Сборы в дорогу начались за сутки до отъезда, но даже эти последние часы в родных стенах не прошли мирно. Своими решительными действиями Первый дом довел старую госпожу Шэнь до форменной истерики на глазах у всей усадьбы.
В тот самый день, когда полководца с женой уволокли во дворец, между Шэнь Мяо и старой каргой вспыхнула безобразная ссора. Когда Шэнь Синь, освободившись из застенков, узнал, как родная мать пыталась вышвырнуть его дочь на улицу, он закипел от первобытной ярости. Эти стервятники только и ждали шанса заклевать упавшего, и полководец отбросил последние крохи сыновней почтительности. Лу Сюэян тоже была вне себя, в том числе и от злости на собственную слепоту: как она могла столько лет делить кров с этим гнильем?
Пусть Сын Неба и вырвал у Шэнь Синя армию, он оставался Грозным полководцем. Если этот человек решил встать намертво, его бы и девятью волами не сдвинули. Лежа на смертном одре, покойный старый полководец Шэнь заклинал сыновей беречь братские узы — как же горько было бы ему сейчас видеть, как его клан раздирает сам себя на куски!
Старая госпожа Шэнь, не желая упускать ни монетки из когтей, тут же заявила права на львиную долю столичных земель и угодий Шэнь Синя. Шэнь Мяо это ничуть не заботило: те земли давно поросли бурьяном из-за бездарного управления Второго и Третьего домов, превратившись в обузу. К тому же, в диких краях Сяочуня от столичных пастбищ толку не было никакого.
Голодать Шэнь Синю не грозило — за годы побед Император не скупился на золото и шелка. Старая госпожа свято надеялась, что амбарные книги Первого дома давно сгнили или утеряны, но Шэнь Мяо, хладнокровно порывшись в сундуках, извлекла на свет божий потрепанный гроссбух. В нем черным по белому значилось: в случае отбытия полководца все его личные сбережения обязаны быть переданы в общую казну клана для сохранения их целостности.
Припертая к стенке перед лицом всей родни, старая госпожа Шэнь не смогла найти лазейку и скрипя зубами смирилась. Наблюдая за этим, Шэнь Мяо мысленно усмехнулась: пусть даже батюшка с матушкой никогда не увидят этих денег, игра стоила свеч — перекошенное от бессильной ярости лицо старой карги было дороже золота.
Удар по кошельку оказался для старой госпожи столь сокрушительным, что у нее немедля прихватило сердце. Чэнь Жоуцю, ставшая невольной зрительницей этого спектакля, внутренне выла от злости. После того как Жэнь Ваньюнь сошла с ума и была отстранена от дел, бремя ведения хозяйства рухнуло на плечи Третьей госпожи, а денег в общей казне катастрофически не хватало. Осознав, что жирный кусок из богатств Шэнь Синя проплыл мимо их носа, Чэнь Жоуцю с содроганием поняла: грядут черные дни, и старая госпожа будет срывать злость на каждом пролитом масле.
Шэнь Юэ тоже изнывала от желчи. В последнее время она только и видела, как мать рвет на себе волосы из-за нехватки серебра. Всю жизнь Шэнь Юэ растили как нежный столичный цветок, вливая в нее спесь и высокомерие, а теперь ей предстоит считать медяки? Прежде она брезговала разговорами о презренном металле, теперь же готова была грызть за него глотки. Не в силах выплеснуть ярость открыто, она решила ужалить Шэнь Мяо исподтишка, нацепив маску фальшивой тревоги:
— Ах, пятая младшая сестрица, даже не знаю, доведется ли нам свидеться вновь! Слыхала я, что в гарнизоне Сяочунь царит сущая нищета, и с обозами там беда. Как же горько будет, если наша сестрица не сможет больше лакомиться столичными яствами и кутаться в шелка. Уж постарайтесь выгрести из сундуков побольше серебра на дорожные расходы.
Яд в ее речах был неприкрытым: она в открытую издевалась над тем, что Шэнь Мяо отправляется гнить в адскую глушь. Шэнь Мяо в ответ лишь мягко рассмеялась:
— Истинно так. В столице Дин жизнь куда дороже. Впредь, лишившись щедрых императорских наград за ратные подвиги моего отца, второй старшей сестрице придется учиться кроить медяки и усмирять свои аппетиты. — Она скользнула красноречивым взглядом по нефритовому браслету на запястье Шэнь Юэ и невинно улыбнулась: — В конце концов, моего батюшки здесь больше не будет. И дарить тебе такие драгоценности больше некому.
