Сюй Цинь замерла, тут же пытаясь оттолкнуть Мэн Яньчэня.
Но тот не отпускал, вцепившись в нее лишь крепче. Его глаза, полные недоверия, впились в ее лицо: он словно не мог поверить, что этот игривый, ласковый голос и столь близкая, интимная близость исходили от нее.
Но в следующее мгновение она снова стала прежней — «Мэн Цинь»: взгляд потух, лицо стало бесстрастным, она отчаянно пыталась сохранить невозмутимость, но не могла скрыть охватившую ее панику. Ее глаза беспокойно метались, словно она искала пути к отступлению, а руки в бессильной ярости колотили его в грудь. Она прошептала, едва слышно:
— Мэн Яньчэнь, ты сошел с ума!
В пылу их борьбы сзади раздался холодный, резкий мужской голос:
— Обнимаешь мою девушку — планируешь отпустить когда-нибудь?
Сюй Цинь вздрогнула и обернулась. В ночной мгле лицо Сун Яня было чернее тучи.
Она изо всех сил оттолкнула Мэн Яньчэня. Тот как раз ослабил хватку одной рукой; освободившись, она хотела было броситься к Сун Яню, но другая рука Мэн Яньчэня сжала ее еще сильнее.
В глазах Сун Яня вспыхнул ледяной огонь — он рванулся вперед и, схватив Сюй Цинь за руку, рывком притянул к себе.
Сюй Цинь, споткнувшись, врезалась в него, и он тут же заслонил ее собой.
Он смотрел на Мэн Яньчэня с такой яростью, будто готов был в следующее мгновение разорвать его на части.
Сюй Цинь, не чувствуя боли в выкрученном запястье, схватила его за руку:
— Я просто обозналась —
— Уходи наверх, — оборвал он.
Сюй Цинь замялась, хотела что-то добавить, но Сун Янь обернулся к ней и сухо спросил:
— Что, боишься, что я его убью?
От его тона у нее по спине пробежал холодок: она поняла, что он в бешенстве. Она тут же отпустила его руку, развернулась и быстро зашагала к подъезду.
Мэн Яньчэнь, видя, что она даже не оглянулась, невольно сжал челюсти.
В ночной тишине звук женских шагов быстро стих в глубине лестничной клетки, а вскоре послышался приглушенный «дзинь» — распахнулись двери лифта.
Свет из подъезда падал на землю, словно яркий ковер. На краю этого ковра, по разные стороны, стояли Сун Янь и Мэн Яньчэнь.
Десять лет прошло, и каждый из них сильно изменился — из худощавых подростков они превратились в статных мужчин. Но кое-что, странным образом, осталось прежним: огромная пропасть в их положении и эта непримиримая вражда.
Они встретились взглядами, и в этом противостоянии обнажились вся ненависть и ярость.
В этом мире нет ничего, что разжигало бы в мужчине такую ненависть и азарт, как борьба за женщину.
На мгновение Сун Янь действительно хотел броситься на Мэн Яньчэня, но послушание Сюй Цинь, вошедшей в дом, подействовало на него как бальзам.
К тому же, Мэн Яньчэнь видел всё. Он был неглуп и прекрасно понимал: времена изменились. Это был не каток из их детства, и сегодня он — проигравший по всем статьям.
— Ты ей брат, так знай меру, — бросил Сун Янь.
Одной этой фразой он попал в самую больную точку, в то, что Мэн Яньчэнь был не в силах изменить. Даже его лицо на мгновение дрогнуло.
Но у Сун Яня не было желания унижать побежденного. Бросив эту фразу, он направился к подъезду.
Сделал всего два шага, как сзади раздался голос Мэн Яньчэня:
— У вас с ней нет будущего.
Сун Янь остановился.
— Пока семья не даст согласия, ничего не выйдет, — продолжал Мэн Яньчэнь. — Она не появляется дома уже несколько дней — это попытка сбежать от реальности. Ты что, не видишь?
Сун Янь знал: прошла неделя с того утра, когда Фу Вэньин звонила Сюй Цинь. На выходных Сюй Цинь не приехала в дом Мэнов, сославшись на сверхурочные.
Он едва заметно улыбнулся:
— Не твое дело. Сумею ли я ее удержать — это моя забота.
Он снова двинулся вперед.
— А что потом? Заставишь ее отказаться от всего ради своих прихотей, и будешь доволен? — в голосе Мэн Яньчэня послышалось отвращение. — Сун Янь, а ты достоин ее?
Сун Янь снова замер.
— Спроси себя, достоин ли ты ее? — Мэн Яньчэнь говорил не спеша, с легкой, полной презрения улыбкой. — Посмотри на этот район, посмотри, где она живет. Если бы не она, ты бы даже на порог этого дома не ступил. Ты ведь сам все понимаешь, верно?
Кулаки Сун Яня сжались так, что на руках вздулись вены. Казалось, еще секунда — и он обернется, чтобы разбить ему лицо. Но…
Мэн Яньчэнь чеканил каждое слово:
— Да ты даже человеком за все эти годы не стал. Ты ее не достоин.
