами с ледяным спокойствием наблюдала за его воркованием с госпожой Мэй. Но положение обязывало: она должна была мёртвой хваткой держаться за трон Императрицы, чтобы вырвать хоть какой-то шанс на выживание для Фу Мина и Ваньюй.
А недавно от гуннов пришли вести. Госпожа Мэй нашептывала Фу Сюйи ядовитую идею — отправить Ваньюй к дикарям для заключения союза.
Этого Шэнь Мяо стерпеть не могла.
Но методы госпожи Мэй становились всё изощрённее. Фаворитизм Фу Сюйи к Фу Шэну был очевиден всем. Клан Шэнь слабел с каждым днём. Число тех, кто переметнулся на сторону госпожи Мэй, росло как снежный ком. Когда человек падает в колодец, каждый норовит бросить сверху камень — придворные шакалы с радостью топтали проигравших. Вдобавок брат госпожи Мэй, Ли Кэ, недавно безупречно выполнил для Императора пару важных поручений. Вода поднялась — поднялся и корабль: власть госпожи Мэй в Задних покоях взлетела до небес.
Шэнь Мяо знала, о чём шушукаются чиновники: они выжидали, когда Император низложит наследного принца и сбросит Императрицу.
Но Фу Сюйи всё ещё заботился о своём лице. Она — законная супруга, прошедшая с ним весь путь. Перешагнуть через неё госпоже Мэй будет не так-то просто.
Бесконечные интриги, скрытые удары, круговерть лжи… Её сердце было измотано до предела. Если бы не дети, она бы с радостью предала этот проклятый дворец огню, выжгла бы его дотла вместе со всеми обитателями, чтобы в Поднебесной наконец воцарился покой.
В покои вошла Бай Лу и тихо произнесла:
— Ваше Величество, наряд для дворцового банкета готов. Пора делать причёску.
Шэнь Мяо коротко кивнула.
Шуан Цзян умерла год назад. Руки у госпожи Мэй были длинные и безжалостные — она не пощадила даже личную служанку Императрицы. В итоге рядом с Шэнь Мяо осталась лишь Бай Лу.
Сегодня вечером в Минци давали дворцовый банкет. Приближался Новый год, Фу Сюйи одаривал чиновников. Но главным поводом были проводы на войну юного хоу из резиденции Линьань, Се Цзинсина. Линьань-хоу Се Дин пал смертью храбрых на северных рубежах, и теперь его сын снова отправлялся в пекло битвы. Время для похода было выбрано скверное, от этого назначения веяло неприкрытой трагедией. И всё же Се Цзинсин принял воинский приказ.
Шэнь Мяо и Се Цзинсин почти не пересекались, их связывало лишь тонкое политическое равновесие между кланами Шэнь и Се. После смерти Се Дина юный хоу остался один, на своих плечах удерживая своды резиденции Линьань. Это не могло не вызывать горького вздоха. Когда-то говорили: «Юг за Се, Север за Шэнь». А теперь клан Шэнь угасал на глазах, клан Се катился к закату. Воистину, когда умирает заяц, лиса плачет от тоски.
Но у Се Цзинсина был свой путь крови, а разве её собственная дорога была легче?
— Расчёсывай, — бросила она.
Музыка шелковых струн и бамбуковых флейт дурманила разум. Банкет выдался исключительно пышным.
Фу Сюйи давно не был в таком приподнятом настроении. Его обычно холодное и жёсткое лицо смягчилось, на губах играла довольная улыбка. Шэнь Мяо с ледяным равнодушием смотрела, как Фу Шэн подносит ему чашу с вином. Идиллия отца и сына вызывала лишь холод в её венах.
Фу Мин сидел в стороне, выпрямив спину, рядом так же безупречно держалась Ваньюй. Сановники то и дело нахваливали наследного принца и принцессу: такие юные, а уже такие благоразумные, ведут себя как маленькие взрослые. Такую благородную выправку дано воспитать не каждому! Это были лишь льстивые речи, но доля правды в них была. Только никто из этих лицемеров не задумывался: если бы ребёнку позволяли беззаботно ластиться к отцу, разве выбрал бы он стать «благоразумным»? Благоразумие — это броня, которую заставляют надеть от безысходности.
Ваньюй и Фу Мин тоже когда-то тянулись к отцу. Но дети чувствуют ложь и холод острее взрослых. Наткнувшись на ледяную стену равнодушия Фу Сюйи, они постепенно замкнулись в почтительной вежливости.
Шэнь Мяо сидела подле Фу Сюйи, но видела, как он то и дело обменивается многозначительными взглядами с госпожой Мэй. Та сладко улыбалась, источая приторную страсть, а Император отвечал ей снисходительной улыбкой.