Шэнь Юэ остолбенела. Опустив глаза на браслет, она густо залилась краской стыда. Это тоже был дар государя, пожалованный Шэнь Синю за победу. Из года в год полководец привозил возы наград, и Шэнь Юэ, пуская в ход лесть, не упускала случая выклянчить себе вещицу подороже. Кто бы мог подумать, что после ее колкости Шэнь Мяо безжалостно, на глазах у всех, ткнет ее носом в то, что она годами обирала их дом?! Это была звонкая, хлесткая пощечина.
Тем не менее, браслет был бесценен, и, помявшись секунду, Шэнь Юэ жадно прижала руку к груди, не помышляя о возврате.
Словно читая ее убогие мысли, Шэнь Мяо ласково добавила:
— Ну что ты, старшая сестрица, не стоит его снимать. Подарки не отдарки. К тому же, я сильно сомневаюсь, что в будущем у тебя еще появится возможность носить вещи подобного толка.
Эта фраза стала последней каплей. Шэнь Вань, доселе сохранявший видимость отстраненности, побагровел от оскорбления. Слова девчонки были прямым, безжалостным плевком в его сторону — она открыто заявила, что он, чиновник, не способен обеспечить дочери достойную жизнь. И крыть было нечем: до высот старшего брата ему было как до небес.
Его лицо вытянулось, он смерил Шэнь Мяо взглядом, полным ледяной ненависти, и рыкнул на жену и дочь:
— Довольно! В покои!
Он круто развернулся и ушел, даже не удостоив полководца прощальным кивком.
Раз Шэнь Синь лишился клыков и катился в ссылку, фальшивое братское почтение лопнуло как мыльный пузырь. Шэнь Вань мерил людей исключительно по их полезности, и с падением старшего брата тот перестал для него существовать.
Шэнь Гуй же, напротив, прямо-таки лопался от самодовольства. Нацепив издевательскую улыбку, он отвесил Шэнь Синю картинный поклон:
— Старший брат, с твоего высочайшего дозволения, этот ничтожный младший брат тоже откланяется.
В каждом слове сквозила ядовитая насмешка. Госпожа наложница Вань, намертво вцепившись в рукав Шэнь Дунлин, тенью скользнула за мужем, не смея поднять глаз — она привыкла сливаться со стенами, и никакие бури не могли заставить ее подать голос.
Шэнь Гуй упивался происходящим. Он строил свою чиновничью карьеру, вышагивая по чужим спинам, потому что иного пути не знал. У него не было ни гениальности его покойного сына Шэнь Юаня, ни бульдожьей хватки Шэнь Ваня. Зато у него было черное, безжалостное сердце, для которого все средства были хороши. Крах Шэнь Синя стал для него глотком сладчайшего вина, заставив забыть о собственных бедах.
Глядя в спины уходящим родственникам, Шэнь Цю заскрежетал зубами:
— Что за шакалье племя…
Шэнь Мяо лишь едва заметно улыбнулась. Она-то знала: Шэнь Гую недолго осталось упиваться торжеством. Через два года его последний сын, Шэнь Юаньбо, сгниет от болезни, а сам Шэнь Гуй, давно накормленный пилюлями бесплодия руками обезумевшей Жэнь Ваньюнь, уже никогда не сможет зачать наследника. Какая разница, сколько золота он наворует, если некому будет его передать? В Минци было три способа стать изгоем, и отсутствие сыновей — самый страшный из них.
Зло всегда пожирает само себя. Этот гнилой клан неминуемо сгниет изнутри.
Когда весть о добровольной ссылке Шэнь Синя доползла до резиденции Дин-вана, Фу Сюйи, указ уже был скреплен императорской печатью.
Фу Сюйи оказался в цугцванге. Открой он сейчас рот — и паранойя государя мигом обернется против него самого. Он прекрасно понимал: Шэнь Синь разыграл безупречную, отчаянную партию. Каким бы дуболомом ни казался Грозный полководец, импульсивность была ему чужда. Пусть конфискация армии ударила по нему обухом, он бы ни за что не стал швырять прошение в лицо Сыну Неба на следующий же день.
Внезапно в памяти Фу Сюйи всплыли слова, оброненные покойным Шэнь Юанем в их тайной беседе:
«Вашему Высочеству не стоит сбрасывать со счетов пятую младшую сестрицу этого ничтожного…»
Тогда Дин-ван пропустил это мимо ушей. Но сейчас в его холодном уме начали роиться зловещие подозрения. Шэнь Синь не додумался бы до такого сам. Неужто это девчонка подсказала ему броситься в эту пропасть? Но откуда у столичной барышни, не нюхавшей пороха, хватило духу предложить бегство в промозглые, дикие степи северо-запада?!
