Шэнь Мяо приснился долгий-долгий сон.
Он казался бесконечным, длиннее целой жизни. Словно бесплотный дух, она смотрела со стороны, как из лепечущего младенца превращается в резвую малышку, из малышки — в стройную юную деву, затем в молодую женщину, потом в недосягаемую владычицу Шести дворцов, и наконец — в свергнутую Императрицу, запертую в Холодном дворце, прежде чем обратиться горсткой пепла в ревущем пламени.
Она видела, как влюбляется в Фу Сюйи, как умоляет Шэнь Синя выдать её за него замуж. Во сне она стояла рядом с самой собой, отчаянно пытаясь остановить это безумие, но всё было тщетно. Никто не слышал её криков. Ей оставалось лишь беспомощно смотреть, как трагедия разворачивается вновь.
Только взглянув на свои прошлые поступки со стороны, Шэнь Мяо в полной мере осознала, насколько была слепа и глупа. Но страшнее всего было заново переживать ту разрывающую душу боль. Её юность оборвалась в день свадьбы с Фу Сюйи. Те беззаботные дни, пусть даже её называли тупоголовой и наивной девчонкой, были свободными и счастливыми. Но, став супругой Дин-вана, она оказалась втянута в безжалостную мясорубку интриг.
И даже её дети не смогли спастись от её жерновов.
Близкие люди уходили один за другим, старшая ветвь клана Шэнь неуклонно угасала. Их былое величие уподобилось цветку, распустившемуся во всём великолепии весной: миновала весна, пролетело лето, и с первыми порывами осеннего ветра лепестки осыпались, оставляя после себя лишь могильный холод и пустоту.
Но в этой беспросветной, лишённой малейшего луча света жизни были вещи, которые она упустила из виду. Они напоминали звёзды в глухой ночи, скрытые за тучами чужих заговоров и казавшиеся нереальными. Но стоило их разглядеть, как они сияли всё так же ярко. Они были подобны искре от фейерверка, случайно залетевшей в пустой двор — крошечный, но ослепительный отблеск, вдохнувший цвет и тепло в безжизненную тьму.
Она увидела Се Цзинсина.
Не того дерзкого юношу, не павшего на поле боя героя. Он был горд и надменен, так же безудержно дерзок, каким она знала его во второй жизни. Верхом на рослом коне, с длинным луком в руке, с усмешкой на губах он сровнял с землёй целую империю. При свете ясной луны он выпил поднесённую ею чашу прощального вина, а в день падения столицы, под чёрными тучами, исполнил её заветное желание, ради которого она не пожалела бы и сотни жизней.
Они посмотрели фейерверки при свете дня — и тем самым выполнили обещание, данное в ту новогоднюю ночь. Казалось бы, их связывало лишь случайное знакомство, но он стал самым важным, самым незаменимым человеком в её жизни.
Ради неё он исполнил её волю. Благодаря ему она обрела перерождение.
Вот только их связь в той жизни оказалась слишком короткой. Такая прекрасная, вселяющая надежду нить была оборвана жестокой насмешкой судьбы. Это было слишком горько — и потому Небеса даровали ей этот шанс, чтобы их оборванная связь могла сплестись вновь.
Все невысказанные вопросы потеряли смысл. В этот миг всё развеялось как дым — и тревоги, и ответы. Кармическое семя прошлого принесло свои плоды в будущем.
Шэнь Мяо медленно открыла глаза.
Её взгляд упёрся в полог цвета ясного неба после дождя. В углу висел изящный ароматический мешочек, призванный перебить едкий запах отваров. Смешиваясь, аромат благовоний и трав создавал странный, терпкий запах.
Шэнь Мяо перевела взгляд.
Молодой мужчина спал, приникнув к изголовью кровати, его рука крепко сжимала её пальцы. Глаза его были закрыты, на подбородке пробивалась тёмная щетина. Пусть и едва заметная, она лишала его привычного лоска безупречного аристократа. Его ладонь — с длинными пальцами и чётко очерченными костяшками — была тёплой и полностью укрывала её руку.