Кулаки Сун Яня, застывшие в напряжении, медленно разжались.
— Тебя тогда бросили из-за того, что ты был «неровней». Будь у тебя хоть капля мужской гордости и характера, ты бы лез из кожи вон, чтобы добиться успеха и соответствовать ей. А что теперь? Ха! Я думал, из тебя выйдет хоть что-то путное — переоценил. Посмотри на себя, что у тебя есть? Чего ты хочешь добиться? Чтобы она пошла против всего, что имела раньше? — Мэн Яньчэнь буквально захлебывался ядом. — Да кто ты такой?!
Сун Янь стоял неподвижно несколько секунд, не проронив ни слова.
Затем он развернулся, вернулся, встал напротив Мэн Яньчэня под фонарем и прислонился к столбу. Свет сверху падал прямо на него, оставляя глубокие тени в глазницах.
Он достал из кармана пачку, вытянул сигарету, прикрыл огонек ладонью от ветра и затянулся.
Прищурившись, он посмотрел на Мэн Яньчэня сквозь дым, приподнял руку:
— Будешь?
Мэн Яньчэнь стоял по другую сторону, глядя с ледяным равнодушием, не отвечая.
Сун Янь слегка изогнул губы, но в этой усмешке не было ни капли веселья.
Он спрятал сигареты и зажигалку обратно, еще раз затянулся и спросил:
— Мэн Яньчэнь, а ты ее понимаешь?
— Кроме того, что она чувствительная и молчаливая, ты вообще что-нибудь знаешь? — Сун Янь слабо усмехнулся, но улыбка тут же погасла. — Ты ее совсем не знаешь.
— Я знаю, что в школе ты меня ненавидел, — продолжал он. — Ненавидел за то, что я «испортил» ее: научил пить, курить, драться, ненавидел за то, что «совратил» ее.
Челюсть Мэн Яньчэня сжалась до боли. Спустя столько лет обида всё еще жгла его.
— А правда в том, что в бар она сама меня тянула. Курить не разрешал — она отбирала. При ней я не дрался — она сама искала неприятности. Она хотела играть, хотела сходить с ума, быть дикой, свободной. Ее так долго подавляли, что ее протест стал экстремальным.
Сун Янь откинул голову на столб, глядя в ночное небо. Свет фонаря отражался в его глазах, яркий и острый, как осколки стекла.
Он выпустил долгую струю дыма в ночное небо, и дым осел на его одиноком, измученном лице.
— Но в те времена она хотя бы была живой.
Ночь стала гуще. Мэн Яньчэнь стоял в темноте, бледный как полотно.
Он никогда не видел той «живой» Сюй Цинь, о которой говорил Сун Янь. Неужели это была та незнакомая, теплая девушка, что только что бросилась в его объятия? Неужели она была такой?
— …Так ты спрашиваешь, кто я такой? — Сун Янь опустил взгляд на Мэн Яньчэня. Его глаза, черные как бездна, были полны уверенности. — По тому самому смеху, который ты только что слышал.
Мэн Яньчэнь был настолько раздавлен, что не мог найти слов для возражения.
Да, он отчетливо слышал ее смех — живой, настоящий, который оборвался в ту же секунду, как она увидела его.
Острая, неуправляемая боль пронзила сердце.
— Тогда она хотя бы была человеком. А что теперь? Десять лет прошло, ее загнали так, что в ней не осталось ни капли жизни.
Сун Янь слегка опустил голову, стряхивая пепел с сигареты. Он вспомнил, как она заходила в лифт: ее лицо было бледным и беспомощным, она едва не плакала, но продолжала делать вид, что сохраняет самообладание, боясь даже взглянуть на него. Она боялась сказать ему, что злится или ревнует — боялась, что он разлюбит ее, боялась быть отвергнутой. Это было то же самое выражение, что у ребенка, только попавшего в дом Мэнов: боялась говорить, боялась есть, боялась дышать. Чем больше она ценила обретенное тепло, тем больше боялась его потерять.
Его палец дрогнул, пепел упал и развеялся на ветру.
— Она считала вас самыми близкими людьми, а вы кем ее считали? — тихо спросил он, и в его голосе закипала нестерпимая ярость. — Вы разве не знаете, какой у нее характер? Внешне холодная, безразличная, а на деле — просто трусиха, глубоко чувствующая. Ее так легко сломать, надавив на самое больное. Ваши родные это прекрасно понимали. Как бы она ни маскировалась, внутри она — мягкий пластилин. Но вам плевать, как ее будут гнобить в чужой семье, лишь бы она была удобной пешкой для выгодного брака, лишь бы расчистить путь вашей карьере. Даже если ее задавят до смерти, она не пожалуется ни словом.
Услышав это, Мэн Яньчэнь больше не мог сдерживать ярость и боль:
— Я никогда не использовал ее как инструмент!