«Они и впрямь счастливы», — подумала Шэнь Мяо.
Но что насчёт главного героя сегодняшнего торжества?
Она невольно перевела взгляд на мужчину, сидевшего по левую руку от Императора.
Юный хоу был дьявольски, безупречно красив. Он сидел небрежно, вполоборота, излучая дерзкую, ленивую грацию. Тёмно-пурпурный парчовый халат был слегка просторен, но не мог скрыть его хищной, бьющей через край энергии. На губах играла лёгкая усмешка. Он медленно цедил вино, словно вся эта шумная, пестрая толпа не имела к нему ни малейшего отношения. В этом празднике жизни он был чужаком.
Шэнь Мяо мысленно усмехнулась. В этот миг ей показалось, что юный хоу Линьань чем-то похож на неё саму. Вокруг бушует веселье, а внутри — лишь холодный пепел. Се Цзинсин отправлялся на кровавую бойню, где смерть дышала в затылок, а она сама брела во тьме, не зная, каким будет её собственный конец.
Враги со всех сторон, кинжалы в спину — они оба висели на волоске.
Она тоже взяла чашу, налила себе вина и начала пить. Глоток за глотком, с ледяной сдержанностью.
В конце концов, она — Императрица. Ей предписано быть образцом добродетели и достоинства. Она не имеет права пить так же томно и соблазнительно, как любимая наложница, дурманя мужские умы.
Когда банкет подошёл к концу и гости начали расходиться, Шэнь Мяо всё ещё сидела на своём месте. До её слуха долетел воркующий голос госпожи Мэй:
— Ваше Величество, этой ночью я приготовила для вас прекрасное вино. Составьте мне компанию, посмотрим на фейерверки… А Шэн-эр говорил, что жаждет сразиться с вами в шахматы.
Фу Сюйи расхохотался и ласково щёлкнул госпожу Мэй по носу:
— Эта его жажда победы — вся в тебя!
Шэнь Мяо проглотила слова: «Ваш сын и Ваньюй тоже хотели бы провести этот праздник с Вами».
Обернувшись, она увидела в глазах детей такую печаль, что сердце её пронзила острая боль. Но она сдержалась, лишь напустив на лицо маску невозмутимости.
В эту новогоднюю ночь уснуть было невозможно.
Уложив детей, она заметила, что и Фу Мин, и Ваньюй не проявили к празднику никакого интереса. Из-за стен дворца доносились звуки фейерверков — ночь была глубока, и из дворца госпожи Мэй вид на них открывался, несомненно, лучший. Можно было представить, какая прекрасная картина разворачивается там для этой троицы.
Шэнь Мяо накинула халат, велела Бай Лу принести кувшин вина и чашу, и отправилась в сад.
Из дальнего угла сада можно было разглядеть лишь малую часть салюта, но даже этот кусочек сиял так ярко, что освещал полнеба. Нетрудно было догадаться, какое ослепительное зрелище открывалось с той, другой стороны.
Она наполнила чашу. Бай Лу хотела что-то сказать, выражая тревогу, но Шэнь Мяо жестом велела ей молчать.
— Фейерверки сегодня такие красивые, — пробормотала Шэнь Мяо, и в её голосе слышалась хмельная нотка. — Когда же я смогу увидеть их целиком?
Она вдруг рассмеялась:
— Должно быть, никогда.
Только она договорила, как из-за спины послышались шаги — сапоги шуршали по свежему снегу.
Бай Лу вздрогнула:
— Кто здесь?..
Шэнь Мяо обернулась и увидела, как чья-то рука раздвинула густые ветви деревьев. Вперёд вышел высокий мужчина в пурпурном халате и тёмных сапогах. Его длинные персиковые глаза отражали ночные огни салюта — он был необычайно хорош собой.
— Наследник резиденции Линьань… хоу Се? — Шэнь Мяо прищурилась, пытаясь разглядеть его.
Мужчина, похоже, удивился. Он издал короткий звук «цзе», иронично протянув:
— Императрица Фу Сюйи, оказывается, пьяница.
Следом за ним показался охранник:
— Господин, пора уходить.
Бай Лу охватил ужас. Она не понимала, как Се Цзинсин оказался в глубине дворцового сада. Но если кто-то увидит Императрицу и придворного вместе, последствия будут катастрофическими — особенно сейчас, когда положение Шэнь Мяо во дворце и так шатко. Любой повод позволит врагам облить её грязью. Им нужно было держаться от этого «наследника резиденции Линьань» как можно дальше.
Боясь привлечь лишнее внимание в этой глуши, Бай Лу прошептала:
— Хоу, Императрица немного пьяна, я собираюсь помочь ей вернуться. Прошу вас, сделайте вид, что не видели нас.