Стоило Шэнь Мяо лишь слегка пошевелиться, как Се Цзинсин мгновенно проснулся.
Увидев её открытые глаза, он на мгновение замер, словно не веря себе. Помедлив секунду, он хрипло бросил:
— Очнулась.
Шэнь Мяо кивнула.
— Болит где-нибудь? — требовательно спросил Се Цзинсин. — Позвать Гао Яна?
Обычно он держался с ленивым превосходством, словно ничто в мире не могло его задеть, но сейчас в его голосе и взгляде сквозила редкая, неприкрытая тревога.
Шэнь Мяо тихо ответила:
— Не нужно. Я в порядке. — И добавила: — Как господин Пэй?
Лицо Се Цзинсина мгновенно потемнело.
Заметив эту перемену, Шэнь Мяо на миг растерялась, но тут же всё поняла. Как ей было объяснить это? Был ли Пэй Лан мерзавцем? Безусловно. В прошлой жизни он взял каплю крови с её пальца для госпожи Мэй. И пусть неизвестно, сработало ли то проклятое «изменение судьбы», но он добровольно стал пособником зла. А его совет Фу Сюйи «вырвать с корнем» напрямую привёл к гибели Фу Мина.
Чувства Шэнь Мяо к Пэй Лану были невыносимо запутанными. Она могла бы плюнуть на то, что касалось её самой, но она никогда не простит ему смерть Фу Мина. И всё же, в самом конце, Пэй Лан пожертвовал своей жизнью, чтобы вымолить для неё шанс начать всё заново.
Сложно описать это состояние. Человек не способен испытывать к другому лишь чистую благодарность или чистую ненависть. Единственное, что остаётся — провести между собой черту. Шэнь Мяо не желала больше быть связанной с Пэй Ланом долгами. Счета прошлой жизни закрыты. В этой жизни она не хотела ни быть должной ему, ни делать его должником. Она чётко помнила: когда убийца с лицом ребёнка бросился на неё, именно Пэй Лан принял самый страшный удар на себя. Если он умрёт из-за неё, кармический узел этих двух жизней не разрубить уже никогда.
Но, видя мрачное, как грозовая туча, лицо Се Цзинсина, Шэнь Мяо понимала: он всё истолковал превратно. Когда Се Цзинсин злился из-за ревности, он почему-то напоминал ей дерзкого волчонка, которого её дед Ло Суй держал на тренировочном поле армии Ло.
Она поспешила «погладить волчонка по шёрстке»:
— Он спас мне жизнь. Как ни крути, он мой спаситель. Мы с ним не в тех отношениях, чтобы я могла с лёгкостью принять такую жертву, так что этот долг нельзя просто так повесить на себя.
Лицо Се Цзинсина немного смягчилось. Он отрезал:
— Гао Ян осмотрел его. Прошлой ночью он приходил в себя. Живучий оказался. — Се Цзинсин бросил на неё острый взгляд. — А вот ты всё не просыпалась. Ещё бы немного, и я снёс бы голову этому даосу.
— Даосу? — опешила Шэнь Мяо. — Ты про даоса Чи Яня?
— Какой ещё даос, — презрительно хмыкнул Се Цзинсин. — Обычный уличный шарлатан, падкий до чужого серебра.
Этот так называемый «даос Чи Янь» покинул резиденцию вана Жуй сегодня на рассвете. На прощание он прихватил из зала великолепную старинную фарфоровую вазу, заявив, что это его «плата за труды». Се Цзинсин искренне не понимал, что это за просветлённый мудрец такой, который целыми днями только и думает, как бы набить карманы.
Услышав о том, что даос утащил вазу, Шэнь Мяо нахмурилась. Тот долгий сон расставил всё по своим местам. И пусть нельзя было с уверенностью сказать, реально ли это, но Шэнь Мяо нутром чуяла: всё, что она увидела, было полной, неискажённой историей её прошлой жизни.
