«Сун Янь, давай помиримся».
Сюй Цинь проснулась посреди ночи: эти слова она произнесла во сне.
Наяву она когда-то испытала короткую панику из-за того, что они случайно сорвались с ее губ. Если бы он согласился, что бы она делала дальше?
Осмелилась бы рассказать родителям? Нет.
Смогли бы они сбежать куда-то далеко? Вряд ли.
Она прекрасно понимала, что это невозможно, но в тот день вела себя как безумная. Как утопающий, который хочет лишь вцепиться в этот кусок дрейфующего дерева — в надежде, что он вытянет ее из ее мертвой, иссохшей жизни.
А если бы он ее вытянул — смогла бы она по-настоящему отказаться от своей так называемой прежней жизни и порвать с семьей?
Сюй Цинь прекрасно знала ответ.
Поэтому, когда он отверг ее, кроме боли и отчаяния, в ней промелькнула крошечная искра облегчения и безопасности — от того, что ей не придется ничего менять.
Она всегда разрывалась от этих противоречий. Она никогда не была в себе уверена.
В ночной тишине она подумала о том, каким жалким и уродливым, должно быть, было ее лицо в тот момент. Сун Янь наверняка разглядел эту уродливую правду под ее маской. Отсюда его отвращение и презрение. Отсюда и нежелание мириться, и то, как он ушел, ни разу не оглянувшись.
Три часа ночи. Сюй Цинь сидела на кровати, чувствуя, как по рукам пробегает холодок. Окно было открыто, и ночной ветер дул слишком ледяным.
Погода на севере всегда менялась внезапно, не давая времени подготовиться.
Осень уже давно наступила. Иначе откуда бы взяться такому холоду по ночам?
На самом деле Сюй Цинь была коренной южанкой. Первые десять лет своей жизни она провела в городе Лянши, в краю рек и озер.
С самого детства она была очень красивой. У нее были прекрасные волосы — тонкие, мягкие, от природы с льняным оттенком, словно окрашенные или как у иностранки. В те времена, когда мода на крашеные волосы только зарождалась, это вызывало жгучую зависть у одноклассниц.
Но еще больше они завидовали ее происхождению. Дочь мэра — звучит так внушительно! Дочь известного скульптора — звучит так романтично!
С пеленок она жила в роскошной вилле, слушала симфоническую музыку, рассматривала картины эпохи Возрождения, училась играть на фортепиано и скрипке, путешествовала по всему миру. Она была настоящей баловнем судьбы.
Но однажды эта прекрасная жизнь внезапно сгнила изнутри.
Родители перестали любить друг друга. Дни и ночи напролет они скандалили.
Мама срывалась на крик:
— Лжец! Лжец! Я донесу на тебя!
Папа грубо рычал в ответ:
— Не можешь так жить — давай разведемся! Что тебе вообще нужно?!
Сюй Цинь не знала, в чем папа обманул маму, и не понимала, чего именно мама хотела. И прежде чем эти вопросы нашли свои ответы, одной глубокой ночью мама подожгла их счастливый дом, сгорев заживо вместе с мужем, которого когда-то безумно любила.
Возможно, она хотела сжечь и плод их когда-то взаимной любви — Сюй Цинь.
Но Сюй Цинь спасли и отправили в приют. По городу и в школе поползли грязные слухи. Окружающие стали смотреть на нее иначе — со злорадством и издевкой.
Воспитательницы и дети в приюте не любили ее, а за спиной превращали трагедию ее родителей в повод для шуток. Иногда она, срываясь на крик, бросалась в драку, за что воспитательницы наказывали ее: заставляли стоять в углу, поручали самую грязную работу, морили голодом и лишали сна.
Одноклассники в школе тоже издевались:
— Сюй Цинь, а почему за тобой больше не приезжает та крутая машина?
— Сюй Цинь, а где твои куклы Барби?
— Сюй Цинь, почему ты больше не носишь ботинки из телячьей кожи?