— Ты можешь ее защитить?! — парировал Сун Янь. — Ты сам себя защитить не можешь, Мэн Яньчэнь!
Лицо Мэн Яньчэня побелело, он прошептал с надрывом:
— Мои родители не такие ужасные, как ты говоришь. У них свои правила, в которые они верят, — эти правила действительно подавили меня, подавили Цинь. Но она — их дочь, а не пешка… И именно, — он криво усмехнулся, — именно потому, что они считают ее родной дочерью, я не мог…
Не мог совершить то, что родители сочли бы «кровосмешением», чтобы причинить им боль.
Он не мог продолжать. Горечь внутри была безбрежной, лицо исказилось в немом страдании.
Сун Янь молчал, глядя на него. В этот момент он вдруг понял корни всей трагедии между Мэн Яньчэнем и Сюй Цинь, но не проронил ни слова. Боль Мэн Яньчэня достигла предела, и правда могла его просто уничтожить.
— Уходи, — сказал Сун Янь. — Ты и твоя семья — не смейте больше ставить Сюй Цинь в неловкое положение.
Мэн Яньчэнь едва заметно покачал головой, не зная, что именно он отрицает.
После долгого молчания:
— Ты знаешь, что она пьет снотворное? — вдруг тихо спросил Сун Янь. — И антидепрессанты. Ты говоришь, этот район хороший? Да, хороший, — он поднял голову, взглянул на горящие окна высоток. — Мэн Яньчэнь, посмотри вверх. Как ты думаешь, в том состоянии, в котором она была, сколько еще нужно было времени, прежде чем она шагнула бы вниз?
Ночной ветер подул сильнее. Мэн Яньчэнь пошатнулся, словно превратился в тонкий лист бумаги. Его красивое лицо окончательно потеряло остатки красок, остался лишь искаженный ужасом оскал. Он был словно человек, угодивший в самую страшную пучину, из которой нет возврата.
Сун Янь счел, что этого достаточно. Сигарета догорела. Он выпрямился, оторвавшись от столба.
— В твоей семье никто не имеет права говорить мне слово «достоин».
Он бросил окурок и направился к подъезду.
Свет из подъезда отбрасывал его длинную тень, которая быстро исчезла в темноте.
Мэн Яньчэнь остался стоять один на холодном зимнем ветру. Боль? Раскаяние?
Десять лет. Каждую ночь, каждый день он не мог выбраться из этого плена. Но, по крайней мере… по крайней мере, она была жива.
А что будет потом? Как вынести грядущие дни?
Он развернулся и ушел. Когда он спускался по ступеням, его тело снова качнулось.
Шаг за шагом — он уходил все дальше.
На бетонном полу остались крошечные влажные пятна — чьи-то слезы.
Никто их не заметил.
…
Вода в чайнике закипела, забулькала.
Чайник свистел уже довольно долго, прежде чем Сюй Цинь пришла в себя. Она схватила его и налила кипяток в стакан.
Закончив, она еще некоторое время стояла, погруженная в мысли о том, что происходит внизу с этими двумя мужчинами.
Машинально потянулась к стакану, коснулась его стенки — она была обжигающей. Палец дернулся от боли, и только тогда она осознала, что вода — крутой кипяток.
Она долго дула на обожженный палец, но боль не унималась, и она побежала под холодную воду.
В этот момент раздался дверной звонок.
Сюй Цинь вздрогнула, закрыла кран и бросилась к двери. Хотела было открыть, но замялась, заглянула в глазок — Сун Янь.
Она с облегчением выдохнула и распахнула дверь. Как только увидела его, дыхание перехватило.
Сун Янь молча посмотрел на нее — лицо было совершенно нечитаемым. Он вошел.
Сюй Цинь не могла угадать его мыслей и невольно задрожала.
Он, не говоря ни слова, закрыл за собой дверь.
Она прошептала:
— Вы… вы не дрались?
Сун Янь обернулся к ней. Положив руку на дверную ручку, он снова распахнул только что закрытую дверь и кивнул подбородком наружу:
— Иди. Иди вниз, к нему.
Сюй Цинь охватил ужас. Она бросилась к двери и с силой захлопнула ее.
Стоило ей обернуться, как Сун Янь уже настиг ее, прижав к дверной панели.
Она оказалась зажата между ним и дверью, перехватив дыхание. Подняв глаза, увидела его темные, горящие зрачки.
Сюй Цинь не решалась злить его. Она осторожно протянула руку, чтобы коснуться его лица. Как только пальцы коснулись щеки, он схватил ее за запястье и с силой впечатал в дверь.
Она не успела даже вскрикнуть, как его свободная рука расстегнула ее брюки.
Его пальцы больно сжали ее бедро. Она почувствовала, как по телу пробежала волна электрического разряда, тихо вскрикнула, невольно поднялась на цыпочки и запрокинула голову.
— Обозналась, да? — прошептал он ей на ухо, голос был низким и угрожающим. — Жить надоело?
Добавить комментарий