Того даоса она действительно встретила на пыльном тракте по пути из Цинь в Минци. Тогда она приняла его за беженца, спасающегося от засухи и нацепившего лохмотья даоса, чтобы выпросить глоток воды. Но она была дочерью полководца Шэнь Синя, и в её сердце ещё оставалось милосердие — она не поскупилась на чашу воды. Кто же знал, что этот единственный жест запустит механизм, сплётший судьбы стольких людей в такой тугой и кровавый узел.
Если бы в прошлой жизни она действительно прислушалась к словам того даоса и не отправилась в путь до Динцзина, возможно, тех страшных событий и не случилось бы. Но если бы ей довелось прожить всё заново, даже зная, что это дорога в один конец — путь к Жёлтым Источникам, — она бы всё равно не нашла иного выбора. Ведь в глубине дворца ждали её дети.
Однако тот старик всё же выполнил своё предназначение, замкнув круг их связи.
Шэнь Мяо помнила всё до мельчайших деталей.
В том сне её тело, объятое пламенем, которое разжёг Фу Сюйи, превратилось в пепел. Ничего не осталось. Но её гнев был столь силён, что не мог рассеяться. Госпожа Мэй приказала провести обряды, но Шэнь Мяо не стала «злым духом», однако и переродиться не могла. Её душа была заперта в дворцовых стенах, она бродила по ним день за днём, слабея всё сильнее.
Все её земные вещи сгорели в том пожаре. Если бы не красная нить на запястье Се Цзинсина, её душа давно бы растворилась в пустоте.
Та нить даровала ей защиту от невыносимых страданий. В те дни, когда ей не было пути в иную жизнь, блуждающая душа Шэнь Мяо находила приют в красной нити на руке Се Цзинсина, проживая дни в каком-то полузабытьи.
До того самого дня, когда город пал.
Она видела, как Фу Шэн погиб от рук своих же. Она видела госпожу Мэй и Фу Сюйи, связанных по рукам и ногам на крепостной стене, видела, как их пронзают тысячи стрел. Она видела, как дворцовые залы, которые она ненавидела всю свою жизнь, охватывает пламя, превращая их в пыль и пепел. В тот миг её заветное желание было исполнено, и душа, наконец, обрела покой.
Красная нить оборвалась. Она смогла отпустить прошлое. И тогда время повернуло вспять. Пэй Лан ценой своей жизни подарил ей возможность начать всё заново.
Се Цзинсин, заметив, что Шэнь Мяо замолчала, нахмурился:
— О чём ты задумалась?
Шэнь Мяо очнулась, посмотрела на него и ничего не ответила.
Её переполняло волнение. Она думала о том, что в прошлой жизни у них с Се Цзинсином не было почти ничего общего, так почему же в этой они оказались связаны так крепко, что не развязать? Оказывается, всё началось ещё тогда. Когда-то Се Цзинсин был должен ей исполнение желания — тогда это казалось лишь шуткой, но он сдержал обещание, собственноручно расправившись с Фу Сюйи и отомстив за неё.
Она тихо спросила:
— Се Цзинсин, есть ли у тебя какое-то желание?
Се Цзинсин искоса взглянул на неё:
— Что такое? Хочешь исполнить его для меня?
— Я могу подарить тебе желание, — серьёзно ответила она. — Что бы это ни было, если я смогу это сделать, я приложу все силы.
Её голос звучал так торжественно, что Се Цзинсин невольно удивлённо приподнял бровь. Через мгновение он улыбнулся своей фирменной полуулыбкой, подался вперёд и прошептал ей на ухо:
— Моё желание… ты точно сможешь исполнить.
— Какое? — спросила Шэнь Мяо.
— Роди мне ребёнка, — бросил он с вызывающей небрежностью.
Шэнь Мяо пристально смотрела на него. Се Цзинсин почесал нос и уже хотел что-то добавить, но Шэнь Мяо вдруг ответила:
— Хорошо.
Се Цзинсин замер.
Шэнь Мяо смотрела на него, и в уголках её губ играла едва заметная улыбка. Но не та, привычная — сдержанная и вежливая, — а идущая из самой глубины души, полная искренней радости. В ней даже промелькнула нежность.