Интуиция Фу Сюйи была острее звериной; он нутром чуял фальшь. Но как ни бился, не мог нащупать оборванную нить. Он лишь чувствовал, что партия пошла по чужому, чудовищному сценарию.
Советник, почтительно замерший в тени, осмелился нарушить молчание:
— Ваше Высочество тревожит то, что Грозный генерал спутал нам карты своим бегством? Но ведь он лишился армии, его влияние обратилось в прах. Без своих солдат полководец бесполезен для нашего великого дела. Вашему Высочеству незачем кручиниться о сломанной пешке.
Фу Сюйи вынырнул из водоворота мрачных мыслей и медленно кивнул. Да, Шэнь Синь перевернул доску, но, по большому счету, он перестал быть ключевой фигурой. Его вес был важен тогда, когда глупая девчонка Шэнь Мяо стелилась перед ним, давая рычаг давления на отца. Теперь же, по неясной причине, ее слепая страсть испарилась, и полководец выскользнул из капкана.
В этом был и свой плюс. Женись он на этой безмозглой дурнушке ради армии, вся столица шепталась бы у него за спиной, полоская его гордость в грязи. Для высокомерного Фу Сюйи такой союз был бы горькой пилюлей. Теперь же армия конфискована, девчонка не нужна, а сам полководец убирается вон.
— Ступай и отыщи для меня новые таланты, — бросил Фу Сюйи.
Советник сдержал удивление, отвесил глубокий поклон и бесшумно растворился за дверью.
Фу Сюйи устремил тяжелый взгляд в пустоту. Игра за драконий трон входила в кровавую фазу. Ему жизненно необходимо было стянуть под свои знамена как можно больше гениальных умов.
На следующее утро, еще до крика первых петухов, семья Шэнь тайно покинула столицу Дин.
Они уходили под покровом тьмы не просто так. Во-первых, оставались еще смельчаки, желавшие проводить опального героя — а такие проводы могли взбесить подозрительного Императора Вэньхуэя. Во-вторых, до гарнизона Сяочунь лежал путь длиною в тысячу гор и десять тысяч рек. Чем раньше они выступят, тем скорее минуют опасные тракты.
Даже если загонять лошадей в мыло, путь на северо-запад займет не меньше полугода.
Пусть армию у них и отобрали, костяк личной гвардии полководца остался нетронутым. Верные бойцы Шэнь Цю, а также Мо Цин, А Чи и другие телохранители обеспечивали надежное прикрытие. Поездке не грозила опасность разбойничьих засад. Лу Сюэян и Шэнь Синь больше всего терзались страхом за Цзяо-Цзяо: как эта изнеженная, хрупкая столичная барышня вынесет многомесячную тряску? Не сляжет ли в лихорадке? Они и помыслить не могли, что за долгие дни пути с губ Шэнь Мяо не сорвется ни единой жалобы, а ее здоровье окажется крепче, чем у закаленных гвардейцев.
Шэнь Синь не уставал горделиво повторять:
— Моя Цзяо-Цзяо — истинная дочь полководца! Стальной хребет! Какая из этих столичных неженок выдержала бы такое?
Лу Сюэян лишь закатывала глаза на его бахвальство, но в глубине души ликовала — и одновременно сгорала от чувства вины. Их драгоценная, хрупкая девочка вынуждена глотать дорожную пыль из-за их падения.
Однажды Цзинчжэ приоткрыла плотную штору и восхищенно охнула. Для служанки это было первое путешествие за пределы столицы, и она с детским восторгом тыкала пальцем то в парящего над ущельем ястреба, то в метнувшегося зайца. Заметив, что барышня сидит с закрытыми глазами, не проявляя ни капли интереса, Цзинчжэ пораженно спросила:
— Барышня, отчего вы не смотрите в оконце? В городе таких чудес отродясь не сыщешь!
Гуюй тоже покосилась на хозяйку и тихо обронила:
— Барышня, кажется, нисколько не тоскует по столице Дин.
Лу Сюэян внутренне содрогнулась.
Любая нормальная дева обливалась бы слезами, покидая родной дом, где прожила всю жизнь, и отправляясь в дикую, промозглую глушь, не идущую ни в какое сравнение с богатством столицы. Но Шэнь Мяо с первого дня хранила пугающее спокойствие, а порой на ее губах даже играла легкая улыбка.
Как можно радоваться изгнанию?!
Почувствовав на себе тяжелый взгляд матери, Шэнь Мяо на миг растерялась, но тут же мягко улыбнулась и посмотрела на мелькающие за окном скалы.