Се Цзинсин бросил на Шэнь Мяо пренебрежительный взгляд, словно она перестала быть ему интересна, и, развернувшись, собрался уходить.
— Постой, — окликнула его Шэнь Мяо.
Бай Лу замерла, мечтая лишь о том, чтобы зажать ей рот. Но Шэнь Мяо, пьяно покачиваясь, не сводила глаз с Се Цзинсина. За пять лет в Цинь она никогда не позволяла себе напиваться, но поговорка «чаша вина снимает тысячи забот» оказалась правдой. Хмель дарил лёгкость, а лёгкость толкала на безумства, немыслимые в трезвом уме.
— Нам донесли, что ты отправляешься на северные рубежи? — спросила она.
Се Цзинсин скрестил руки на груди, с усмешкой глядя на неё:
— Чем могу служить Императрице?
Те И и Бай Лу затаили дыхание. Шэнь Мяо улыбнулась. Она взяла чашу, из которой только что пила, доверху наполнила её вином из кувшина и, поднеся к лицу Се Цзинсина, произнесла:
— Юный гений, герой на века, блистательный талант, равных которому нет в целом мире.
Се Цзинсин приподнял бровь. Бай Лу готова была провалиться сквозь землю от стыда — как можно так бесстыдно рассыпаться в комплиментах?!
— Северные рубежи — гиблое место, — Шэнь Мяо похлопала его по плечу. Она была миниатюрной, поэтому, чтобы дотянуться, ей пришлось встать на цыпочки. Она смотрела на него полупьяным, полусерьёзным взглядом: — Отец говорил, что там даже трава не растёт, местность коварна, полно ядовитых змей и насекомых, а повсюду расставлены ловушки. Твой путь полон опасностей.
— Благодарю Вас за беспокойство, Ваше Величество, — бросил Се Цзинсин.
— «Тысячелетние хроники стыдятся безымянных, а сердце моё — преданность сыну Неба», — пробормотала она, пошатываясь. Она приподняла винную чашу в сторону Се Цзинсина и осушила её одним махом.
Бай Лу и Те И застыли от ужаса: первая не ожидала, что Шэнь Мяо выпьет всё так залпом, второй — что Императрица может быть столь бесшабашной.
Шэнь Мяо вытерла губы, икнула и добавила:
— Это чаша от меня. Умоляю — вернись с победой!
Се Цзинсин не сводил с неё глаз. Кристально чистые капли вина застыли на её губах, и в мягком свете луны её лицо казалось таким утончённым, таким нежным, каким его не разглядеть было при дневном свете. Сбросив с себя оков императорского величия, она вдруг оказалась просто женщиной — изящной и удивительно прекрасной.
Он изогнул губы в дерзкой, порочной улыбке:
— Похоже, Император совсем обделил Вас своим вниманием, Ваше Величество.
Глаза Бай Лу расширились до предела — слова Се Цзинсина были вопиющей дерзостью. Но она не осмелилась силой утащить Шэнь Мяо, боясь, что любой шум привлечёт внимание охраны, и тогда их положение станет и вовсе безнадёжным.
Осушив чашу, Шэнь Мяо, пошатываясь, подхватила кувшин, доверху наполнила огромную чашу и протянула её Се Цзинсину:
— Пей и ты!
— С какой стати мне пить? — удивился Се Цзинсин.
— Мы с тобой… родственные души, — прошептала Шэнь Мяо.
— Кто это с тобой родственная душа? — рассмеялся Се Цзинсин. Но Шэнь Мяо уже настойчиво подносила чашу к его губам.
Бай Лу едва не упала в обморок — сцена выглядела донельзя двусмысленно. Те И тоже стоял как вкопанный, но раз хозяин молчал, он не смел вмешаться.
Се Цзинсин, не ожидавший такой прыти, принял чашу, но, когда он отстранил Шэнь Мяо, часть вина пролилась ему на одежду. Шэнь Мяо была довольна, она искренне улыбнулась.
— Теперь нас связывает эта чаша вина. Вернёшься с победой — приходи, будем вместе смотреть фейерверки.
Се Цзинсин подумал, что сегодняшний вечер — сущий абсурд. Оказывается, пьяная женщина теряет всякий рассудок, и даже всегда строгая и благовоспитанная Императрица превращается в совершенно другого человека.
— Ищите для этого Императора, Ваше Величество, — он принялся отряхивать халат.
Шэнь Мяо помрачнела:
— Я никогда в жизни не смотрела на фейерверки вместе с ним.