Се Цзинсин инстинктивно протянул руку, чтобы коснуться её лба:
— Ты явно ещё не оправилась от болезни.
Шэнь Мяо убрала его руку и сказала:
— Се Цзинсин, в тот день, когда я была при смерти… ты ведь сильно испугался, да?
Се Цзинсин отдёрнул руку. Видя её спокойствие, он почувствовал, как гора упала с его плеч, и решил подыграть:
— А как ты думала? Я думал, что… — он не договорил. Даже сейчас, вспоминая ту сцену — Шэнь Мяо в луже крови, её безжизненное лицо, — его бросало в дрожь. Его сердце словно сдавило тисками. Такого страха он не испытывал даже в самых кровавых битвах на севере, когда оставался один, раненый, и не знал, доживёт ли до рассвета.
У него тоже были свои страхи, люди, которых он боялся потерять, и свои уязвимые места. И всё это воплощалось в одном человеке, сидевшем сейчас перед ним.
— Позволь мне загладить свою вину, — сказала Шэнь Мяо. — Твой день рождения ведь уже прошёл? Давай сегодня отметим его, как положено?
Се Цзинсин посмотрел на неё с недоумением:
— Благодарю, но не стоит. Тебе нужно беречь силы.
— Это всего лишь пустяковая рана, — отрезала Шэнь Мяо. — Идём наружу.
Сегодня, очнувшись, Шэнь Мяо вела себя крайне странно. Во-первых, она никогда не была любительницей пустых развлечений, во-вторых, стала подозрительно ласковой. Раньше она всегда держалась с холодным достоинством — неясно, зачем она так упорно выстраивала вокруг себя эту невидимую стену, но Шэнь Мяо была женщиной невероятной гордости. Именно поэтому их холодная война с Се Цзинсином затянулась так надолго. Такое проявление инициативы, граничащее с заискиванием, крайне удивило Се Цзинсина.
Он прищурился и спросил:
— Ты что, втайне от меня натворила что-то предосудительное?
— Да, — серьёзно кивнула Шэнь Мяо.
— Это связано с Пэй Ланом? — лицо Се Цзинсина тут же похолодело.
Шэнь Мяо глубоко вздохнула. Она поняла, что потакать его привычке раздувать из мухи слона — дело гиблое. Она вернула себе привычное выражение лица и спросила:
— Пойдёшь или нет?
Пока она демонстрировала эту непроницаемую переменчивость настроения, не успел Се Цзинсин открыть рот, как за спиной раздался голос:
— Идите, идите.
В комнату вошёл Гао Ян. Окинув Шэнь Мяо взглядом, он сказал:
— Слышал, ты проснулась, решил заглянуть. Рана пустяковая, только кожа пострадала, до глубины не дошло, так что беспокоиться не о чем.
Затем он повернулся к Се Цзинсину:
— А тебе не помешает размяться. Столько дней просидел в четырёх стенах, даже солнца не видел. Погода отличная, главное — не возвращайтесь слишком поздно.
С этими словами он подхватил свой медицинский ящик и вышел.
Се Цзинсин и Шэнь Мяо остались лицом к лицу в тишине. Спустя мгновение Се Цзинсин усмехнулся:
— И чем ты хочешь заняться?
— С тех пор как мы приехали в Лунъе, я ни разу не была на прогулке, — ответила Шэнь Мяо. — Я здесь совсем не ориентируюсь. Прогуляйся со мной, расскажи что-нибудь об этом месте.
Вдруг она что-то вспомнила:
— Да, кстати. В тот день, в беседке у павильона Бисяо, я попросила Ба Цзяо купить много фейерверков. Думаю, они всё ещё там. Захвати их с собой.
— Фейерверки среди бела дня? — Се Цзинсин уставился на неё. — У тебя от удара совсем мозги набекрень пошли?
— А ты хоть раз видел фейерверки при дневном свете? — парировала Шэнь Мяо.