— Батюшка, матушка и старший брат рядом. О чем мне кручиниться? Мой дом там, где те, кого я люблю.
От этих простых слов сердце Лу Сюэян болезненно сжалось. Она вспомнила лицемерные улыбки и гнилые речи их родственников, когда они вернулись в столицу с победой. Тогда мать наивно верила, что в усадьбе Шэнь их Цзяо-Цзяо будет под надежной защитой, теперь же это казалось злой, уродливой насмешкой. Видимо, Шэнь Мяо давно раскусила их гнилое нутро и не считала их семьей, оттого и не проронила ни слезинки, покидая тот гадюшник.
Лу Сюэян крепко прижала дочь к груди и глухо, но твердо произнесла:
— Верно. Отныне наша Цзяо-Цзяо всегда будет под крылом батюшки, матушки и брата. И пусть только кто-нибудь посмеет косо на тебя взглянуть.
Шэнь Мяо доверчиво прильнула к материнскому плечу и прикрыла глаза. В темноте под веками мелькнул ледяной, мертвенный блеск.
Изгнание. Долгий путь на чужбину… В прошлой жизни, когда она, сломленная и преданная, ехала в государство Цинь в качестве жалкой заложницы, горы возвышались так же грозно, а реки ревели так же яростно. Этот пейзаж был выжжен в ее памяти каленым железом. Тогда ее сопровождали лишь верные служанки, но после их мученической смерти на чужбине этот путь превратился для нее в дорогу скорби. Отъезд из столицы в Цинь, возвращение обратно в столицу… обе эти дороги были залиты кровью и слезами.
Но сейчас всё иначе. Она ехала не одна. И там, в конце пути, ее тоже не ждало одиночество.
Горный тракт петлял по глухим, диким местам. В ущельях темнело рано. Поблизости не было ни постоялых дворов, ни застав, поэтому путникам пришлось проситься на ночлег в затерянной горной деревушке. Им повезло наткнуться на крепкий крестьянский дом, хозяева которого оказались людьми радушными. Они окружили гостей небывалым теплом и даже закатили щедрый пир из простых, но сытных горных блюд.
Помня о предстоящей тяжелой дороге, Шэнь Синь и гвардейцы не стали притрагиваться к хмельному, дабы не задержать отряд наутро. А вот Шэнь Мяо решила не отказывать себе в удовольствии — то ли от того, что на душе было необычайно легко, то ли домашнее цветочное вино крестьян оказалось дьявольски сладким и коварным. Опрокинув всего пару пиал, она почувствовала, как щеки обдало жаром.
— Отчего наша Цзяо-Цзяо так налегает на вино? — Лу Сюэян, обычно не следившая за подобными мелочами, сейчас смотрела на дочь круглыми глазами. Шэнь Мяо уже тяжело подпирала голову рукой, а ее взгляд подозрительно плыл.
— Видать, барышня не рассчитала силенок, — добродушно рассмеялась хозяйка дома. — Это вино на горных цветах, оно хоть и сладкое как мед, да валит с ног не хуже дубины. Моя дочка, как пригубит лишку, тоже сразу плывет. Ничего страшного, уложу ее спать, наутро встанет как огурчик.
Лу Сюэян с облегчением выдохнула. Шэнь Цю, глядя на захмелевшую сестру, расплылся в широкой улыбке:
— Надо же! Впервые вижу младшую сестрицу в таком виде! Ох и потеха!
С того дня, как Шэнь Цю вернулся в столицу, он видел перед собой лишь ледяную, пугающе взрослую Шэнь Мяо. Она была настолько рассудительной и жесткой, что порой ему казалось, будто младший в семье — он сам. Он тосковал по прежней Цзяо-Цзяо: пусть она была взбалмошной и глупой, но она была живой девчонкой. И сейчас, видя ее растрепанной и хмельной, Шэнь Цю словно вернулся в прошлое и не мог скрыть радости.
— Эй, балбес! — Шэнь Синь больно пнул сына под столом. — Сестре и так дурно, а ты еще зубоскалишь!
Шэнь Цю прикусил язык и картинно сложил руки в извиняющемся жесте. Хозяева и гости за столом грохнули дружным смехом. Куда только подевались вся горечь и страх перед изгнанием?
