Вернувшаяся Хуа Чжи какое-то время молча простояла за дверью покоев. Приглушенный плач звучал так горестно и печально. Женщина, которая никогда в жизни не знала настоящих забот, теперь убивалась горем из-за нее. Хуа Чжи была искренне тронута такой заботой, но в то же время её злило, что кто-то посмел воспользоваться её отсутствием, чтобы посеять смуту.
Поведя глазами, Хуа Чжи посмотрела на Инчунь.
Та понимающе кивнула.
Лишь когда плач за дверью постепенно стих, Хуа Чжи тихо удалилась.
В главном дворе Лю Цуй, старшая служанка Первой госпожи, с растерянным и испуганным лицом находилась под присмотром двух дюжих служанок-матушек, совершенно не понимая, в чем провинилась. Поодаль стояла Линь-момо, служанка из приданого матушки; она покорно опустила глаза, но на её лице не было ни капли страха.
Увидев вышедшую из покоев старшую барышню, Лю Цуй порывалась что-то сказать, но грузные служанки мигом зажали ей рот и крепко скрутили с обеих сторон.
Хуа Чжи, ни от кого не таясь, прямо так провела схваченную служанку старшей ветви через несколько дворов и вернулась в свои покои. Оказавшись в знакомой обстановке, она уже не скрывала проступившую на лице усталость. Сначала долгая поездка в тряском экипаже, затем суета по возвращении без минуты покоя — её еще не окрепший организм с трудом выдерживал такую нагрузку.
Сделав пару глотков женьшеневого чая, Хуа Чжи перевела взгляд на Линь-момо.
Её мать славилась своим мягким, податливым характером, но за все эти годы в её дворе царил безупречный порядок, и не случалось никаких скандалов. В этом была огромная заслуга Линь-момо. Видимо, бабушка по материнской линии, прекрасно понимая, что её дочь — человек без твердого внутреннего стержня, заблаговременно воспитала толковою служанку ей в помощницы.
Снаружи её оберегал отец, а внутри вела дела Линь-момо — только поэтому матушка смогла сохранить свою наивную простоту даже тогда, когда её дети уже повзрослели. Учитывая преданность Линь-момо, она вряд ли перестала бы заботиться о своей госпоже только из-за того, что клан Хуа пал.
— Линь-момо, что произошло у матушки, пока меня не было?
Линь-момо тут же распростерлась на полу, и по одному лишь её дрожащему голосу было слышно глубокое раскаяние:
— Это вина вашей рабыни. Недавно сын вашей рабыни заболел, и я отпросилась у госпожи на три дня, чтобы за ним поухаживать. Вернувшись, я заметила, что госпожа сама не своя. Позже, окольными путями, я выведала, что Третья госпожа не сдержала язык и наговорила неприятных вещей, которые госпожа приняла слишком близко к сердцу. Как назло, в тот же день жена дяди из семьи Чжу прислала человека с посланием. В нём прозрачно намекалось, чтобы госпожа больше не присылала писем в отчий дом, дабы не ставить Старшего молодого господина в неловкое положение. И ещё сказали… сказали, что Старшая барышня уже расторгла помолвку, но девушкам из семьи Чжу ведь всё ещё нужно выходить замуж…
Хуа Чжи от гнева даже рассмеялась. Выходит, расторжение её помолвки способно повлиять на замужество барышень семьи Чжу?! Так что же, девушкам семьи Хуа теперь всем разом удавиться на белом шелке, чтобы никому не мешать?
У служанок тоже покраснели от обиды глаза. Кто раньше то и дело приходил к Первой госпоже, чтобы поживиться за её счет? Семья Хуа только-только пала, а эти люди уже отвернулись. Даже если «чай остывает, когда гость уходит», то здесь он остыл как-то слишком уж быстро!
— Матушка отправляла письмо в семью Чжу? Встань и говори.
Линь-момо поднялась на ноги, всё так же покорно опустив глаза:
— Не только госпожа, все ветви отправили весточки в свои отчие дома. Вы ранее велели всем прекратить общение с семьями матерей, а Старая госпожа позже напомнила об этом еще раз, вот все и разослали прощальные письма.
— Ты знаешь, что было написано в письме?
— Ваша рабыня знает. Госпожа, боясь написать что-нибудь запретное, дала мне на него взглянуть. Там было написано лишь пару слов о том, как она скучает по родным и как тревожится за Старшего господина. Никаких просьб к отчему дому о помощи или заступничестве там не было. Уж не знаю, с чего жена дяди взяла, что это доставит Старшему молодому господину какие-то проблемы.
А вот Хуа Чжи прекрасно понимала, что думала её тетушка. Матушка была младшей дочерью в семье, родители и старший брат всегда в ней души не чаяли. Её искренние слова о тревоге за Старшего господина в глазах невестки выглядели как завуалированная просьба о том, чтобы родственники пустили в ход свои связи и помогли в этом деле. И человека своего она наверняка прислала тайком от старших, точно зная, что мягкотелая матушка ни за что не осмелится донести об этом оскорблении бабушке с дедушкой.