— Только дурак мог их видеть, — отрезал Се Цзинсин.
— А я видела, — ответила Шэнь Мяо.
Се Цзинсин с сомнением уставился на неё.
— Фейерверки прекрасны ночью, но днём они ничуть не хуже. Если ты не видел — я покажу, — Шэнь Мяо слегка улыбнулась и попыталась встать с кровати. Но за эти дни постельного режима ноги отвыкли от нагрузки и затекли, и при попытке встать её пронзила такая острая боль, что она невольно охнула.
Се Цзинсин, увидев это, с насмешливой улыбкой поднялся. Сложив руки на груди, он наблюдал за ней, словно предвкушая отличное шоу:
— Помочь тебе?
— Ты поможешь? — по выражению его лица Шэнь Мяо поняла, что ничего доброго от него ждать не стоит.
Се Цзинсин склонился к ней, делая вид, что хочет расслышать каждое слово её мольбы:
— Попроси меня, и я помогу.
Шэнь Мяо подумала о том, насколько непредсказуем характер Се Цзинсина. Он мог быть властным и подавляющим, проявляя коварство и расчётливость, недоступные большинству взрослых, но сейчас он походил на шкодливого мальчишку, которому доставляет огромное удовольствие дразнить других.
Она уставилась на его красивый, мужественный профиль, и вдруг, поддавшись внезапному порыву, чмокнула его в щёку.
Се Цзинсин застыл. Шэнь Мяо тут же отвела взгляд, уставившись на ароматический мешочек у изголовья.
— Шэнь Мяо, — нахмурившись, сказал Се Цзинсин. — Ты больна куда тяжелее, чем я думал. Нужно позвать Гао Яна.
Он сделал вид, что собирается уйти, но Шэнь Мяо в испуге окликнула его:
— Се Цзинсин!
Он замер, обернулся, и на его лице сияла издевательская ухмылка. Шэнь Мяо поняла, что попалась в ловушку, и горько пожалела о своей импульсивности. Но Се Цзинсин вдруг расхохотался, резко шагнул вперёд и подхватил её на руки. Шэнь Мяо рефлекторно вцепилась ему в шею.
Так, на руках, он вынес её из спальни. Слуги в резиденции вана Жуй, увидев эту картину, тут же начали переглядываться. Шэнь Мяо ни в прошлой, ни в нынешней жизни не позволяла себе такой дерзости с мужчиной. Ни в резиденции Дин-вана, ни в гареме она никогда не забывала о статусе Императрицы. Даже госпожа Мэй, кажется, не была на руках у Фу Сюйи на глазах у стольких людей. Если бы такое произошло с ней, слухи о «распутном Императоре» и «роковой красавице» были бы обеспечены навсегда.
Неужели она в прошлой жизни была Императрицей, полной достоинства, чтобы в этой носить клеймо «роковой красавицы»? Се Цзинсин был похож на Императора-тирана, не иначе. Шэнь Мяо, предаваясь этим мыслям, скользнула взглядом по прикрывающим рты слугам. В сердцах она ущипнула Се Цзинсина:
— Что ты творишь? Быстро опусти меня!
— Хм, застеснялась? — Се Цзинсин приподнял бровь, и тон его был настолько язвительным, что хотелось врезать ему как следует. — Только что ведь не я просил оскорбить мою чистоту среди бела дня…
Дошло даже до слов об «оскорблении чистоты». Шэнь Мяо пришлось приложить все усилия, чтобы обуздать своё негодование.
Навстречу им шла Лу Тань. Видимо, она тоже не ожидала увидеть такую картину. Какой бы бойкой она ни была в обычной жизни, всё же оставалась девушкой, поэтому мгновенно смутилась. Шэнь Мяо попросила Се Цзинсина опустить её, а Лу Тань, не зная, куда деть глаза, пробормотала:
— Тяжело тебе пришлось в эти дни.