Шэнь Мяо тяжело подпирала горящую голову ладонями, ее взгляд казался мутным и пустым. И хотя цветочное вино действительно сбивало с ног, разум ее оставался кристально ясным. Сегодняшний день и впрямь был счастливым. План сработал безупречно, даже лучше, чем она смела надеяться. Шэнь Синь вырвался из удушливых объятий столицы — этого змеиного гнезда, где яд подмешивали прямо в чай. Более того: через год столицу Дин накроет страшная эпидемия оспы, и чем дальше клан Шэнь будет от этого очага смерти, тем лучше. Хоть в прошлой жизни зараза чудом обошла их усадьбу стороной, Шэнь Мяо не имела права рисковать. Месть местью, но выживание семьи стояло на первом месте.
Крестьянское застолье затянулось далеко за полночь, блюда всё несли и несли. Радушные хозяева заранее приготовили гостям комнаты, определив Лу Сюэян и Шэнь Мяо в одну просторную спальню. Но Шэнь Мяо внезапно заартачилась. Она категорично заявила, что желает ночевать в дальней угловой комнатушке у самой ограды, причем одна. Эта пристройка стояла особняком, и, согласись они, Лу Сюэян и гвардия оказались бы на другом конце двора.
Шэнь Синь, естественно, встал на дыбы. Оставлять дочь в отдалении, где он не сможет прийти на помощь по первому крику, было немыслимо. Но на Шэнь Мяо словно нашло хмельное упрямство — она вцепилась в эту комнату мертвой хваткой.
Вмешалась смешливая хозяйка:
— Видать, барышне приглянулся вид! Из того окна прямо на стену с диким персиком и снегопад смотреть — одно удовольствие. Любой девичьей душе любо. Вы, госпожа, не извольте кручиниться. Деревушка у нас глухая, лихих людей отродясь не бывало, а коли боязно — поставьте у дверей пару своих молодцев.
Осмотрев комнатку, все признали, что вид из резного окна и впрямь сказочный: заснеженный сад под светом полной луны казался застывшим серебряным царством.
Шэнь Цю, потешаясь над хмельной сестрой, шутливо щелкнул ее по носу:
— Ишь какая эстетка! На ногах не стоит, а всё ей пейзажи подавай!
Лу Сюэян хлопнула его по руке и шикнула:
— Уймись! — Она окинула дочь тяжелым взглядом и сокрушенно покачала головой. — Уперлась, как ослица. Ну ладно, пусть спит там. Мо Цин, А Чи, разбейте палатку во дворе и глаз не смыкать! Цзинчжэ, Гуюй, разденьте барышню и уложите.
Крестьянский двор не чета столичным усадьбам: господские покои и пристройки для слуг здесь были разделены. Служанкам предстояло ночевать во внешнем флигеле. Лу Сюэян и Шэнь Синь не были извергами, чтобы заставлять девчонок спать на ледяном полу в комнате дочери. Двор был крошечным, а с десятком элитных гвардейцев на страже он превращался в неприступную крепость.
Цзинчжэ и Гуюй помогли Шэнь Мяо умыться, переодели в легкое ночное платье и удалились. Во дворе уже выросла палатка, где Мо Цин и А Чи несли первую вахту. Перебросившись со стражей парой колкостей, служанки ушли спать. Двор погрузился в морозную, звонкую тишину.
В комнатке с серебряным пейзажем за окном Шэнь Мяо осталась одна.
Вдруг она медленно поднялась с кушетки, куда ее с таким трудом водрузила Цзинчжэ.
Вино вновь ударило в голову густой волной, комната перед глазами поплыла. Шатнувшись к окну, она споткнулась о ножку столика и полетела на пол.
Но удара не последовало. В кромешной тьме ее подхватили чьи-то стальные руки, а над самым ухом раздался до боли знакомый, сочащийся ядовитой насмешкой шепот:
— К чему такие страстные броски на шею?
Вслепую Шэнь Мяо мертвой хваткой вцепилась в талию незваного гостя, просто чтобы удержаться на ватных ногах. Она и не подозревала, что эта невольная близость заставила чужака на миг оцепенеть.
Раздался сухой щелчок огнива, и масляная лампа отбросила на стены дрожащие тени.
Резные ставни крестьянского дома не были занавешены, и любой гвардеец во дворе мигом бы заметил вспыхнувший свет. Но снаружи по-прежнему стояла гробовая тишина. Стража словно оглохла и ослепла.
В тусклом свете фитиля Шэнь Мяо наконец сфокусировала взгляд на спасителе. Белоснежный лисий мех на плечах, тяжелый бордовый шелк мантии, точеный изгиб губ и хищный прищур чуть раскосых глаз. Сомнений быть не могло.
Се Цзинсин.
Шэнь Мяо на миг хлопнула ресницами, но тут же расслабилась.
