Хотя Хуа Чжи родилась и выросла в столице, фигурой она пошла в южанок: покатые плечи, осиная талия, лебединая шея. Невысокая, но очень стройная.
Когда она намеренно скрывала свой характер, в глазах окружающих она была просто красивой девушкой с хорошими манерами. Но когда она смотрела на вас холодным, пронизывающим взглядом, а у вас на душе скребли кошки от чувства вины, вы бы не посмели даже поднять на нее глаза.
Под этим пристальным взглядом Хуа Цзин бессознательно отступила на шаг. Её ноги подкосились, и она осела на землю. Она неловко попыталась подняться, но, приложив усилия несколько раз, так и не смогла встать.
Все смотрели на нее.
И члены семьи Хуа, и зеваки — никто не шагнул вперед, чтобы помочь ей подняться. Сгорая от стыда и гнева, она заливалась слезами, всем своим видом изображая жалкую жертву, которую все обижают.
Но кто бы мог подумать, что эта с виду несчастная женщина до смерти довела собственную мать, пыталась еще больше замутить воду в родительском доме, забыла о том, что ей подарили жизнь и воспитали, забыла о сестринских чувствах и о том, что всем, что имеет, она обязана семье Хуа?
Хуа Чжи смотрела на Хуа Цзин сверху вниз. И когда толпа уже решила, что сейчас прозвучат еще более резкие слова, она просто развернулась и пошла прочь. Порыв ветра взметнул её плащ, и капюшон соскользнул с головы.
Женщинам, стоявшим поодаль, был виден лишь её профиль. Она и вправду была прекрасна: точеный нос, светлая кожа, на фоне которой губы казались еще более яркими.
Матушка Су торопливо накинула капюшон обратно на голову старшей барышни и помогла ей подняться по ступеням.
Управляющий Сюй в силу возраста не ходил провожать гроб, и теперь поспешил навстречу:
— Старшая барышня, та, что снаружи…
— Не обращайте на неё внимания. Но если она посмеет хоть на шаг переступить порог дома Хуа, немедленно гоните её в шею.
— Будьте покойны, старшая барышня, она не войдет!
Траурный зал уже начали разбирать. Хуа Чжи постояла немного, молча наблюдая за происходящим, а затем спросила:
— По правилам, монахи еще должны вернуться?
— Да, они вернутся, чтобы еще полстражи читать мантры для очищения от злых духов и скверны.
— Приготовьте хорошие постные блюда и фрукты, примите их как следует.
— Слушаюсь.
Вернувшись в свои покои, Хуа Чжи лишь слегка обмылась — она не рискнула принимать полноценную ванну, боясь, что потом просто не сможет встать.
Она сняла грубые траурные одежды и переоделась в платье лунно-белого цвета, которое внешне почти не отличалось от траурного. Потомкам семьи Хуа предстояло носить траур целый год, и было неизвестно, есть ли у остальных достаточно светлой и простой одежды.
«Если дела с нашим бизнесом пойдут хорошо, нужно будет сшить для всех по несколько комплектов скромного платья», — подумала она.
— Барышня, выпейте немного супа, — Фудун подошла и поднесла пиалу прямо к губам Хуа Чжи. Пахло невероятно аппетитно.
Хуа Чжи сделала несколько глотков:
— Ты добавила грибное масло?
— Да, я сама его вытопила. Я узнавала, это не нарушает правил поста, — ответила Фудун. Траур длится год, нельзя же каждый день питаться одной травой, иначе организм просто не выдержит.
— Сделай побольше и отнеси на главную кухню.
— Слушаюсь! — радостно откликнулась Фудун и вприпрыжку выбежала из комнаты.
Инчунь, с силой разминая затекшие плечи госпожи, проворчала:
— Прыгает и скачет, на что это похоже? Все уроки этикета прошли впустую.
— Мне-то зачем это говорить? Ей скажи, — Хуа Чжи закрыла глаза, её тело покачивалось в такт движениям служанки. Было немного больно, но терпимо.
Инчунь замолчала. Если бы не то, что Фудун недавно пережила сильный испуг, она бы не стала так попустительствовать её поведению.
Монахи вернулись, когда уже перевалило за полдень. После еще получаса молитв дело было окончательно завершено. За обедом монахи съели заметно больше, чем в предыдущие дни.
Провожая их за ворота, Хуа Чжи искренне поклонилась мастеру Баньжо. Мастер сложил ладони в ответном жесте, произнес имя Будды и увел своих спутников. В какой-то миг Хуа Чжи показалось, что она расслышала его тихий вздох.
Проследив за её взглядом, брошенным на пустой навес, управляющий Сюй всё понял и с поклоном произнес:
— Она ушла. Этот ничтожный сейчас же велит людям всё разобрать.
Хуа Чжи кивнула:
— Запирайте ворота. Все устали, пусть идут отдыхать по очереди. И да, позовите ко мне Сюй Цзе.