— Да нет, вовсе не тяжело, — замахала руками Лу Тань, косясь на Се Цзинсина с лёгким страхом. В своё время, желая заступиться за Шэнь Мяо, она наговорила ему дерзостей, о чём позже горько жалела. Человек он высокопоставленный, принц Великого Лян — если бы он из-за неё начал преследовать Шэнь Мяо, она бы себе этого не простила. Но сейчас, видя такую близость между ними, она почувствовала облегчение: похоже, они не ссорятся.
— О, кстати! — Лу Тань вдруг что-то вспомнила, вытащила из рукава предмет и вложила в руку Шэнь Мяо. — Это даос Чи Янь перед уходом просил передать. Сказал, это подарок на прощание.
Это была маленькая деревянная шкатулка, на которой было вырезано нечто, напоминающее курицу и змею.
— И чего ради рисовать курицу и змею? — спросила Лу Тань.
Шэнь Мяо: «…» Она вздохнула:
— Это дракон и феникс.
Мастерство резьбы даоса Чи Яня не выдерживало никакой критики. Если бы Шэнь Мяо не знала заранее, в жизни бы не догадалась. Лу Тань поперхнулась, а Шэнь Мяо открыла шкатулку и достала две красные верёвочки.
— И это… — протянула Лу Тань. — Просто две верёвки? Ну и в чём тут особенность? А ещё напустил таинственности, я-то думала, там что-то ценное. Лучше бы лекарственную траву подарил, скряга! Имеет целую долину трав, а дарит это…
Шэнь Мяо смотрела на верёвку, и её взгляд слегка подёрнулся дымкой.
В прошлой жизни она получила от даоса такую же нить. Она хранила её годами, а позже, через множество рук, та попала к Се Цзинсину. Её мятущаяся душа обитала в этой красной нити, что связывала её прошлое с Се Цзинсином.
Внезапно эта нить показалась ей такой родной.
Она повязала одну на запястье, а вторую протянула Се Цзинсину:
— Протяни руку.
— Я не буду носить это, — отрезал он.
— Протяни руку, — повторила Шэнь Мяо.
Се Цзинсин посмотрел на неё с недоверием:
— Я вообще-то мужчина.
— Это оберег, — на ходу придумала Шэнь Мяо. — Если мы будем носить их вместе, то если с тобой случится беда — я узнаю, а если со мной — ты почувствуешь.
Лу Тань, стоявшая рядом, робко спросила:
— Неужели… это и правда работает?
Шэнь Мяо не заботило, работает это или нет. Она чувствовала, что даос Чи Янь был не так прост, и дар его должен быть ценен. Даже если это были обычные верёвки, для неё они имели глубочайший смысл, ценнее любого золота.
Се Цзинсин, ворча, больше не стал сопротивляться. Пусть с явным отвращением, но он позволил Шэнь Мяо повязать нить ему на запястье и затянуть крепкий узел.
Лу Тань чуть не скривилась. Се Цзинсин, великий и благородный принц Жуй, и эта безделушка смотрелись крайне нелепо. Она совсем не сочеталась с его роскошным облачением.
— Готово, — сказала Шэнь Мяо.
Се Цзинсин молниеносно спрятал руку, поправив рукав так, чтобы скрыть ярко-красное пятно.
— Ну, ладно, — сказала Лу Тань. — Подарок передала, а у вас, кажется, дела, не буду мешать. — Она подмигнула Шэнь Мяо и добавила: — Младшая кузина, я так рада, что у тебя всё хорошо! — и умчалась прочь.
Шэнь Мяо: «…»
— Пошли, — сказал Се Цзинсин. — Фейерверки смотреть.
Слуги резиденции вана: «…»
Цунъян прошептал Те И:
— Болеет-то госпожа, почему же хозяин ведёт себя так, словно у него с головой плохо? Белый день, какие ещё фейерверки?
Те И невозмутимо сунул ему в руки метлу:
— Иди мети.
Во дворце Вэйян императрица Сяньдэ, прислонившись к кушетке, читала книгу. Она выглядела умиротворенной, слушая доклады дворцовых служанок. В конце концов, она отложила свиток, и на её лице отразилось облегчение:
— Хорошо, что всё обошлось. В последнее время столько бед, я уж сама подумывала отправиться в храм воскурить благовония и просить о защите.