Они придумывали про ее родителей издевательские песенки, ходили за ней по пятам и пели их, дергали за волосы и ставили подножки, роняя на землю.
Она становилась все более замкнутой, все больше превращаясь в невидимку.
Так продолжалось до тех пор, пока однажды не появились Мэн Хуайцзинь, сослуживец ее отца, и его жена Фу Вэньин.
— Цинь-цинь, мы приехали забрать тебя домой, — сказали они.
Двенадцатилетний Мэн Яньчэнь протянул ей руку и улыбнулся так тепло, словно само солнце:
— Цинь-цинь, я твой старший брат.
Так в десять лет Сюй Цинь переехала на далекий север.
Мэн Хуайцзинь относился к Сюй Цинь как к родной дочери и баловал ее безмерно. Как он сам говорил, в этой жизни им суждено было стать отцом и дочерью. Сюй Цинь полюбила приемного отца так же сильно, как родного.
Приемная мать, Фу Вэньин, тоже окружала ее заботой. Однако по мере того как Сюй Цинь вливалась в семью, внимание Фу Вэньин стало все больше привлекать общение между названными братом и сестрой.
В первые годы жизни Сюй Цинь в доме семьи Мэн Хуайцзинь много работал и редко бывал дома. Фу Вэньин же, женщина от природы гордая, строгая и возводящая правила в абсолют, неизбежно начала жестко воспитывать Сюй Цинь, которая еще не знала порядков их дома.
Сюй Цинь жила в постоянном страхе. Она боялась чем-то не угодить Фу Вэньин, боялась, что ее выгонят и вернут в приют. Она боялась разговаривать, боялась выходить из своей комнаты.
И Мэн Яньчэнь просто сидел с ней. Он часами наблюдал, как она вырезает фигурки из дерева — и так проходили целые дни.
Она боялась издать хоть звук, чтобы не потревожить Фу Вэньин. Тогда Мэн Яньчэнь бегал вверх-вниз по лестнице, хлопал дверями и устраивал страшный грохот, за что нередко получал нагоняй от матери.
Она боялась капризничать за едой, боялась выбирать то, что нравится, и даже боялась есть досыта, опасаясь, что Фу Вэньин сочтет ее обузой. Тогда Мэн Яньчэнь тайно водил ее в кафе и к уличным торговцам, где они наедались так, что животы становились круглыми, а потом тщательно вытирали жир с губ, прежде чем вернуться домой.
Ей часто снились кошмары: крики горящих заживо родителей, издевательства и насмешки в приюте. Когда она не могла уснуть от страха, Мэн Яньчэнь сидел рядом, рисовал с ней и рассказывал сказки.
Постепенно дети превратились в юношу и девушку.
Хотя они были невероятно близки и любили друг друга как родные, они не были кровными родственниками. Как мать, Фу Вэньин не могла не переживать, что однажды они могут переступить черту.
И в один прекрасный день она объявила, что хочет официально оформить удочерение: сменить Сюй Цинь фамилию на Мэн и вписать ее в домовую книгу как родную дочь.
Сюй Цинь наотрез отказалась. Сидя за обеденным столом, она плакала и говорила, что хоть и любит папу Мэна, но хочет носить фамилию своего родного отца.
Мэн Хуайцзиню стало ее жаль, и он предложил не менять фамилию. Он сказал, что фамилия — это всего лишь слово, и даже оставаясь Сюй Цинь, она на всю жизнь останется его дочерью.
Но Фу Вэньин проявила в этом вопросе несгибаемое упрямство.
В конце концов Сюй Цинь согласилась — уговорил ее Мэн Яньчэнь.
Спустя месяц, перед переходом в старшую школу, Сюй Цинь внезапно попросила отправить ее в школу-интернат. Фу Вэньин согласилась.
Это была новая школа и первый в ее жизни опыт жизни в общежитии. Все ее соседки по комнате учились в этой же школе с младших классов и были хорошо знакомы друг с другом.