Се Цзинсин уставился на женщину перед собой. Она склонила голову, уголки её губ были приподняты, но в глазах застыла такая горечь, что его сердце неожиданно дрогнуло.
— Хорошо, хорошо. Я обещаю, — сдался он.
Глаза Шэнь Мяо засияли:
— Договорились?
Се Цзинсин кивнул.
Шэнь Мяо задумалась и покачала головой:
— Слова — лишь ветер. Нужен залог. — Она потянулась к своим волосам, пытаясь снять заколки.
Бай Лу охватило отчаяние: если вещь Императрицы окажется у Се Цзинсина, это будет расценено как связь, караемая смертью. Боясь, что Шэнь Мяо отдаст ему платок или шпильку, Бай Лу в отчаянии указала на запястье Шэнь Мяо:
— Ваше Величество, та красная нить — отличный залог!
Шэнь Мяо перевела взгляд на своё запястье, быстро развязала узел и, схватив руку Се Цзинсина, старательно повязала нить ему.
Се Цзинсин смотрел на её подрагивающие ресницы, на влажный блеск её глаз, словно подёрнутых зимней изморозью, и чувствовал, как внутри у него разливается странный, зудящий жар.
Закончив, Шэнь Мяо улыбнулась:
— Это мой залог. Вернёшься с победой — считай это знаком.
— Благодарю за милость, Ваше Величество, — Се Цзинсин усмехнулся. — Жаль, что у меня нет залога для Вас. Как насчёт того, чтобы подарить Вам одно желание?
— Желание? — переспросила Шэнь Мяо.
— Когда вернусь с победой, я исполню одно Ваше желание. Чего бы Вы ни пожелали — я приложу все силы, чтобы это осуществить.
— Идёт! — выпалила она.
— Идёт.
В этот миг небо взорвалось новым залпом ярчайших фейерверков. Двое замерли, глядя вверх, и в их молчании чувствовалась странная, пугающая гармония.
Бай Лу не могла произнести ни слова.
Огни гасли в мгновение ока, но то, что случилось этой ночью, оставило неизгладимый след.
Когда Шэнь Мяо открыла глаза, голова её гудела, словно от ударов молота. Растирая виски, она поднялась и подошла к столу:
— Неужели я проспала так долго?
Бай Лу подала ей горячий суп:
— Вчера Ваше Величество перебрали с вином, выпейте, чтобы прояснить голову.
— Перебрала? — Шэнь Мяо замерла. — На банкете я почти не пила.
Бай Лу отвела взгляд:
— Должно быть, то вино было слишком крепким.
Шэнь Мяо кивнула и вздохнула:
— Моя дурная привычка забывать всё на свете после пары чашек никак не проходит с годами. Впрочем, я и не пила допьяна уже очень давно.
Она взглянула на своё запястье, пустое и обнажённое, и нахмурилась:
— А где красная нить?
Бай Лу тихо пробормотала:
— Должно быть… потерялась.
Шэнь Мяо вздохнула:
— Видимо, не судьба была ей остаться.
Солнце палило нещадно. У городских ворот выстроился отряд, готовый к выступлению.
Юный предводитель, облачённый в военный доспех, держался уверенно и величаво. На его губах играла ленивая, небрежная улыбка, но взгляд был столь ледяным и острым, что никто не смел встретиться с ним глазами.
— Господин, всё готово, — доложил Те И.
Се Цзинсин оглянулся. Стоило им пересечь эти ворота, как жизненные пути резко разойдутся, и всё, что было «до», останется позади, разорванное в клочья, без права на возвращение.
В конце концов, уходить — значит уходить.
— Здесь больше нет ничего, к чему стоило бы привязаться, — произнёс мужчина в белом, лениво обмахиваясь веером. — И к тебе это место больше не имеет никакого отношения.
— Глядишь, кто-то только и мечтает, чтобы Третий брат не вернулся живым, — усмехнулся молодой человек в халате цвета сосновой хвои, глядя вперёд. — Но как бы то ни было, мы наконец-то возвращаемся домой.
— Не факт, — коротко отозвался Се Цзинсин.
Оба спутника перевели взгляды на мужчину в пурпурном одеянии.
Се Цзинсин опустил голову. Его взгляд был прикован к собственному запястью, где красовалась красная нить. Концы её были связаны аккуратным, тщательным узлом — казалось, он был настолько крепким, что ни за что на свете не развяжется.
— Разве это не женская безделушка? — удивился Цзи Юйшу. — Зачем ты её носишь?
— Выпил чашу прощального вина, задолжал желание, — небрежно ответил Се Цзинсин. — Вернусь — исполню.
Он отвёл взгляд и взмахнул хлыстом:
— Выступаем!
Путь начат.
Добавить комментарий