Покушение на Шэнь Мяо скрывали от посторонних, но не от императора Юнлэ и императрицы Сяньдэ. Даже Гао Ян был бессилен, а уж дворцовые лекари и подавно не могли ничего сделать. Удивительно, как много несчастий обрушилось на резиденцию вана Жуй за последнее время: сначала пострадал Се Цзинсин, едва избежав гибели, а теперь вот Шэнь Мяо. Но раз она очнулась, можно было наконец вздохнуть с облегчением.
Отложив книгу, императрица Сяньдэ потеряла всякий интерес к чтению. Она поднялась и подошла к окну. Прошлой ночью прошёл дождь, и сегодня стояла прекрасная погода — ни следа от вчерашней бури, лишь под окном сливовое дерево усыпало всю землю опавшими от ветра листьями.
Она пробормотала про себя:
— Неспокойно нынче в Лунъе.
Гряла буря. Два происшествия в такой крепости, как резиденция вана Жуй, с тех пор как Се Цзинсин вернулся в Великое Лян, были явным сигналом. То ли это было предупреждение, то ли ответный удар?
Дело в том, что император Юнлэ уже начал действовать против клана Лу.
Тао, старшая фрейлина при императрице Сяньдэ, была рядом с ней с тех пор, как та стала императрицей, и оставалась её самым верным и преданным доверенным лицом на протяжении многих лет.
Госпожа Тао доложила:
— Сегодня наложница Цзин отправилась в императорский кабинет к Его Величеству. Пришла вся в слезах, а вышла, кажется, в дурном расположении духа. Служанки из дворца Цзинхуа говорят, что, вернувшись, наложница Цзин наказала нескольких слуг и разбила множество вещей — вид у неё был крайне скверный.
Императрица Сяньдэ слабо улыбнулась:
— Клан Лу понёс убытки и теперь пытается прощупать отношение Его Величества, действуя через наложницу Цзин. Разве не госпожа Лу навещала её во дворце всего несколько дней назад?
— Кажется, терпение императора в отношении наложницы Цзин тоже истощается, — заметила госпожа Тао. — В последние дни она ведёт себя гораздо скромнее в вашем присутствии. Если Его Величество действительно решит уничтожить клан Лу, как вы поступите с наложницей Цзин?..
— Предоставим Его Величеству самому решать, — безразлично ответила императрица Сяньдэ. — Искренне ли это или притворно — я не стремлюсь разбираться в таких тонкостях. Раз уж я вошла во дворец, я понимала, на что иду. — Она взглянула на встревоженную госпожу Тао и рассмеялась: — Ты ведь не думаешь, что меня это всё ещё заботит?
Госпожа Тао промолчала.
Императрица Сяньдэ снова посмотрела в окно:
— Став императрицей, я перестала считать себя просто женщиной. Жена императора — это не просто жена, это человек, который вместе с ним несёт бремя власти над Поднебесной. Радость и горе, жизнь и смерть — всё общее. Я никогда ничего не боялась, я лишь… сожалею о том, что мне не довелось родить собственного ребёнка.
— Если бы не наложница Цзин… — прошипела госпожа Тао, и в её голосе смешались жгучая ненависть, невыразимая боль и горечь от того, что справедливость так и не восторжествовала.
— Оставь, — устало махнула рукой императрица Сяньдэ. Она улыбнулась, но в этой улыбке было лишь онемевшее отчаяние: — С наложницей Цзин или без неё — исход был бы тем же. Этого ребёнка я всё равно не смогла бы родить.
Она добавила тише:
— Посмотри на этот гарем, много ли женщин родили ему детей?
— Никто. И никто не родит. Поэтому моё сожаление — не исключение, все женщины в этом дворце разделяют его, и моё горе уже не кажется таким личным. По крайней мере, моё положение здесь незыблемо, — подытожила она.
Добавить комментарий