Опасаясь, что Сюй Цинь будут обижать, Мэн Хуайцзинь привез ее в общежитие всей семьей, а Мэн Яньчэнь накупил кучу сладостей, чтобы задобрить ее соседок.
Но это мало помогло.
Сюй Цинь была неразговорчивой, на ее лице редко отражались эмоции. Соседки по комнате, напротив, были шумными и веселыми, и вполне естественно сочли ее странной и нелюдимой.
Когда родные уехали, девочки сгрудились вокруг одной из них, рассматривая кассетный плеер Sony. Они наперебой расспрашивали, какие классные песни есть на кассете, и просили включить послушать.
Одна девочка дружелюбно окликнула Сюй Цинь:
— Мэн Цинь…
Но, повернув голову, она увидела на ее кровати CD-плеер винно-красного цвета и ахнула:
— Ого! Таких плееров у нас в стране вообще не продают! Боже, этот красный цвет вживую даже круче, чем в журнале!
Еще две девочки вытянули шеи:
— А можно послушать?
Сюй Цинь слегка кивнула.
— Ой, а почему тут сплошная классика?
— Ну и ладно, пусть будет классика. Приобщимся к высокому.
Три девочки с восторгом разглядывали диски, а Сюй Цинь, не отрываясь, наблюдала за их радостными лицами.
— Мэн Цинь, твоя семья, наверное, очень богатая?
Сюй Цинь покачала головой:
— Просто папа ничего для меня не жалеет.
— А тот высокий красивый парень, который только что был — это твой брат?
Сюй Цинь промолчала, опустив голову и поправляя диски, которые разворошили девочки.
— Не познакомишь нас? Он как раз в моем вкусе!
Сюй Цинь покачала головой.
— А почему нет? Чего ты жадничаешь? — не унималась соседка.
Сюй Цинь подняла голову и совершенно серьезно ответила:
— Ты ему не понравишься.
Девочка опешила. Вся комната удивленно уставилась на Сюй Цинь.
— Ты чего?
— И правда, так говорить — это уже чересчур.
— Я же просто пошутила. Не хочешь знакомить — не надо, зачем грубить?
Сюй Цинь крепко сжала в руках футляр от диска и ответила им молчанием.
— Даже не извинилась. Какая грубиянка.
Так процесс адаптации, едва начавшись, рухнул в ледяную пропасть.
Свой первый ужин в новой школе Сюй Цинь ела в одиночестве в столовой.
В первый учебный день она так же одиноко сидела в углу класса. Вокруг все радовались встрече со старыми друзьями, и на новенькую, перешедшую из другого района, никто не обращал внимания.
Классный руководитель по фамилии Лу попросил всех по очереди представиться и разрешил задавать друг другу вопросы.
Пятнадцати-шестнадцатилетние подростки — народ шумный, а учитывая, что все друг друга знали, вопросы сыпались самые разные: нелепые, дурацкие и каверзные.
Кто-то припомнил, как в средней школе кто-то по ошибке зашел в мужской туалет. Кто-то вспомнил, как на спортивных соревнованиях кого-то отшили после признания в любви. На свет вытащили все неловкие истории, и класс заливался хохотом.
Прошумели весь урок. Когда прозвенел звонок, учитель Лу спросил:
— Все представились? Тогда урок окон…
— Старина Лу! — раздался с задних парт ленивый, нагловатый мужской голос. — Вон та малявка еще не представилась.
«Малявка» Сюй Цинь медленно обернулась. На самом последнем ряду сидел высокий парень: школьная куртка расстегнута, одна нога закинута на стул. Слегка склонив голову, он лениво указывал на нее указательным пальцем правой руки.
Смех в классе мгновенно стих. Все взгляды, проследив за его пальцем, сфокусировались на ней.
Сюй Цинь спокойно смотрела на него. На его лице тоже не было никаких эмоций, но его взгляд был таким же, как у нее — прямым и изучающим.
Учителю Лу стало ужасно неловко, и он попросил Сюй Цинь выйти к доске.