Какая жалость, что в семье Хуа есть кое-кто отнюдь не мягкотелый.
Хуа Чжи поднесла к губам чашку, но, вновь почувствовав едкий запах женьшеня, с отвращением отставила её в сторону:
— Третья тетушка, видимо, оправилась от удара после ссылки сына?
Линь-момо совершенно серьезно ответила:
— Ваша рабыня тоже так считает. В последние дни она зачастила во двор к Старой госпоже.
— Использовать все мыслимые уловки, чтобы захватить власть даже на этом тонущем корабле, коим стала семья Хуа… С её-то крошечным кругозором — неужели она думает, что бабушка доверит ей управление домом? — Хуа Чжи усмехнулась, но в её глазах застыл лед. — Что ж, я покажу ей, какая между нами разница. Линь-момо!
— Ваша рабыня здесь.
— Тщательно перебери всех людей, прислуживающих матушке, и найди кого-нибудь толкового. Держи при себе, обучай как следует, чтобы в твое отсутствие было кому защитить госпожу.
— Слушаюсь.
— А затем отправляйся в семью Чжу. Прямо в присутствии этой тетушки устрой перед бабушкой плач по поводу того, что она натворила. Моя мать может молча стерпеть обиду, но я — нет, — Хуа Чжи холодно процедила: — Не бойся кого-то оскорбить. Я ни от кого не жду помощи и ни в чьей помощи не нуждаюсь.
— Слушаюсь! — громко и четко ответила Линь-момо, словно с этим словом из неё вырвался весь сдерживаемый гнев и обида за госпожу.
— Ступай. Прямо сейчас.
— Ваша рабыня откланивается.
Няньцю подошла с чашкой женьшеневого настоя:
— Барышня, сделайте еще хотя бы пару глотков.
— Дай мне нормального чая. Если я выпью еще хоть глоток этого варева, меня просто стошнит от одного запаха.
Няньцю лишь беспомощно вздохнула и принесла чашку теплой кипяченой воды. Ни о какой заварке не могло быть и речи. У барышни затягиваются раны, и если от чая новая кожа потемнеет, они себе этого вовек не простят.
— Приведите Лю Цуй.
Лю Цуй, дрожа от животного страха, опустилась на колени перед Хуа Чжи:
— С-старшая барышня…
— Лю Цуй, как долго ты прислуживаешь моей матери?
— Семь лет. Ваша рабыня попала в услужение к Первой госпоже, когда ей было одиннадцать.
— Семь лет… — Хуа Чжи спокойно и пронзительно смотрела на нее. — У моей матушки такой мягкий характер. Полагаю, за эти годы ты не знала никаких тягот и наказаний.
У Лю Цуй сердце ушло в пятки, и ей оставалось лишь поддакивать, запинаясь:
— П-первая госпожа очень милосердна, к нам, рабыням, относится просто безупречно…
— Значит, ты нащупала слабое место моей матушки и решила, что даже если она всё узнает, то не причинит тебе вреда?
Лю Цуй в изнеможении плюхнулась на пол; её губы дрожали, но она не могла вымолвить ни слова в свое оправдание.
Изначально Хуа Чжи была уверена в своей догадке лишь на треть, но после этого блефа её уверенность стала стопроцентной.
Линь-момо — человек надежный, она прекрасно знает характер госпожи, которой служит столько лет. Уходя, она не могла не оставить соответствующих распоряжений. Но раз распоряжения были оставлены, а у Третьей тетушки все равно появилась возможность задеть матушку, значит, проблема могла крыться только в Лю Цуй, чье положение уступало лишь Линь-момо. Если бы она вела себя безупречно, служанки рангом ниже ни за что не посмели бы действовать у нее за спиной.
— Какую выгоду пообещала тебе Третья тетушка?
Лю Цуй прикусила губу и распростерлась на земле, не смея вымолвить ни слова. За семь лет службы у Первой госпожи она бесчисленное количество раз видела Старшую барышню, но никогда прежде не испытывала от неё такого подавляющего, удушающего давления. Она всегда считала её безобидной. Да что там она — до того как Старшая барышня объявила, что берет управление домом в свои руки, кто не считал её безобидной?
Но было уже слишком поздно. Они все слишком поздно это поняли.
— Можешь не говорить, не то чтобы мне так уж хотелось это знать, — ломящее от усталости тело каждой клеточкой умоляло об отдыхе, но Хуа Чжи как ни в чем не бывало отряхнула рукава и, опершись о подлокотники кресла, поднялась на ноги. — Возьмите её.
— Старшая барышня… — Лю Цуй резко вцепилась в ноги Хуа Чжи, отчего та пошатнулась и едва удержалась на ногах.
Инчунь и Няньцю бросились к ней с обеих сторон, чтобы поддержать госпожу, гневно уставившись на Лю Цуй.
Опоздавшая на мгновение грузная матушка-служанка с силой прижала Лю Цуй к земле, ничуть не сдерживая своей мощи. Лю Цуй захотела закричать от боли, но ей тут же плотно зажали рот. И только в этот момент в её сердце зародился настоящий, леденящий душу ужас.
Добавить комментарий