— Се Цзинсин, — выдохнула она и, почувствовав, что ноги окончательно отказывают, всем весом навалилась на его грудь, словно заключая в крепкие объятия.
Юный хоу брезгливо нахмурился:
— От тебя несет вином за версту. Сколько ты в себя влила? — Он попытался отодрать ее от себя и раздраженно бросил: — Я пришел попрощаться по-человечески, а ты тут в таком непотребном виде.
— Чья бы корова мычала, — не задумываясь, ляпнула Шэнь Мяо, язык ее уже изрядно заплетался.
— Кончай ломать комедию. Узнала меня, дерзишь. Держу пари, ты просто прикидываешься пьяной, — с этими словами Се Цзинсин, поддерживая ее за талию, доволок ее до кушетки и сгрузил на подушки, после чего придвинул лампу ближе.
Шэнь Мяо сидела в тонкой белоснежной сорочке, ее роскошные волосы разметались в полнейшем беспорядке. На ее обычно фарфоровом, бесстрастном лице сейчас застыЛу Такое нелепое, глуповатое выражение, что оно казалось почти очаровательным. Се Цзинсин поймал себя на этой мысли, тут же разозлился и мстительно, с силой сжал ее щеки пальцами.
Шэнь Мяо захлопала на него глазами.
Он отродясь не видел ее такой разобранной, и это зрелище его несказанно забавляло. Раз уж она набралась в стельку, грех не воспользоваться шансом вытрясти из нее те секреты, которые на трезвую голову она бы унесла с собой в могилу.
— Как меня зовут? — вкрадчиво спросил он.
— Се Цзинсин, — без запинки отчеканила Шэнь Мяо.
— И что за человек этот Се Цзинсин?
Шэнь Мяо нахмурила брови, вглядываясь в его лицо. Юный хоу внутренне напрягся — он был уверен, что сейчас в него полетит очередная порция яда. Но вдруг Шэнь Мяо расплылась в лучезарной улыбке и выдала:
— Муж воистину выдающихся, благороднейших качеств!
Се Цзинсин окаменел.
Он уставился на нее, не веря ушам:
— Ты издеваешься?
— Маленький хоу из клана Се… — язык Шэнь Мяо заплетался всё сильнее, слова лились мутным потоком, — …юноша колоссальных талантов… несравненный гений во цвете лет…
Се Цзинсин всё еще подозревал подвох, но ее стеклянные глаза говорили об обратном. Ему стало не по себе, но губы изогнулись в дьявольской усмешке:
— И не знал, что я у тебя в таком фаворе. — Он наклонился так близко, что их дыхание смешалось, и прошептал: — Может… я тебе нравлюсь?
Шэнь Мяо с трудом подняла тяжелые руки и брезгливо отпихнула его лицо в сторону.
Се Цзинсин опешил. На трезвую голову он обожал выводить ее из себя подобными выходками, но сейчас, когда она только что величала его «несравненным гением», он рассчитывал на иную реакцию. Решив отомстить за уязвленное самолюбие, он холодно бросил:
— Что ж. Я хотел взглянуть на тебя напоследок, но раз ты лыка не вяжешь — забудь. Прощай.
Он резко развернулся к двери. В ту же секунду за спиной раздался глухой стук. Шэнь Мяо кубарем скатилась с кушетки прямо на пол.
Се Цзинсин инстинктивно дернулся, чтобы подхватить ее, но вовремя остановился. Скрестив руки на груди, он с наслаждением наблюдал, как Грозная барышня Шэнь, наводившая ужас на столицу, беспомощно барахтается на циновках.
— Полюбовалась бы ты сейчас на себя, — хмыкнул он.
Шэнь Мяо и впрямь напилась до потери гравитации. Тело превратилось в кисель, и встать самостоятельно у нее не было ни единого шанса. Вдоволь насмотревшись на это жалкое зрелище, Се Цзинсин смилостивился, шагнул к ней и рывком забросил обратно на кушетку.
И тут Шэнь Мяо тихо, властно произнесла:
— Евнух Ли. Императрица желает смотреть на фейерверки.
Воздух в комнате словно застыл.
Улыбка Се Цзинсина медленно сползла с лица. Из темных глаз исчезла последняя искра веселья. Он медленно опустился на одно колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Жест был рыцарским, но взгляд юного хоу мог заморозить воду.
— Что ты сказала?