Она не волновалась и не радовалась. Совершенно ровным, лишенным интонаций голосом она сказала:
— Всем привет. Я Мэн Цинь.
Она произнесла ровно одно предложение. В классе повисла гробовая тишина.
Учитель Лу попытался подбодрить ее сказать еще хоть что-то:
— Мэн Цинь, расскажи всем, какие у тебя увлечения?
Сюй Цинь покачала головой:
— Никаких.
Учитель Лу посмотрел на класс:
— Что ж, тогда переходим к вопросам. Ребята, хотите о чем-нибудь спросить?
Тишина. Муха пролетит — будет слышно.
О чем можно спрашивать человека, о котором ничего неизвестно?
И тут с задней парты снова раздался голос того парня:
— А какие именно иероглифы в твоем имени «Мэн Цинь»?
— «Мэн» из иероглифов «сын» и «сосуд»*. «Цинь» с ключом «вода» и иероглифом «сердце». (Прим.: традиционный способ объяснения написания иероглифов).
— Какая послушная девочка, — усмехнулся парень. Челка наполовину закрывала его глаза, в которых отражался свет потолочных ламп. Белый свет переливался в его зрачках, как блики на воде.
— Брат Янь опять за девчонками ухлестывает!
Парни в классе дружно загоготали.
— Сун Янь! — одернул его учитель Лу.
Тут кто-то вспомнил:
— А Сун Янь тоже не представлялся!
Поднялся гвалт. По всему было видно, что этот Сун Янь — тот самый популярный школьный хулиган, любимец публики.
Сун Янь даже не сдвинулся с места:
— Да мы и так все друг друга знаем, чего тут распинаться. Старина Лу, урок окончен! — С этими словами он встал и направился к выходу.
По классу прокатилась волна возмущенного гула:
— А как же вопросы?!
Парень, сидевший через проход от Сюй Цинь, громко крикнул:
— В прошлом году родители Цзо Ли — ну той, которая залетела и отчислилась — пришли разбираться в школу. И шестеро парней из нашего класса смылись с уроков! Колись, где ты был в тот день?!
— К твоей мамке ходил, — бросил на ходу Сун Янь.
Его хриплый, ломающийся подростковый голос прозвучал прямо над головой Сюй Цинь.
Он вышел из класса, оставив в памяти Сюй Цинь лишь свою вальяжную, небрежную спину.
Сюй Цинь была уверена, что у нее с Сун Янем нет и не может быть ничего общего. Она методично ходила на уроки, после занятий возвращалась в общежитие, все делала в одиночестве. Как одинокий призрак, блуждающий по коридорам школы.
А Сун Янь? Куда бы он ни пошел, его всегда окружала толпа друзей. Парни, девчонки — все вились вокруг него. Если он был в классе, там стоял невообразимый шум.
Но он редко там бывал. Он прогуливал уроки, сбегал со школы, курил, дрался — целыми днями его было не сыскать.
Но в те выходные, после уроков, совершенно без предупреждения Сун Янь преградил Сюй Цинь путь и заявил, что она ему приглянулась. Они простояли друг напротив друга больше часа, и в итоге отступил Сун Янь.
Он был жутко недоволен. Достал сигарету, прикурил и курил в полном молчании. Только докурив, он обернулся к Сюй Цинь с таким видом, словно говорил: «Ну ты и упрямая дура».
Но, глядя на нее, он вдруг едва заметно улыбнулся, потрепал ее по макушке и сказал:
— Иди давай.
Сюй Цинь тут же зашагала прочь, и, проходя мимо него, услышала:
— До следующей недели.
То, что он позволил ей уйти домой, вовсе не означало, что он от нее отступился.
«До следующей недели, Мэн Цинь», — сказал Сун Янь.
Вернувшись домой, Сюй Цинь вела себя как обычно. Сказала лишь, что немного задержалась по дороге, и ни словом не обмолвилась о том, что к ней приставал какой-то Сун Янь.
Но в понедельник Сун Янь в школе так и не появился.
Добавить комментарий