— Слушаюсь.
Тем временем Хуа Цзин вернулась в дом семьи Сун. Слухи еще не успели расползтись, и старая госпожа Сун, увидев её растерянный и потерянный вид, решила, что невестка просто не может прийти в себя после смерти матери. В кои-то веки проявив милосердие, свекровь не стала к ней придираться и отпустила в её покои.
Хуа Цзин даже не спросила, где её муж и дети. Вернувшись к себе, она принялась грызть ногти, лихорадочно соображая, как выпутаться из этой ситуации. Ей нужно было обелить себя до того, как сплетни разнесутся по столице. Ей нужно заставить всех поверить, что её оклеветали. Да, её просто оклеветали!
Злобно стиснув зубы, Хуа Цзин с силой растерла глаза, чтобы они стали еще краснее, нагнала на себя нужные эмоции и, дождавшись, пока по лицу потекут слезы, позвала свою личную служанку. Чтобы заставить других поверить себе, сначала нужно убедить в этом самых близких.
Ворота дома Хуа были плотно закрыты. За эти изматывающие дни и хозяева, и слуги дошли до предела своих сил. Оставив лишь необходимое число людей для охраны, все остальные провалились в глубокий сон, не разбирая, день сейчас или ночь. Во всем поместье воцарилась тишина.
Наступила ночь. Гу Яньси бесшумно, словно тень, проник в спальню Хуа Чжи. Служанка на маленькой кушетке спала так крепко, что даже не шелохнулась, совершенно не подозревая, что к её госпоже кто-то подошел.
Хуа Чжи спала беспокойно, её брови были плотно сдвинуты. Гу Яньси с трудом подавил в себе порыв коснуться её лица и разгладить эту морщинку. Никто не знал лучше него, насколько Хуа Чжи была бдительна. Пусть их силы и навыки боевых искусств были несопоставимы, малейшее его неосторожное движение неминуемо разбудило бы её.
Ему оставалось лишь присесть на край кровати. Даже его взгляд не смел быть слишком пылким. Он смотрел на её бледное, осунувшееся лицо, и его сердце наполнялось до боли знакомыми чувствами.
Как тогда, на пути к северным землям. Как в тот момент, когда он узнал о смерти старой госпожи Хуа. Это была та же самая, щемящая, отдающая онемением боль.
Когда бабушка расспрашивала его, он ответил, что время еще не пришло. Но на самом деле в тот момент он едва не поддался порыву и не назвал имя Хуа Чжи — Хуа Чжи из семьи Хуа. Он был уверен: учитывая давнюю дружбу вдовствующей императрицы со старой госпожой Хуа и её любовь к нему самому, она бы обязательно пошла ему навстречу. Стоило бы выйти императорскому указу — и неважно, в каком положении находилась семья Хуа, неважно, насколько сама Хуа Чжи была бы против, ей пришлось бы выйти за него замуж сразу по окончании года траура. А если бы он захотел, они могли бы пожениться даже в период «горячего» стодневного траура.
Но этот порыв длился лишь мгновение, после чего холодный рассудок взял верх. Он не мог заставить себя обломать ей крылья. Ему было невыносимо жаль запирать её в четырех стенах внутреннего двора. Он не хотел, чтобы Хуа Чжи смотрела на него с отвращением и неприязнью.
Он хотел, чтобы она по собственной воле надела ради него красное свадебное платье и стала его женой.
Он также хотел увидеть, куда именно придет семья Хуа под её началом.
Он мог подождать. И был очень даже готов ждать.
После этого сна у Хуа Чжи разболелось всё тело. Ощущение было такое, будто конечности налились свинцом, и каждый шаг давался с огромным трудом, стоившим ей всех сил. Однако она, не подавая виду, перебралась во внешний двор.
Вести дела во внутреннем дворе стало неудобно, поэтому она распорядилась привести в порядок двор, который раньше использовали для отдыха во время занятий, и отныне планировала заниматься делами там.
— Барышня, у вас снова разболелись раны? — вытерпев всю дорогу, Инчунь наконец не выдержала и спросила, хотя видела, что раны на ногах госпожи уже давно покрылись корочкой.
— Раны заживают, новая кожа растет, чешется, — равнодушно ответила она, не желая вдаваться в подробности. Затем она перевела взгляд на Няньцю: — Расскажи о доходах за этот период.
— Слушаюсь. — Няньцю раскрыла гроссбух и отчетливо произнесла: — Вас не было тридцать два дня. В общей сложности в переулке Люйтай было получено четыре тысячи сто шестьдесят два ляна. Расходы составили около шестисот восьмидесяти лянов. С наступлением холодов торговля немного приутихла, зато участились заказы от состоятельных семей, которые присылают своих людей. Эта служанка уверена, что, как только потеплеет, прибыль вырастет вдвое.
Добавить комментарий