Шэнь Мяо смотрела на него широко распахнутыми глазами. В дрожащем желтом свете фитиля ее взгляд казался кристально чистым, но в этой чистоте сквозила древняя, тяжелая властность, присущая женщине, правившей миром, а не четырнадцатилетней девчонке. Она изящно, с небрежным величием протянула руку, словно ожидая, что слуга примет ее кисть, и отчеканила:
— Евнух Ли. Императрица желает смотреть на фейерверки. Ступай и приведи Наследного принца и принцессу.
— …Ступай и приведи Наследного принца и принцессу.
Се Цзинсин смотрел на нее в немом, ледяном изумлении. Его лицо всегда было пугающе выразительным: когда он смеялся, весна расцветала вокруг, но стоило ему нахмуриться — и люди вжимали головы в плечи, боясь поднять глаза. Сейчас он смотрел на Шэнь Мяо именно так. А затем вдруг глухо, жутко рассмеялся.
В его смехе не было ни капли веселья. Изящным, кошачьим движением он перехватил ее протянутую руку, скользнул пальцами к подбородку и жестко приподнял ее лицо. Жест был настолько бесцеремонным и властным, что Шэнь Мяо даже не успела возмутиться.
— Шэнь Мяо, — прошептал он, обдавая ее холодом. — Так ты жаждешь стать Императрицей?
Шэнь Мяо медленно моргнула:
— Это не жажда. Это мое право по рождению.
— Твое право?
— Право Императрицы.
Пальцы Се Цзинсина сжались на ее челюсти с такой силой, что Шэнь Мяо тихо зашипела от боли и недовольно свела брови.
— Соплячка, у которой молоко на губах не обсохло, а амбиций — сожрать Поднебесную. Стать Императрицей… — его голос звучал ровно, но в глазах клубилась тьма. — Я питаю слабость к женщинам, которые хотят всего. Вот только ты еще даже не женщина.
Шэнь Мяо немигающим взглядом смотрела сквозь него. За окном в призрачном лунном свете кружился безумный хоровод снежинок, укрывая сад саваном. Юноша и девушка, застывшие в полумраке крестьянской лачуги, казались ожившей картиной кисти великого мастера. Идеальная красота. Но воздух между ними был наэлектризован до предела, пропитан запахом крови и пороха.
Она была дочерью полководца, выросшей в холе и слепом обожании. Пределом мечтаний такой девицы должна быть удачная партия и шелковые подушки. Но она ломала все рамки. Она плела заговоры, стирала врагов в порошок и шла войной против целой империи. Да, он давно понял, что ее амбиции безмерны, но эти слова, брошенные в хмельном дурмане, повергли его в шок.
Эта девчонка была розой, отлитой из окровавленной стали. Весь город смеялся над ее тупостью — она умыла их кровью. Ее отец рухнул с вершины власти — она даже не поперхнулась, хладнокровно разыграв отступление. Внешне — нежный фарфоровый бутон, внутри — бездна. И эта фраза: «Евнух Ли, Императрица желает смотреть на фейерверки»… Она прозвучала с такой мертвой, вымороженной тоской, что у Се Цзинсина мороз пошел по коже.
В этот миг она и впрямь была Императрицей. Не сопливой девчонкой, мечтающей о короне, а женщиной, давно несущей на своих плечах тяжесть всего мира.
Се Цзинсин брезгливо разжал пальцы, отпустив ее подбородок, и поднялся. Решив, что этот фарс зашел слишком далеко, он развернулся к двери, как вдруг в спину ему ударил властный, капризный голос:
— Сяо Ли-цзы. Принеси плащ Императрицы. Нашему величеству холодно.
Евнух Ли деградировал до Сяо Ли-цзы.
Остатки самообладания Се Цзинсина треснули по швам. Он резко обернулся, не зная, придушить ее на месте или рассмеяться:
— Ты вздумала мной помыкать?
— Мне холодно, — Шэнь Мяо обиженно надула губы, глядя на него снизу вверх.
Се Цзинсин втянул носом ледяной воздух, борясь с диким желанием залепить ей пощечину. Скрипнув зубами, он резким движением стянул с плеч тяжелый, подбитый лисой плащ и швырнул его прямо в лицо Шэнь Мяо.
Она неловко выпуталась из складок, плотно укуталась в чужой мех и снисходительно улыбнулась:
— Я довольна. Позже я велю выдать тебе пару отрезов доброго шелка из казны.
Она взирала на него с высоты драконьего трона, как божество на жалкого червя.
Се Цзинсин устало прикрыл глаза ладонью:
— Падаю ниц перед безграничной милостью Вашего Величества. А теперь извольте позволить мне убраться к дьяволу. — Он сделал шаг, но Шэнь Мяо мертвой хваткой вцепилась в его широкий рукав.
Этой ночью она слетела с катушек окончательно. Се Цзинсину и в страшном сне не могло привидеться, что нажравшаяся Шэнь Мяо превратится в такого монстра. Он-то думал насладиться зрелищем ее позора, а в итоге оказался в роли придворного шута. Несравненному наследнику клана Се, перед которым трепетала столица, отдавали приказы, как распоследнему кастрату с заднего двора!
Шэнь Мяо тянула его за рукав с упрямством бульдога, пытаясь завалить обратно на кушетку. Она не унималась до тех пор, пока взбешенный юный хоу не сдался и не рухнул рядом, оказавшись с ней лицом к лицу. Только тогда она отпустила рукав… и обеими руками вцепилась в лацканы его бордовой мантии.
Се Цзинсин окончательно перестал понимать, что за дичь здесь творится. А Шэнь Мяо, приблизив свое лицо к его, начала монотонно, безумно бормотать:
— В древности была одна принцесса… рано овдовела и собрала в своих покоях целый гарем роскошных юношей. Раз уж Его Величество смешал меня с грязью… я буду считать, что он сдох. И тоже… заведу себе самого красивого мужчину в Поднебесной.
Услышав этот бред, Се Цзинсин перестал дышать. Он смотрел на нее в упор, не моргая:
— В своих фантазиях ты — Императрица, выброшенная мужем на помойку?
— Не выброшенная. Мой муж мертв! — Шэнь Мяо яростно сверкнула глазами, словно возмущаясь его непроходимой тупостью.
Се Цзинсин склонил голову набок и ядовито процедил:
— Муж просто вышвырнул тебя из постели, а ты его заочно похоронила. Воистину, ты — чудовище на троне.
— А ты ничего, — проигнорировав его слова, вдруг заявила Шэнь Мяо, ощупывая его лицо мутным взглядом. — Ты — мой новый фаворит?
Се Цзинсин потерял дар речи.
— Та принцесса из древних свитков нашла себе идеального любовника. Я видела его портрет. Знаешь… ты во сто крат красивее его, — Шэнь Мяо пьяно хихикнула и потянула его на себя. — Служи этой императрице верой и правдой, и до конца своих дней будешь купаться в золоте.
Если от титула «фаворита» Се Цзинсина уже начало трясти, то последняя фраза сорвала ему резьбу окончательно. Его, боевого командира и хоу, покупали как шлюху в дешевом борделе!
Но не успел он взорваться, как произошло нечто немыслимое.
Руки Шэнь Мяо с силой рванули его за воротник вниз. Прежде чем он успел отшатнуться, ее обжигающе ледяные губы впились в его рот. Она целовала его жадно, неумело, властно вылизывая его губы до тех пор, пока они не покрылись сладким, липким соком цветочного вина.
— Отныне ты принадлежишь этой императрице, — Шэнь Мяо с трудом оторвалась от него и уставилась в его потемневшие глаза с безумным торжеством победительницы.
В голове Се Цзинсина взорвалась сверхновая. Первой и единственной мыслью было перехватить ее тонкую шею и задушить эту тварь прямо здесь, на месте.
Но в этот самый миг со двора донесся резкий, пронзительный свист. Это был условный сигнал его людей: Мо Цин или кто-то из гвардейцев Шэнь Мяо заподозрил неладное и направлялся к комнате.
Се Цзинсин хищно оскалился, бросил на опьяневшую девчонку испепеляющий взгляд и тенью выскользнул в приоткрытое окно.
Едва он растворился во мраке, дверь скрипнула. А Чи напряженно вгляделся в полумрак комнаты, готовый броситься в бой. Убедившись, что барышня мирно спит на кушетке, а в комнате пусто, он в замешательстве почесал затылок:
— Чисто. Никого нет.
— Показалось, видать, — мрачно буркнул Мо Цин из-за его плеча.
Снег всё так же безмятежно падал на уснувшую землю. За оградой крестьянского двора, скрытый глубокими тенями деревьев, стоял юноша в бордовом шелке. Его лицо было чернее ночи. Стоявший поодаль Те И, заметив состояние господина, не на шутку встревожился:
— Господин бледен как смерть. Там… была засада?
Он ведь просто зашел попрощаться с девчонкой Шэнь, а вылетел оттуда так, словно его окунули головой в чан с кипящим дерьмом!
Глаза человека в бордовом полыхнули инфернальным пламенем:
— Те И… я что, похож на… на…
— На кого, господин? — опешил телохранитель.
— В бездну! — Се Цзинсин с хрустом стиснул зубы. — Исчезни с глаз моих!
Добавить комментарий